Апельсины и Васильки

Так тепло… — Чудо мое, а ты слышал когда-нибудь историю об ангелах, упавших с неба? — папа улыбнулся, присев на стул около моей кровати. Я всегда любил его улыбку. Казалось, больше всего на свете. Больше длинных пшенично-русых волос до самого пояса, и больших карих глаз со смешинкой, и бледного носа, усыпанного веснушками, и колец с разноцветными каменьями. Даже — и кто бы подумал! — длинных пальцев музыканта, сейчас уверенно расплетавших хитрую конструкцию из косичек на затылке. Больше мудрого взгляда, выражавшего собой, казалось, все знания Вселенной. Такая трогательная и милая, улыбка светилась подобно Солнцу и ощутимо окутывала теплом. Так и хотелось броситься обнимать, прижиматься носом к волосам и вдыхать их чистый приятный запах. Но папе не понравится. Он выглядел таким усталым, почти валился со стула. Я… не мог напрягать его еще больше. — Нет, — не узнал своего голоса. Такой писклявый и непривычный, как будто я больной. Дотронулся с ужасом до своих губ. Впрочем, наваждение прошло в ту же секунду: все с моим голосом нормально. Чего это я так всполошился? — Натти, сладкий, все хорошо? — кивнул и убрал ладонь под одеяло. От греха подальше. — Тогда слушай внимательно и засыпай. Я снова мотнул головой и посмотрел на папу. Так вышло, что я не мог заснуть, если он мне не рассказывал чего-то перед сном. Страшно боялся темноты, а при свете свечек провалиться в сон без чужого голоса не представлялось возможным. Мне было за то, конечно, стыдно, но что-то с этим решить, увы, не мог. Я пытался как-то справиться, но… То шорох, то скрип, то проскользнувшая по стене тень — все в темноте внушало мне страх. Такой, что со всех ног несся к родителям и ночевал у них. Рядом с кем-то мрак не посмел бы мне навредить. По крайней мере, мне в это хотелось верить. Пока догадки подтверждались. В конце концов, невидимые ночные существа еще ни разу не дотронулись до меня, когда я спал под боком у отца. — Ангелы — это точно такие же существа, как и мы, только живущие высоко-высоко, на облаках. И с большущими крыльями за спиной, — папа начинал вкрадчиво, спокойно, почти по-сказочному. Такой милый и медленный голос! От него я всегда расслаблялся и буквально через пять минут после начала истории засыпал. —Они могут летать над землей, как птицы, а поэтому никто из нас их практически не замечает. Но вот за нами ангелы очень хорошо следят. Однако же, если когда-то давно ангелов было столько, что им не хватало для всех облаков, то сейчас их осталось не так уж много. Самые сильные и стойкие. Ведь я же говорил, что ангелы — точная копия людей. Так же пьют, едят и влюбляются. Но мало кому повезло влюбиться в своего собрата. Всех, так или иначе, привлекали люди. Так привлекали, что те спускались с небес и больше никогда туда не возвращались. И всегда, когда ангелы летели прочь, их глаза ярко-ярко светились, как звезды. Поэтому когда на фоне ночного неба видна яркая вспышка и красивейший звездопад, это может значить только одно. Ангелы падают с неба. — И ты… такой же? — а вот это меня заставило не на шутку испугаться. Для меня… слишком простые слова. И говорил я их не в шутку, а так серьезно, как будто верил. Но я не верю в ангелов. Я верю в богов. И в этот раз ступор и ужас проходили не так быстро. Перед глазами на несколько минут встала темнота, иногда озаряемая молнией. За белесой полосой виднелась кровать. Но не моя. Попытался подойти ближе, осмотреть, но провалившееся сознание вновь вернулось в тело. Я посмотрел перед собой, наконец, осмысленно. Папа обеспокоенно сидел и держал меня за руку. Нижняя пухлая губа дрожала. Нет-нет, только не плачь, не хочу… — Папа! — Чудо мое, давай завтра к нам придет доктор? — я видел, как он волновался. — Они страшные, — один раз — случайность, два — совпадение, а три — уже закономерность. И это пугало до радужных вспышек в глазах. Что со мной произошло? Вгляделся внимательней в свои руки. Какие-то… непонятно. Не могу сосредоточиться. Папа тоже перед глазами расплывался, а еще его глаза… Все время обращены куда-то еще, но только не на меня. Я приподнялся на локтях и внимательно поглядел на него. И точно. Меня осенило. Показал пальцем и закричал: — У тебя голубые глаза! Резко картина передо мной поплыла, наполнилась черными, мрачными оттенками. Кровать как будто вырвали из-под меня. Стоял на ногах и только смотрел вперед, не соображая, что происходило вокруг. Кружились тени, лунный свет, крики ворон. С каждой секундой вихрь все темнел и темнел, пока не стал настолько черным, что даже поглощал собою свет. Однако мне не было страшно. Воспринималось, как что-то обыденное, а не ужасное, заставляющее в жилах стыть кровь. Потом и вовсе потихоньку начинало светлеть. Небо из черного становилось голубым, лучики солнца показывались на горизонте. От окна перевел взгляд вбок. Та самая кровать, которую я видел в свете молнии. Такие же резные ножки, такое же заляпанное чем-то желтым покрывало. Подошел поближе. Сердце бешено застучало в груди. Я знал, что сейчас произойдет что-то ужасное. Не хотелось идти, но ноги будто двигались сами. Лоб покрывался холодной испариной. Только не вперед! Не дальше!.. И послушало бы меня тело. Хотя шаги делало медленней. Растягивая и без того болезненную интригу. Так сложно дышать… Но я шел, не в силах остановиться. Пока земля не ушла у меня из-под пят. — Нет! Нет! Нет! Ну почему опять?! — неужели это повторяется? Опять они умирают прямо на моих глазах… Стойте-ка, почему опять? Этого не могло быть раньше… А будто дежавю. Ну нет! Один раз — случайность, два — совпадение, три — закономерность, а четыре — уже психбольница. Схватился на руку лежащего передо мной отца. Сжал крепко-крепко, как будто сейчас она ускользнет из моих пальцев. Но это не помогло. Во мгновение кости, мясо и кожа рассыпались в сереющий прах, скользящий сквозь, как песок. От этого зрелища чуть не выворачивало наизнанку. И чувствовал, как падаю. В непреодолимую пропасть. И тут Натан проснулся. Грудь его тяжело вздымалась, от боли хрипели ребра. Такая тяжесть… Словно всю ночь на нем кто-то сидел и не давал дышать. Невыносимо. Руки и ноги все еще тряслись. Глаза хоть и были сухие, но щипали. Впрочем, кое-как поднявшись, он запустил себе в волосы пальцы, подбирая мокрую челку. Сердце куда-то свалилось, его ритм отдавался аж в животе. Голова шла кругом. Омега еле находил в себе силы успокоиться, не то что сказать что-нибудь. Однако выговорил, еле шевеля опухшим языком: — Теперь я… все понял. *** Настроение испортилось на весь оставшийся день, омега был в этом безоговорочно уверен. Перед глазами то вставали улыбающиеся родители, то горькое утро, то взрослые, столпившиеся вокруг их кровати, то следователи, а затем — первый день в приюте и его с директором разговор: «Отныне ты одиночка. Нищий и бездомный». «Бедняк, голодранец. Без семьи, роду и племени. Один-единственный на всем белом свете», — вечно он повторял про себя, чтобы хоть как-то отвлечься и убежать от прошлого. Нат настолько сильно вбил это себе в голову и старался забыть былое, что из памяти как будто стерлось, что он не был всю жизнь из низов. Омега жил с родителями в столице в уютной квартире, в детстве на лето переезжали в усадьбу, которую сейчас, наверное, продали, были даже парочка слуг и гувернер. Вечером частенько родители куда-то уходили и возвращались как раз к моменту, когда их маленький омежка должен был ложиться спать. Они выходили из дома в новеньких и красивых нарядах, причем всегда разных. Теперь Натан понимал, что родителей приглашали на балы. А еще папины длинные волосы… Бедняки не отращивали себе таких никогда. И как он только мог забыть их чистый, почти золотой блеск, как мог забыть горький запах трав? Как упустил из виду перстни собственного отца? Нет-нет, не простые кольца, а с драгоценными камнями. Разве может нищий позволить себе такие украшения? Ему же казалось, что его жизнь была жестока и беспощадна, родители сдохли от белой горячки, а нашли их в сточной канаве. По крайней мере, себя в этом Натан убеждал день ото дня, пока не поверил. Тогда и кошмары ушли. Но, как видно, до поры до времени. Теперь кусочки пазла сложились, загадка, день ото дня мучившая, наконец, разрешилась. Он понимал, почему тогда, семь лет назад, он завидовал таким же, казалось бы, детям, как и он сам. Сложись все по-другому, он не стоял бы там как маленький человек, которого отказывается признавать мир. У него была бы другая жизнь. Он бы любил себя, нежели ненавидел. Это была бы точно другая жизнь. Жизнь не лишнего человека. Вы когда-нибудь слышали о ложных воспоминаниях? Ситуации, которые вообразил себе человек, становятся его реальностью, а настоящие воспоминания стираются и уходят прочь. Он вполне способен дополнить свою память. Мозг этому только рад и с энтузиазмом впитывает описания событий, как губка. Человек сам рад обманываться. Иногда не хочется помнить грусть и печаль. С ходом времени углы страшных воспоминаний не только сглаживаются, но и иногда картинки затуманиваются настолько, что человек способен увидеть в своей голове все, что только заблагорассудится. Очевидно, директор знал об этой технике, раз подтолкнул своего воспитанника к ее использованию. Из лучших убеждений или нет — Натан не имел понятия. Впрочем, он был почти уверен в том, что старик просто играл с ним. Он вообще любил наблюдать за людьми, манипулировать их чувствами, «играться», а потом выбрасывать. Чаще всего, после того, как эти люди вставали перед ним, сломленные, на колени и плакали. Возможно, поэтому директор так долго его и использовал в качестве своей игрушки. Ведь омега еще ни разу не падал перед кем-либо, покорно склонив голову. Хотя кого он обманывает? Сам же, сам во всем виноват. Нечего валить на кого-то чужого собственную вину. На душе было мерзко и тошно. Внутренности затопило в грязи и дерьме. Столько лет прошло, а он до сих пор вспоминал прошедшее с горестью того маленького ребенка, которым был. Со страшной обидой, за которую себя же и ругал. Все ведь могло пойти по-другому, будь его родители живы. Он понимал и не понимал одновременно, что они невиновны в собственной смерти, но лишь их недоброжелатели. За его спиной следователи как-то шептались, что обнаружили в стаканах мышьяк и это точно как-то связано с их должниками. Однако отчего-то воспаленному сознанию мелкого казалось, что его любимые родители совершили банальное самоубийство. И, конечно, из-за него. Гнусного неулыбчивого ребенка, который только и делал, что все портил. Который не мог хоть на секунду успокоиться и вести себя прилично. Который был слишком прямолинеен и не умел держать за зубами язык. Вообще воплощал в себе самые ужасные черты, которые только встречаются у людей. Сейчас, конечно, ясно, что его родители не могли быть настолько глупы, чтобы совершить двойное самоубийство из-за собственного ребенка. Тогда же он настолько ненавидел себя и так жалел, что думал всякий вздор и страдал. Даже отказался называться полным именем, которым дома только и называли. Так к нему пресловутое «Натан» и приклеилось. Что теперь никак не отлипнет. Во время таких горестных размышлений вдруг захотелось перерыть архивы и узнать, а кем он был на самом деле. Это могло быть достаточно трудно. Документы в стране на детей оформляли поздно, поэтому официально Натан утратил свою фамилию, которую заменили на Лефевр. Обычно со всеми сиротскими так поступали, как будто хотели лишний раз подчеркнуть, что отныне они одиноки. Само собой, он знал только родительские имена — Эраст (правда, папу так называл только кто-то из слуг) и Бэзил. Впрочем, и с таким багажом знаний стоило попробовать. Конечно, его самого никто не пустит к архивам, но вот кого-то можно будет уговорить… Например, Альберта. Да, лучшей кандидатуры ему было не найти. Правда, что не слишком хорошо, придется ему все рассказать, раскрыть, так сказать, душу. Если бы это был кто-то другой, омега бы точно не пошел на подобный риск. Но здесь… ему и так самому хотелось все выдать. А тут такой повод! Хоть парень старался думать, что он это делает не из-за своих желаний, а потому что так нужно. Ну и ладно, пусть думает себе все, что только приходит в голову. Однако судьба внесла свои коррективы в его планы. Только омега собирался выходить из комнаты, как постучали и ворвались внутрь. Слуга робко поклонился и, вручив бумагу, со скоростью ветра удалился. Натан удивленно поглядел бедняге вслед и открыл письмо. Его приглашают свидетельствовать в суде. Против директора. — Помяни волка, а волк из колка. И что же Вы такого натворили, мой друг? Вчитался. Собирались судить за жестокое обращение с несовершеннолетними и хищение денежных средств в особо крупных размерах. Натан усмехнулся. Очевидно, за старика взялись, когда омега рассказал обо всем новой семье. А затем, верно, и про деньги всплыло… Поэтому ему точно достанется по всей строгости — лет пятнадцать-двадцать на каторге в дальних районах Лиадора. И хочется вроде сказать: «Поделом!», да Нат не был никогда на директоре в обиде. Подозревал, что он та еще сволочь и успел отыграться и на омеге, но особенно не обращал внимания. Вместо того, чтобы потирать ручки в предвкушении наказания для этого беты, Натан начал разрабатывать коварный план. Зачем просить у кого-то смотреть архивы, если все можно спросить вот этого человечка? Напрямую? Сыграть на эмоциях, сказать охранникам, что «хочется посмотреть этому уроду в глаза и высказать все, что я о нем думаю». Думаете, не пустят? Нет, он, конечно, не красавчик и не смахивает на сентиментального омегу, но жениха принца Альберта уже видела вся страна. Ради благосклонности императорской семьи люди были готовы пойти на многое. И Натаниэль улыбнулся сам себе, прежде чем положить повестку в стол и уйти. Заседание состоится только через несколько дней, так что пока можно было не переживать. Омегу настолько захватила мысль об истинном происхождении, что грусть ушла, а он даже не задумался, почему его не позвали на допрос перед этим самым судом. А ведь очевидно, что никто не хотел и подпускать юное создание к «негодяю». К тому же вы не думаете, что доверенные императора бы не стали выяснять, кем были родители Натана? Как бы не так. Да и по-другому и быть не могло, но что-то сам омега это из виду упустил. Любил, что ли, искать приключений на свою пять точку? — Сложностей возникнуть не должно. — Каких сложностей? — за его спиной возник Альберт. Как всегда, в самый неподходящий момент и до жути бесшумно. — Урод! Может, не будешь так резко возникать у меня за спиной? Иначе никаких нервов не хватит. — Не буду. Так что за сложности? — «И чего придрался? Ну сложности, да, что дальше? Только если… Сукин сын! он знает о повестке! Вот собака! Возможно, он это дело сам и продвигал. Кто ж станет кого-то судить за жестокое обращение с несовершеннолетними? Император, мне кажется, мог и не дать делу ход. А вот с подачи Альберта — вполне… Боги, ну за что?» — Да так. На днях свидетельствовать буду, — буркнул Натан недовольно. Ему совсем не хотелось, чтобы альфа так много о нем знал. А ведь, очевидно, знал еще больше. И вот точно ждал, что Натан что-то будет у него выяснять. Омега чуял это желание за версту. Некоторые люди не умеют такое скрывать. Вот и принц — тоже. Пальцы и коленки подрагивают, на лице странное выражение глаз. — Если ты не хочешь там быть, я мог бы… — Спасибо. Сам как-нибудь, — вот только начало казаться, что его окружают нормальные люди, как опять дикое раздражение внутри. Будь омега в адекватном состоянии, может, и понял бы, что Альберт все это делал ради него же. Но люди имеют свойство не понимать. И винить других во всех грехах. Последняя фраза подействовала на альфу отрезвляюще, а посему он ушел, пожелав что-то «на удачу». Натан вздохнул. Он думал, что оно к лучшему, но неприятно кольнуло в груди. Отчего бы? Душа, верно, завыла. Их с Альбертом отношения и так регрессировали, опустились ниже пола. После того, что было в течку… Как Нат мог так легко пренебречь всеми своими убеждениями? Где хваленая выдержка, подевалась куда? Почему в этот раз не смог удержаться… Еще и по этой причине он так резко отдалился от Альберта. Такое не должно больше повториться. Он же его все-таки… ненавидит? *** Как и ожидалось, ему разрешили поговорить с подсудимым. Пятнадцать минут, но и того хватит с лихвой. Директора содержали в маленькой камере с кроватью, столом и двумя стульями в ней. В общем-то, бывшей комнате для допросов, приспособленной для заключенного. Очевидно, последние несколько дней с ним кто только не беседовал. Правда, вряд ли кто-то еще, кроме Натана, хотел с ним поговорить за несколько часов до процесса. Поэтому, думалось омеге, бета удивится. И действительно: глаза его расширились, а потрескавшиеся губы расплылись в улыбке. Впрочем, и Нат поразился: лицо старика стало совсем худым, морщинистым, щеки впали, больше половины головы побелело, над глазами кустились длинные брови. Над вид лет восемьдесят, а ведь ему шел только пятый десяток! От своего удивления Натан даже дотронулся до чужого лица и тут же одернул руку, услышав: — Не ожидал. — Так вышло, — пояснил Нат, машинально двигая губами. Сел на стул и, положив на стол руки, продолжил: — У меня вопрос. Кем были мои родители? Вы это должны знать лучше, чем кто-либо еще. — Я расскажу. Но начну издалека. Сколько у нас времени? — Уже около тринадцати минут. — Успеется, — бета кивнул. — Я расскажу тебе все, что знаю и чего ты, возможно, не хочешь знать. Обещаешь ли ты внимательно слушать? — Обещаю, — и только после сказанного он понял, как влип. Кто тянул его за язык? Единственное, что ему нужно было узнать, — происхождение. Зачем больше? Да и… пугало это «чего ты не хочешь знать». Но взыграло в нем любопытство. Учителя всегда хвалили за него. Однако иногда оно только мешает. И омега вздохнул, но все же кивнул в такт своим словам. — Но зачем? — Я… скажу об этом чуть позже. А пока история, — бета вновь улыбнулся, но горше обычного, и начал: — Я был давним другом твоих родителей. Больше того, я, кажется, влюбился в твоего отца без памяти. Его запах, одежда, лицо, характер — меня завораживало в нем все без остатка. Но он то ли не понимал, то ли не хотел принимать моих чувств. А потом женился на своем Истинном. И хотел бы им помешать, но даже я не в силах разлучить истинную пару. Поэтому решил оставить свои чувства в прошлом, хотя получалось это далеко не всегда. Бэзил и Эраст так же, как и я, были новыми дворянами. У них было общее дело по выработке угля, а я же заведовал некоторыми игорными домами. А через несколько лет у них родился сын. Натаниэль Энтони Самрайз. Тогда я продал с аукциона практически все свое состояние. На полученные деньги начал строительство сиротского дома. Бэзил удивился такой резкой перемене во мне, но поддержал. А Эраст сразу что-то заподозрил. Проницательный был парень, а ты — весь в него. Был его миниатюрной копией. Я даже завидовал. Все еще без памяти любил твоего отца, тебя и очень хотел, чтобы ты был моим ребенком и ничьим больше. И все же одно время я подавлял это желание. Пока не повздорил с семейством. В голову мне стукнуло, что я должен непременно спасти малыша из лап этих людей и самостоятельно воспитать. Так и родился коварный план. Я решил уступить и примириться с ними. Даже омега, кажется, оттаял. Они пригласили меня на ужин. Одно время мы просто разговаривали, а после, когда двое вышли на испуганный крик малыша, я подсыпал им в бокалы с игристым вином мышьяк. Но вскорости я ушел, так и не заметив положительного результата. Решил ждать до утра, — с каждым словом директора Натан бледнел и все больше сжимал пальцами края столешницы. Перед ним сидел отравитель его родителей. Так и хотелось набить ему морду. Да только бы судья этого не одобрил. — А на следующий день я забрал мальчика себе. Так хотел воспитывать его, с ним жить… Но не построй я тот приют, так бы родственники Бэзила забрали его у меня. Впрочем, мне повезло. Я неплохо подделывал почерк твоего отца, поэтому без труда написал за него расписку с подписью. Якобы он желал, чтобы его сын был отдан в сиротский дом. Его братьям ничего не оставалось, кроме как уступить. Так омега из рода Самрайзов стал Лефевром, по фамилии моего двоюродного брата. И хотя другие думали о вас только как об однофамильцах, мне это грело душу. Я любил тебя, Натаниэль. И даже приют продал только ради того, чтобы уберечь тебя от беды. В последнее Самрайзы начали на меня охоту… Я хотел тебя найти после, беспокоился, но… Я рад, что ты оказался в надежных руках. и сейчас мне ничего уже не жаль. Он кончил. Руки Натана тряслись, глаза наполнились злостью. — Вот же страсти!.. Что же это такая за любовь? Лишили меня собственных родителей ради своих целей, а в итоге попросту разрушили мою жизнь. Я же… Как же это паршиво! Я знал, конечно, что вы та еще сволочь, но чтобы настолько… Сдохнуть бы вам на виселице! Зачем?! Зачем вы мне все это рассказали? Уж точно не ради того, чтобы меня «порадовать», — его голос постепенно переходил в надрывающийся крик. Одним рывком он встал и кинул руку вперед. Схватил бету на воротник и начал трясти, не в силах сдержать эмоций. В нем мешались гнев, ярость и… какая-то смутная радость. Теперь все в его голове встало на свои места: почему бета возился с ним больше, чем с другими, практически каждый день виделся, подкармливал и давал неизвестно откуда добытые лекарства, а на остальных словно бы не обращал внимания. В какой-то мере ему стоило быть благодарным. Если бы не тот факт, что бета все это делал только ради себя любимого. На омегу ему было так же плевать, как и на всех. И злость Ната неистово проливалась наружу. — Зачем? — Я хочу спокойно умереть. — И думаете, я Вам помощник?! — Ты всегда был слишком добрым, мой мальчик. Натан кинул его обратно на стул, бросив: «Урод». И в очередной раз омега понял все слишком поздно. Злость настолько в нем кипела, что он на суде рассказал все, упомянул каждую деталь. И с каждым его словом зал все больше кипел от негодования. И хотя процесс из-за непредвиденных обстоятельств шел дольше, к бете применили высшую меру наказания — смертную казнь. Если бы Нату только повезло остаться хладнокровным!.. Он бы не рассказал ничего. На каторге бы старик тоже умер, только вот в адских мучениях. А так он погибнет быстро, практически без боли. Тяжелый ком внутренних слез увеличился. Теперь Натану стало сложно дышать, когда же вдыхал глубоко, казалось, мышцы на ребрах сейчас порвутся. Он мучился от каждодневных кошмаров, то и дело обрабатывал в своей голове новые факты и в очередной раз мысленно убивал, казалось бы, своего «спасителя». Вот теперь он его ненавидел. Больше всего на свете. Так и порывался выговориться. Но было некому. На душе было неспокойно. Последние несколько дней заставили его кардинально пересмотреть отношение к себе, другим и собственному прошлому. Он то и дело открывал для себя новые факты биографии, из газет и журналов узнал все подробности трагической гибели его родителей и вообще про их старую жизнь. На волне популярности этой темы чуть ли не каждое издательство пыталось вставить свое слово. Где-то источники разнились, где-то сходились во мнениях, а путем сравнения Натан заново открывал для себя забытое старое. Оказывается, его родители до безумия любили литературу. Они научили четырехгодовалого ребенка читать и вечно сочиняли какие-нибудь истории, которые заставили ребенка в будущем самому начать писать. Еще омега понял, почему он так быстро научился выделывать разнообразные танцевальные па. Дворяне нанимали учителей своим детям с ранних лет. Натан успел какое-то время позаниматься с ними. И без особой практики ему удалось быстро вспомнить движения под простой причине — мышцы помнят. А такое сложно забыть. Впрочем, хоть он начал принимать себя тем, кто он есть, воспитать любовь и верить в свои силы, скидывать барьеры и маски, которыми старательно скрывал лицо, вспоминать, омега знал, что это еще не конец. Ему подсказывала интуиция, что будет что-то еще. Что-то очень важное. То, что смогло бы полностью восстановить его душевное равновесие. Вскоре «спусковой» случай подвернулся. Альберт оказался болен. Голова подсказала сразу: «Это оно. Иди вперед и не оглядывайся». И он пошел, совсем не представляя, что должен говорить или делать. Это, Натан был уверен, тоже должно подсказать шестое чувство. Если оно, конечно, неожиданно не заткнется.