Апельсины и Васильки

Чуть теплый солнечный свет, искаженный сотнями оконных витражей, разноцветными бликами блестел на его светло-каштановых волосах. Жидкие пряди висели над лицом, закрывая отвыкшие от солнца глаза. Перед собой он видел только мраморный пол, кое-где вспыхивающий ярким светом, чтобы опять стать белым. Серые врезавшиеся в природный камень узоры походили на вихри песка или весенние морские волны. Такими же волнами по мрамору рассыпались складки его белого молитвенного платья, по крою больше напоминавшего рубашку. Золото, которым были окантованы ворот и эти самые волнистые края, ярко блестело и добавляло полу радостной желтой вспышки, как будто от его белизны отражалось свечение лучины. На секунду мальчик даже представил, что перед его глазами раскинулась не белесая гладь пола, а ярко-синяя, морская и бурная. Пол превратился в деревянный плот, качающийся на волнах, окружное пространство сделалось необъятным и небесно-зеленым. Даже отчетливо пахло солью, щипавшей глаза и нос. В голове родилось и тут же свечкой угасло: «Красиво». Пейзаж исчез. Тело вернулось в привычную для него среду — вот оно, стоит на коленях перед образами, сложив руки, пытается воспроизвести молитву и каждый раз отвлекается на шорохи за спиной, как будто боится. И действительно, дрожь, рожденная страхом, то и дело проходила по плечам. «А вдруг меня кто-нибудь услышит?» И словно бы эти слова побудили Люция к действию. Как говорится, ну и пусть, авось никто не заметит! Он поднял глаза на светлейшие образы святых. Затем, будто бы осмелев, поднял и подбородок; каштановые пряди всколыхнулись и, попав под удар рыжих лучей, окрасились в цвет огня. И помолчав (ведь он пытался собраться с силами), омега начал: — Отче наш, сущий на небесах! — на последние слова он нажал ощутимо громко, отчего тут же захлопнул рот. Прислушался. Ну ладно, вроде бы никого. И зачем при дворе устроили церковь, если в ней нельзя молиться всем?.. — Да святится имя Твое, да воля Твоя пусть разлетится по всей великой земле, как когда-то она облетела Твое небо. Отец наш, всевышний и благодетельный, прости нам грехи наши и помоги же тогда, когда мы нуждаемся в Твоем содействии! Помоги же нам, милосердный, выстоять, когда страсти мучают душу хлеще всякой жажды и голода. И да будет так!* И после произнеся еще молитву во славу Бога, он опять склонил голову и приложил ко лбу два пальцы со словами: «Во имя Господа и Святого Духа». Этим его маленькое и жалкое богослужение кончилось. Еле поднявшись с пола на ватных ногах (а они изрядно затекли), он пошел прочь. И хотя он молился каждый день, никогда раньше не выходил в построенную для дворцовых слуг церквушку и никогда так тщательно не просил Бога помочь ему. И не должен бы! Да был ли иной выход? Вчера он узнал от отца, что на год отправится в Азию, дабы подучить язык и обжиться там, где ему в дальнейшем «предстоит провести целую жизнь». Да-да, конечно, весь совсем скоро ему будет пятнадцать (исполнится прямо через несколько дней после начала пути), а значит, он почти взрослый. А уж если паренек действительно вырос, то ему бы стоило позаботиться о своем будущем. На вопрос: «Почему именно сейчас?» — ответили, мол, чтобы с родительским домом он попрощался лишь накануне свадьбы. Интересно, да? И вполне логично предположить, что с родной землей Люций вовсе не хотел расставаться. Ни за что. Да, он мог стерпеть, что мужа ему выбрали родители, что уже сейчас его заставляли самостоятельно расшивать приданное, что самовольно избавлялись от его картин, чтобы сыскать дополнительных средств на подготовку оного. Однако такого скорого отъезда не мог никак. Небесное ли это испытание, очередные удары судьбы, которые нужно лишь преодолеть, стиснув от боли зубы — какая разница? Ведь это даже для жизни слишком жестоко. Словно разведчик, он проскальзывал меж колонн, бросая по сторонам подозрительные взгляды. Конечно, дворец еще спал — все-таки без десяти семь! — но мало ли что! Да и слуги давно повставали с теплых лежанок. Хотя что они!.. Не засмеют, в отличие от придворных, которых этим беднягам приходилось обслуживать. Но, в общем, было тихо. Более того, шла смена караула — солдатики бы точно его не засекли. Так что он проходил по закрытому крылу в свою комнату уже расслабленный. Здесь никто не вставал рано. По крайней мере, Люций так считал. До определенного момента. До того, как услышал песню на каком-то непонятном языке. Не из окна, конечно же, но из-за дверей. А песенка чем-то походила на молитву. Да, кажется, так. Но чьи двери? Голос как будто доносился отовсюду, да еще ни на что не похожий. По крайней мере, своим ухом Люк узнать звучание был не в силах. А песня-то… языческая? Ну точно! Наверное, это их новичок. Уж остальные родственники были закоренелые атеисты! «И кому же, — думал омега, все ближе подходя к чужим дверям, — он молится? И каждый ли день? Никогда раньше не слышал!» Жаль только, что на его вопросы ответить было и будет некому. Оставалось только слушать и… наслаждаться? Наслаждаться. Церковные мелодии и песни были по-своему красивы: чисты и воздушны — а эта, наверное, тоже, но совсем по-другому. Текст был замысловатее (по крайней мере, омега не уловил ни одного похожего словечка), а распевался он более динамично. Можно сказать, если сравнить песни с запахами, то его родные, церковные — легкий, почти неуловимый аромат жасмина, а от языческой веяло восточными специями, вроде корицы или душистого перца. А когда слушаешь, то образ первой мелодии, возникающий в голове — юный омега с нежными чертами лица и белыми кудрями, а второй — какое-то бесполое существо, разодетое в разноцветные тряпки. Разное звучание, разные куплеты и разные религии. И ведь нельзя сказать, что какие-то песни лучше, какие-то хуже. Просто они другие. Прямо как люди. Они отличаются мыслями, цветом кожи, глаз, волос, вкусами и воображением — да много, знаете ли, чем! Сзади отчетливо застучали офицерские каблуки. Пора бежать. И Люк бросился наутек, стараясь двигаться как можно больше тише. Бывшие мысли с ветром в волосах улетучились сами собой. Осталась только одна: «Так все-таки, кому же он молится?» *** Утро встретило его не слишком радушно и, кажись, позже обычного. Вон, за окном уже во всю птицы пели, большой желтый шар полностью поднялся над горизонтом. Часов восемь-девять, не иначе. А какое сегодня число?.. М-м-м, дрянная голова! Боль ударяла в виски точно острой стрелой или пулей, как будто желала его погубить. От жутких ощущений он чуть ли себя не забыл, что уж говорить про какие-то цифры. Единственное, что четко говорил мозг — день недели, а если быть точнее, воскресенье. Как хорошо, что не понедельник!.. Совершенно не хотелось никуда идти, вставать и шлепать вниз. Да и куда там! Откинул одеяло, попытался встать, как мир вокруг закружился — его, как осину, зашатало на ватных ногах. Последние тряслись и совершенно не держали, будто бы какой-то волшебник вынул из них кости. С горем пополам прошагал аж до окна и, оперевшись на подоконник, выдохнул. Кости (они все-таки остались на месте) ломило, тянуло мышцы, горели оголенные нервы. Стоило ему только припасть ладонями к стенке, как кожа тут же отзывалась мучительной болью, как будто ее изрезали ножом. И жарко так было, хотя альфа точно помнил, что открывал на ночь окно. Ну что ж, тогда самое время открыть еще одно. Откинул ставни. В лицо мгновенно ударил столб сильнейшего ветра, чуть не снесшегося с ног. Его невидимые стрелы пусть не дырявили кожу, но точно уничтожали нервы окончания. Каждое холодное касание вызывало гипертрофированную боль. А в комнате было все еще жарко. Подыхая, он шел дальше, открывал второе окно, третье и стоически выносил нападки воздуха. И отчего он чувствовал такую слабость? Ни рукой не пошевелить, ни ногой. Будто в кресле библиотечном заснул. Ан нет, не было такого вчера, раз уж проснулся у себя, в уюте и тепле. Тьфу, заболел натурально! Может, оно само отойдет… В двери даже не стучались (а может, он не услышал), а бесцеремонно ворвались. Точнее, ворвался и тут же принялся закрывать все с таким трудом открытые окна. Само собой, Альберт, обернувшись, начал роптать. Нет, конечно, будущий супруг, все дела, зачем ему соблюдать правила приличия, но на кой он стал портить его труды? Нахлынувшее в комнату тепло невольно заставило свернуться, чтобы не тошнило. Однако жених не остановился. Не только все позакрывал, но и отвел в постель, бормоча: «Ну, бредит точно. Конечно, — дотрагиваясь губами до лба, — горячий. Не иначе как температура. И где так ухитрился?..» Ох, если бы он знал сам! На подсознательном уровне альфа понимал, что заболел, но отчего-то в реальности не хотел себе в этом признаться. Ему еще письмами заниматься, работой, отчетностью, наконец, а болезнь помешает, мягко говоря. Может, он лишь не выспался, заснул не так как-то, а оттого все и болит. Полежит чуть подольше, выпьет порошок аспирина и в строй, как новенький! Ну, он лечил болезни так. Ну, еще средствами народной медицины. Всегда помогало встать на ноги… Натан-Натан, да какое ко всем твоим богам одеяло? Кожа и так плавится от жары! — А ну открой! Я тут с таким трудом, а ты… — он говорил с жаром, как на диспуте. Как будто от потока холодного утреннего воздуха зависела его жизнь. — Тсс, уймись. И не смей вставать. Горишь весь… Еще заразу разносить будешь. Смотри мне, чтоб не двигался, а лучше накрылся с головой! Я пойду позову придворного врача. — Солнышко, успокойся. Со мной все нормально… — Да чего ты-то… Знаю, сам лечится умеешь. Потому что ты не я, к счастью. Но совершенно не хочется, чтоб ты дышал эдакой заразой на других. Будет лучше, если ты в комнате полежишь. К тому же у тебя и ноги не ходят, раз с таким трудом только окна открыл. Тут отсыпайся или нет, а лечиться надо. Вот сколько ты обычно болеешь? А теперь раздели в голове эту цифру на два. Вот столько ты проболеешь под контролем врача. Хорошего, конечно. Альфа смерил его мутным и пустым взглядом. — А тебе почем знать? — Сельские врачи натурально хуже вашего, согласен и даже спорить не смею. Да вот поэтому и говорю, дурачок. И без своих врачей мы бы померли давно. Они умные, а новым лекарствам почти не доверяют. Говорят, ртуть в них, свинец — опасные, в общем, добавки. Правда, мало умеют болезней лечить, потому что медикаментов не хватает, братья милосердия дезинфекцию проводить отказываются, мало их на местах совсем… Так-так, что-то я с тобой разговорился. Ну все, чтоб не двигался. Я тут с врачом скоро буду, — и поспешно ушел. Была во всех его движениях нервозность и спешка: не из-за больного ли? Может, говорил, что не волнуется, да еще как трясся за тушку жениха, на самом деле. Так ли с ним все плохо? Со стороны, увы, не посмотреть. Не то что бы он не ощущал боли, ломоты во всем теле, как температура поднялась, а уж как хотелось жаловаться, да только ему думалось, что это обычная простуда. ей свойственно проходить быстро. В горле зашипело, небо чесалось. Страшно хотелось пить. Ах, чего еще только не хватало! Больное горло всегда доставляло массу неудобств: с ним не поговоришь, не крикнешь, даже глотать пищу и воду становится неприятно. И почему в мире все так устроено? Отчего же он должен болеть в такие ответственные моменты?.. Да почему вообще должен был болеть! Ладно еще день-два с температурой дома посидеть, но лечение, как правило, затягивалось на одну неделю, две или три. Как с этим прикажете быть? А делать-то нечего, ведь не вылечишься — умрешь. Жить, конечно, хотелось больше. — Ну ничего, поживем-увидим. — Стал ждать. Пришлось недолго. Буквально минуток через пять в комнату заявились уже втроем: Натан, врач в привычном потрепанном халате и камердинер Альберта, Кид. Последний шел вальяжно, почти смеясь — как обычно, невозможный хитрюга. Опять свое закатит, мол, господин никогда не умел следить за своим здоровьем. Попытается выдать остроумную эпиграмму, но единственное, на что хватит его скудного образования — не то чтобы очень смешную шутку. Но, если быть честным, он был хорошим человеком, верным и веселым. Просто играл на публику, несчастный. «Мне смешно, а им приятно». Несмотря ни на какие увещевания Натана, ничего особенного и такого уж важного этот врач не сказал. А что, он уже в возрасте, маразм, знаете, и все такое… Голос у него был такой, совсем не свойственный докторам — хриплый, надломленный и от этого невнятный. Возможно, он бы и сказал что-нибудь полезное, если бы только мог нормально говорить. А так он только, пожалуй, потрепал омеге нервы. Ха, знал бы он раньше, с кем имеет дело! Олдридж (а именно так звали этого старика) в свое время стольких омег нагибал, а появились у них брюки… Так этот, казалось бы, безобидный предмет одежды стал его заклятым врагом. И поэтому старик, только увидев брюки на каком-нибудь омеге, ударялся в нездоровую критику. Вот и сейчас он не преминул сказать, выписывая на бумажке одному ему нужные указания: «Опять брюки… Ваша Светлость, душенька, срам-то какой!..» Натан закатил глаза (а кому легко переносить подобные слова?) и тут же подтолкнул доктора к двери: «Конечно-конечно, прямо вот сейчас и сразу! А Вы идите-идите, дела, сами знаете». Олдридж вышел и направился в свой кабинет, что-то бормоча под нос. Кид предпочел удалиться за ним, чтобы «принести господину завтрак». Омега был только рад его отпустить: потихоньку закипал и не хотел, чтобы это видели другие. Нат припрятал трясущиеся руки (ими бы — да ударить кого-нибудь) за спину, чтобы лишний раз не показывать своего раздражения. Омега держался из последних сил. Терпеть не мог, когда люди начинали в очередной раз нотации ему читать. Каких бы стариков не встречал (да и просто взрослых), все ему старались что-то доказать, причем с завидным упорством, из раза в раз. Ему вообще с окружением не повезло — что не человек, обязательно советует по поводу и без, боги бы таких побрали. Как будто каждый считал себя обязанным наставить Натаниэля, «душеньку» и «солнышко», на путь истинный. С Деяти, например, иногда невозможно было находиться. «Господин, вам бы стоило… Утрудитесь, ради всего святого!..» и далее по списку. Упрекал во всем и везде: начиная от внешности, одежды и заканчивая ругательствами (хотя тут небезосновательно). Нет, кто бы спорил, он милейший человек, сама невинность, но иногда раздражал до дрожи в пальцах. Хоть с балкона выбросись — с того света достанет и будет говорить, что если и падать насмерть, то лучше с крыш… Б-р-р, что за фантазии! Натан тряхнул головой, дабы избавиться от гнусных мыслей, и присел на край чужой кровати. Он потрогал покрывало рукой. Шелковое… И как только на такой постели спать? Скользит, наверное. — Кид придет, и я уйду. Все-таки с такой горячкой я бы не стал оставлять тебя одного. А вот насчет врачей я, каюсь, погорячился. — Да ладно, с кем только не бывает, — альфа махнул ему рукой. — Только скажи мне, зачем заявился сюда с утра пораньше? — Да теперь неважно уже… — Ну, говори. — Я хотел… Тц, — он цокнул языком недовольно и отвернулся. Так кому там захотелось поделиться с кем-то своими переживаниями? Опять трусил. А интуиция, до этого вся такая сильная и всезнающая, замолчала. Как будто виновато. Как будто намекая признаться в своей вине. И тогда же он понял, что должен рассказать. Выдать себя с головой. «Не могу. Язык не поворачивается. Вот! годы воздержания от задушевных разговоров с кем-либо дают плоды. Горькие, правда, ну неважно. Что бы смолоть такого, лишь бы он мне поверил? Думай быстрей, дурья башка, не то начнет коситься и расспрашивать. Может… Пригласить куда-то? Да-да, скоро же ярмарка. Ну, то есть сегодня! А раз уж он все равно тут лежит-болеет, то… Решено!» — Хотел пригласить. Ярмарка в городе, а во дворце я, кажется, со скуки подохну. Но ты болен, поэтому… Поэтому, — омега развел руками, вставая с кровати. Слуга пришел. — Впрочем, если все будет хорошо, милости прошу. — Само собой, на подобный исход Натан не надеялся, просто сказал из вежливости. Альфа ему улыбнулся. — Хорошо, — и, помедлив, добавил: — Я все знаю. Мне жаль. Банально такое, конечно, говорить, но это «я знаю» заставило сердце Натана подпрыгнуть к самому горлу. Да еще врезаясь в хрящи. Стало трудно дышать. И не сказать, что из его легких Альберт выбил своими словами весь воздух. Просто сердце начинало Ната душить. Сглотнув, чтобы прогнать его на законное место, Натан собрался с мыслями, чтобы бросить: — Я… До скорого, — и уйти. Да еще дверьми хлопнуть, так сказать, на прощанье. За уже закрытыми створками раздался вздох. Да, будь Натаниэль на месте альфы, тоже бы вздыхал. Вел себя совсем как… хотя, он же омега и есть. Стесняться и всячески отгораживаться от других было не в его правилах, но, думается, лишь до сей поры. Теперь «ломаться» — его второе имя! В груди звучно бухало от остатков страха, а Нат не мог ничего поделать ни с головой, ни с голосом. И с чего бы? Так уж ли изнежил его дворец? Или он — наконец! — влюбился? Да и неважно, наверное. Вот что интересно, так сколько Альберт это будет выдерживать на своей шкуре? Не железная же она у него. А немного пройдясь, омега уже задался вопросом: как вообще Альберт обо всем узнал? И догадавшись, выругался в пустой воздух. «Сволочь этот директор. Натуральная. Наверное, со всеми успел поделиться перед смертью. Мразь. Жаль, что меня не пустили на его казнь. Так бы хоть позлорадствовать. Имею какое-то право! Учитывая, что он испоганил мне всю дальнейшую жизнь, даже не право, а правище. Был бы сейчас жив, я вмазал бы. Так руки и чешутся. Не могу от себя… Если бы поговорил, сейчас легко, может, стало бы. Куда вся воля подевалась? Как провалилась сквозь землю… Тц. Ладно. Побью стену. Или поклепаю стихи. Пройдет». *** Однако хрупкую стену и тонкую бумагу омега решил поберечь. Ну, собственные нервы и кулаки заодно. А вот прогулка бы ему не повредила. Ничто так не помогало собраться с мыслями как весенний воздух, чистый, хотя и наполненный сотнями голосов. Вы только представьте! Северный ветер, все еще пронзительный, но не такой холодный, играет с отросшими светлыми прядями. Слух ласкает нежный шепот садовников, склонившихся над больными деревьями и через силу пробивающимися к солнцу ростками. Капелью льется песня на иностранном языке, такая чистая, как весеннее небо, и лишь с единственной родной строчкой: «Время прощаться!»* За окном жалуются — но явно с усмешкой, — мол, опять врут календари: уже вылезли подснежники, чуть голубые, а на бумажных страницах только середина первого месяца весны. Цокот каблуков заставляет дрожать. Причем не чужой, перемешанный с шорохом юбочных складок, а отражающийся от собственной кожаной обуви. Отсылка к, что называется, приятным сценам из прошлого. Да уж, то была решающая прогулка по городу. Правда, как бы это печально не было, единственная. Время, куда подевалось время! Теперь он учился чуть ли не весь день, а одно, чем мог себя удостоить — красивый вид из окна. И запах моря в библиотеке, конечно. Не думайте, впрочем, что учеба куда-то неожиданно делась — ему, с горем пополам сдавшему выпускные экзамены, требовалось еще многому научиться. Просто сегодня — первое воскресенье, которое Натан решил для себя освободить. Не от учителей (им тоже нужно отдыхать), а от дополнительных часов в дворцовой библиотеке. Ну, решил прямо сегодняшним утром, только почувствовав, что Его Высочество таки слег. В отличие от полноправных членов императорской фамилии, Натан в наглую пользовался полной свободой передвижения: нет охранников вокруг или следящих за тобой по личной просьбе сами-знаете-кого. Почему бы и не прогуляться тогда? И так сейчас было настолько тошно, что, казалось, хуже уже не будет. А еще сегодня действительно открывалась городская ярмарка, на которой омега пока не был ни разу. А там, наверное, хорошо… Хорошо, потому что всякая ярмарка точно законсервированное счастье в соусе из радости и приятных впечатлений. А еще меда. Натан обожал вкус этого сахарного чуда. Его всегда привозили (по крайней мере, на те ярмарки, где ему удалось побывать). А чем хуже столица? Мелкие торговцы вновь прибыли во всех уголков страны с товаром. Для них это был способ подзаработать, для столичных же жителей — развеять скуку. Горожане постепенно входили в весенний уклад жизни. Ни теплый дождь, ни яркие горячие лучи солнца, ни зеленоватые почки и запах смолы на улице — в рутине уже ничего не заставляло сердце трепетать. Серая грусть и тоска постепенно завладели их умами. И новые люди, показавшиеся в здешних местах, на время заполнили жизнь красками. Выбирать товар, прохаживать по ярмарке и с радостным смехом встречать знакомых — как же всего этого не хватало! Развеять скуку многим было необходимо так же, как дышать. И омега не исключение, однако в этот раз развеивать это тягомотное чувство было незачем — почти две месяца во дворце превратили его в ходячий комок нервов и одновременно разбаловали спокойствием. Пожалуй, единственное, что ему сейчас требовалось — свою жизнь раскрасить более яркими цветами и хоть как-то растворить камень, осевший в груди. Что уж тут говорить — спокойствие в больших дозах убивает. Вскоре он выбрался из дворца и отправился разгонять тоску. Ярмарку он нашел быстро. То ли по запаху, то ли по виду. Яркие красные крыши домиков-палаток, коричневые стены под деревянную крестьянскую хату и белые фигурки петушков, прибитые к фронтону. Это были лавки с разномастными вкусностями вроде фруктовой пастилы, пряников с вишней, меда, баранок, сдобных булок, леденцов, горячительных напитков, от которых несло — в хорошем смысле — чуть ли не на весь город. Какие-то палатки были с синими крышами — там продавали одежду и украшения. И знаменитые на всю страну вековые платки и шали (село так и называется — Вековое), ифонские кружева, шкатулки из кианита, тяжелые каменные или легкие серебряные кольца, гранатовые браслеты и бусы с краев Северных гор. А еще были с зелеными — там выставляли всякие поделки. Деревянные и железные статуэтки, игрушки, а то и настоящую посуду, расписанную на свой манер. Здесь же радовали глаз картины разных мастей, которые, впрочем, были отвергнуты высоким обществом. И с чего бы? Одни озаряло чистое небо, там шелестели листья, отбивая причудливый и хаотичный ритм, аккуратно, как будто боясь спугнуть, блестело оконное стекло, а прямо за ним дергалась полу-прозрачная розовая занавеска из кружева. На других было не видно природы, но оно и не нужно: человеческие лица, выражавшие то естественный гнев, где-то радость и умиротворенность, а то и такой же естественный страх, прекрасно смотрелись на фоне темной гостиной. А на третьих взвивалось море. Оно было разным: то тихое, то бурное; то зеленое, то лазурное; то доброжелательное, то опасное. Красота. Заглядевшийся на одну из картин, Натан не замечал времени. Маленький мальчик — пухлое лицо, розовые щечки, мелкие пшеничные кудряшки и вместе с тем смуглая кожа и острый взгляд карих глаз. Он сидел за столом, тревожно всматривавшийся в окно, а его личико, словно в зеркало, отражалось в стекле и призраком маячило на фоне обыденного осеннего пейзажа. У его рук были разбросаны рисунки, прописи и книжки, на коленях сидел плюшевый медведь. И все бы ничего, но в окне, как и на многочисленных детских картинках, по дороге бежала четверка вороных, везущих за собой катафалк. Грустно, а главное, чем-то напоминало его. Рассматривая ближе черты лица, омега не придал внимания легким шагам, раздававшимся прямо за ним. Вышел из восторженного ступора только тогда, когда его схватили за руку, да так крепко, что только пытался вырваться рефлекторно, а остался в железных тисках. И снова на автомате Натан занес ногу для удара в пах. К счастью или нет, а не успел. Нога так и застыла согнутой в колене, потому что незнакомец вдруг заговорил: — Натан, — да так спокойно, уверенно, твердо. Хотя и высоковато. Тогда же руку омеги отпустили, а он повернулся, чтобы взглянуть на шутника. Он ждал, что это будет перепутавший его с кем-то еще незнакомец, но нет. Это был его давний друг, Берт. — Я… — И вот скажи, — перебил его Нат, не в силах сдержаться от смеха, — как на это реагировать! Совсем уж не ожидал тебя встретить. Как житье-бытье? Уж надеюсь, что хотя бы есть на что жить. Альфа как будто пропустил слова мимо ушей. Когда преследуешь какую-то цель, на иное внимание не обращаешь. Так же и он. — Натан, я, честное слово, так рад, что встретился с тобой прямо здесь! Все ждал и подгадывал момент, когда тебя выпустят из этого проклятого дворца да одного… Я здесь шляюсь довольно давно. И шляюсь только затем, чтобы забрать тебя отсюда. Понимаю, уже выпив старого вина, не хочется возвращаться к пиву, но все-таки дворец — это не лучшее место для таких, как мы. Просто идем со мной. Еще в начале февраля Натан бы согласился безоговорочно. А теперь... ему не хотелось уходить. Не потому, что привык к роскоши, балам и дворцовой суете, но по той причине, что — сам того не осознавая — привязался к здешним обитателям. А особенно к одному прикипел так, что теперь не отодрать (если бы еще он это признавал!). Однако и это ничего, мог плюнуть и уйти. Больше всякого Ната смутила формулировка. Из уст Берта звучал не вопрос. Звучал приказ. — Старина, попридержи коней. Так уж в голову ударило… Сколько ты выпил? Только честно! — легко и шутливо, как обычно общаются с друзьями юноши. — Ну Натан, — отрицательно покачав головой, — я же говорю максимально серьезно. — А я тоже. Разве хоть один человек в здравом уме способен забрать с собой другого, при этом у него же не спросив? — А вот и да! — альфа тут же вспылил, будто хоть так пытаясь утвердить свою правоту. Твердый нажим, улыбка и теплый взгляд — так многих можно убедить в верности своих суждений. Однако не всегда и не всех. — Я действительно люблю тебя и разве не могу?.. Закончить он не успел. Его прервала тихая усмешка омеги. Точнее, тихая для всего остального мира, а для него — оглушительная, словно бой колоколов на главной городской башне. — Любишь, да? — игриво и тихо, с абсолютно сухими глазами, а затем, не дождавшись ответа, продолжил тверже: — Да какой же такой поганою любовью! Если уж взялся кого-то любить, то прежде цени не себя, а его: эмоции, желания и мысли — иначе это не любовь, а банальная одержимость. Сам ведь прекрасно знаешь, что я Истинный Его Высочества и ничего поделать с этим не в силах. Я не твой, надо смириться. Ты мог бы захотеть проводить со мной больше времени, да, вполне, но не присваивать целиком. Да и подумал ли ты, что я, может быть, не хочу уходить? Ты мне друг, Берт, лучший друг, кто же спорит, но если бы ты на самом деле любил, то подумал не только о себе. А так… Если и любишь кого-то, то лишь себя самого. Нет, омега не ожидал, что Берт тут же извинится и уйдет, но что бы так!.. Боги, как будто он и не слушал распинавшегося перед ним Ната, как будто не мог уступить хотя бы холодной логике! Словно в бреду, альфа крепко обнял Натана и накрыл его губы своими. И он надеялся, что этим уговорит омегу уйти с ним? Если уж честно, Нат совсем не хотел покидать дворца. А поступи альфа по совести, они бы точно стали встречаться. Впрочем, не теперь. Их поцелуй продлился всего секунду: омега с силой оттолкнул друга, что тот повалился наземь, а затем, пробормотав прощание, ушел. «Точно! Если и любит, то лишь самого себя. То директор, теперь он... Как будто нет на свете людей, способных любить других».