Апельсины и Васильки

О ветхих книгах

Запах старинных книг — с примесью ветра пыль, Это дурные слезы, ленточки и цветы. Это морская соль, это белесый дым, Это заморский фрукт, это куски мечты. Запах старинных книг — свежий пузырь чернил, Перья и пух гуся, ястреба, тростника, Чай из высоких гор, кофе знойных низин, Верный лучистый свет и перелив костра. Запах старинных книг — запах боев, вина, Запах немых следов, запах берез и трав, Запах геройских слов, запах его плаща, Запах златых цепей, запах ржавых застав. Запах старинных книг — что ощутит герой И ощущаем мы, книгу сложив на покой.

Граф Дж. Аржент

Михаэль читал вслух для его Высочества, в который раз за день перелистывая «Факел». Он любил проглядывать его страницы в поисках интересных рассказов и стихотворений. А всяких там было в изобилии. Короткие и длинные, приключенческие и детективные, динамичные и спокойные, интересные и не очень. В отдельных ежегодных изданиях печатали и более крупные произведения — повести, а также части романов и поэм с целью их рекламы. Тексты здесь — несомненный редакторам плюс — отличались высоким качеством, были приятны как глазу, так и уху. А что, не могли в нем печатать какого-нибудь низкосортного авторишку — невольно скажется на репутации издательства. Каждый из надеющихся показать свои работы миру проходил тщательнейший отбор. Однако печатали там как популярных авторов, так и восходящих звездочек литературы. Некоторые из них уже подавали большие надежды. С ними возрождались старые жанры, появлялись новые, возникали разнообразные литературные течения. В критических статьях и разборах их непременно называли «деятелями новой эпохи» и «воскресителями имперской литературы». Михаэль таковыми считал далеко не всех, конечно, лишь любимых сердцу романтиков*, создававших такие прекрасные баллады, что строчки из них еще долго крутились в голове. Метафоры, метонимии, разнообразные эпитеты и странные, но от этого не менее прекрасные сравнения — он восхищался всем, будь то поэма или стихотворение в два четверостишия. Это небольшое произведение ему тоже понравилось, а учитывая, что работа автора была опубликована впервые, не похвалить его было невозможно. Про себя он ее выразил, но и хотел услышать мнение его знакомого-эстета. Эльдар слушал стоя, прислонившись к стене около стеллажа с книгами, не снимая верхней одежды (только перчатки удосужился положить в кармашек да шляпу переложить в руку). Его темно-коричневые с рыжинкой волосы, забранные в неброский пучок, контрастировали с яркими голубыми глазами, чуть светлее, чем у старшего брата. Некоторые пряди повыпадали и ложились на плечи, вились, как пружинки, к концам. Глаза были узковатые, как у восточного человека, но кожа по-аристократически бледная, что на руках виднелись сети каппиляров. Особенно крепкая у него была шея. Бычья, вздутая, со змейками вен. Казалось, такая шея была создана для большой и умной головы, но вот она по размерам была самая что ни на есть обычная. Более того, из-за шеи и широких плеч представлялась неказисто маленькой, даже если таковой не была. Впрочем, несмотря на эти недостатки его внешности, образ казался целостным и вполне привлекательным, хотя по красоте он уступал многим. Возможно, потому, что изящности и шарма лицу добавляла повязка на левый глаз. И загадочности. Мало кто знал, что за ней было скрыто на самом деле. Поговаривали, что принц прикрывает гетерохромию, кто-то говорил, что слепоту. Как свидетельствовал Михаэль, ничего из этого. Никакого глаза там вовсе не было. Подробностей Эльдар не разглашал, а Мишу не хотел его допрашивать. Пусть сам, думал, расскажет, когда будет готов. А уж если это наступит никогда, значит, так тому и быть. Нет смысла ворошить прошлое — оно мертво. Михаэлю нравилась мужественная внешность Дара. Он всегда любил таких людей, сильных и с виду, и внутри. Никаких жеманных улыбочек и жестов, но предельная честность и давящая аура могущества. Этот человек определенно думал, что может все. Словно Бог, в которого не верил, свернуть горы бумажным самолетиком, голыми руками потушить огонь и остановить горный поток льда, ходить по воде и превратить ее во что-нибудь послаще и крепче. Да и много чего другого. Цели этого человека нередко абсурдны и невозможны, но это не значит, что он не добился ни одной из них. Как раз наоборот. И дело тут не в удачно сложившихся звездах — сами посудите, не могут же они так часто менять обычное положение. Нет, сама личность Его Высочества слишком абсурдна и противоречива, чтобы не выиграть, затеяв очередную рисковую игру. Он — невозможный авантюрист. Михаэлю же доставалась иная роль — скептика и критика, а еще спасателя благоверной задницы. И она удавалась ему лучше всякой другой. Говорят же про таких, что «коня на скаку остановит, в горящую избу войдет» и не замарает рук. Для этого тоже надо быть в чем-то абсурдным и необыкновенно безумным. Он — невозможный защитник. А сколько таких в мире невозможных людей! Вы не поверите, но все мы, так или иначе, невозможны. Кто-то — вечный (в хорошем смысле) студент, кому-то всегда семнадцать*, кто-то — безумный язычник, а кто-то не представляет себя без войны. В чем-то мы всегда лучше прочих. Вот он, кажется, знает все на свете, другой прекрасно играет на скрипке, а третий умеет летать. Все мы чуточку, как магия, невозможны, но, отличие от нее, люди все-таки существуют. Существуют, каждым своим действием порождая круги на воде, верша руками цунами или покой. Словно парадоксы, которые наука никогда не объяснит. Такое даже словами не объяснить! Где это единственное слово, то хитросплетение букв, в которое емко уместится вся невозможная человеческая природа, эта противоречивая жилка, отличающая людей от всего остального на свете? А его, наверное, и нет — возможно ли уместить такие объемы информации хоть в сорок букв? Противоречие, парадокс, круги на воде… Добиваться невозможных целей, идти по невозможным путям, а в итоге доходить… Все не то! Не хватает в них какой-то волшебной искры, чтобы, знаете, посмотрел и сказал: «Да, это оно!» А если… Знаком ли вам термин такой — оксюморон? Коротко говоря, он значит «сочетание несочетаемого» — живой труп, горячий снег, завтра было вчера. И человек, получается, по-своему — чуть или много — невозможен, а потому и является пресловутым примером несочетаемого сочетания. Человек — это оксюморон, а оксюморон — это человек. Ах, ему бы с такими рассуждениями и самому в литераторы. Умел бы только писать где-то, кроме головы… За этими пространными рассуждениями Михаэль и не заметил, как Эльдар начал говорить: — Как думаешь, новая восходящая звезда в литературе? В последнее время их много развелось. Куда ни глянь, все писатели и поэты. А где, скажи же мне, талант? Я знаю одного литератора с талантом, хотя и не дотягивающего до великих писателей прошлого. Но сможет ли он издаться? Конечно же нет! Ему не повезло родиться альфой. — А вы, Ваше Высочество, хотите сказать, что этот поэт бездарен? А как по мне, неплох. Слова красивые, строчки ровные, — отозвался тут же зарывшийся в кипы документов Михаэль, известный своим положением бухгалтера. Лишь бы принц не заметил безумного блеска его глаз. Кто тут должен быть скептиком, в конце-то концов? Журнал он уже успел отложить в сторону, чтобы не маячил перед глазами. — Что еще стихотворению надо? — Ну, хотя бы смысла и хоть какого-то сюжета. — А он здесь есть. Смысл. Граф описывал те книги, которые чаще всего читают люди нынешнего времени. Заграничные, отечественные, но не о нашенской стороне, про путешествия и приключения. Эльдар задумался и ненадолго отстал от Михаэля. Бросил на свой стул плащ, туда же кожаную сумку и котелок. Приоткрыл окно, чтобы выветрить прочь масляный запах чернил; в воздух, освещенный солнцем, тут же ворвались белесые клубы пыли и тухлый ветер улицы. Потянулся, закинув за голову руки, и подошел к Михаэлю. Подошел неприлично близко, аккуратно, как будто боясь повредить, обнял за плечи и легко, только уткнувшись губами, поцеловал в щеку. Второй будто бы не заметил: никак не отреагировал, хотя и не шарахался, как бы говоря: «Если хочешь — продолжай». Представьте, сколько долго Эльдар добивался от его Истинного хотя бы такой реакции. Тот не мог терпеть, когда кто-то к нему прикасался, обнимал или что-то еще. Даже ненавидел. Не любил и не принимал собственное тело, смотреть на него в зеркало всегда было невыносимой пыткой. Но сейчас… Прогресс, как говорят, на лицо. По крайней мере, Эльдар хотел верить, что таким образом не причиняет любимому боль. Любимому уже в течение четырех лет. — Интересно. Говоришь, здесь есть задатки? — А почему нет? Признайтесь, Вам не нравится просто потому, что здесь мало действия, нет погонь и пушек. — Я предпочитаю динамику, нежели обыкновенные описания чего бы то ни было, — а что, он говорил чистую правду. — Что я и ожидал услышать. Писали бы Вы книги, ни одна Ваша строчка не выдержала бы критики. Одни действия, никаких размышлений или лирики. Я тоже не люблю в литературе приторность и застойность, но как же обойтись без красивых описаний? — легко усмехнувшись. — Или так во мне говорит свободная и излишне ветреная натура. В свое время я сам был не прочь написать рассказик о природе. Без действий, а лишь о ее красоте. А Вы… Поймете ли когда-нибудь? — Очевидно, как только — так сразу, — и, глянув через чужое плечо в документы, спросил серьезнее: — Что с цифрами? — Капиталы растут, чистая прибыль за год увеличилась на один процент, так что все достаточно неплохо. По сравнению с прошлым годом, это невиданное достижение! Хотя еще нужно погасить кредит, который Вы брали в Национальном банке. Сроки горят. И если кое-кто — я на Вас намекаю — сегодня об этом не распорядится, пиши пропало. Денежки улетят прочь. — Понял-понял. Хотя не скажи, все не то что бы летит к чертям, — заметив чужую гневную ухмылку, тут же исправился: — Или нет. Летит. Кубарем катится. Ломая спину. — Руки свои убери… те, — Михаэль демонстративно встряхнул плечи и, избавившись от назойливых ладоней, показал на дверь. — И полный вперед. — Люблю, когда ты злишься, — уже надевая пальто обратно. — Да идите уже, горе-любовник. Дверь хлопнула. Михаэль остался один. Вздохнув, вновь принялся за работу, параллельно погружаясь в воспоминания и рефлексию. Даже если прошлое мертво, воспоминания еще живут. Ему было тяжело и одновременно приятно ворожить память и старые раны. Хотя и начинали с новой силой кровоточить и болеть, то была приятная боль, как в тяжелых и растянутых после тренировки мышцах. Можно ли за это назвать его мазохистом? Лишь отчасти. Воспоминания ведь приходили не с той целью, чтобы причинить страдания, то был, скорее, побочный эффект. Основной же предлог — наконец доказать разуму и телу, что это все реальность, не мечта, которая исчезнет под утро. Это уже навсегда. Пожалуй, несколько лет назад, он бы точно не поверил. Вся его жизнь была больше похожа на утопический сон. Средний житель о таком мог только мечтать. Но, знаете, у каждого счастья есть и горести. Он был много лет слишком свободен, как бы абсурдно это не звучало. Так свободен, что звук ветра в ушах ему надоел хуже горькой редьки. Хотелось иного, бури, пусть и не в обычном смысле этого слова. И он ее получил. Подумайте только, целых десять лет Михаэль решался на этот отчаянный шаг. Хотя, оно понятно: ему всегда было тяжело осознавать собственные желания. Его история вообще какая-то абсурдная, непонятная, в нее ну очень тяжело поверить. Человек в здравом уме не отказался бы от того, что у Михаэля было все время. Но кто говорил, что он не безумец? Каждый человек, так или иначе, чуть-чуть сошел с ума. Если уж природа сделала его Истинным альфу, а не омегу и даже не бету, то что вообще здесь можно говорить. Сильный порыв теплого ветра толкнул чуть прикрытые ставни — и вовсю хозяйничал на письменном столе принца. Устало вздохнув и ворча про себя: «Хоть бы окно перед уходом закрыл, придурь», собственноручно защелкнул щеколду на деревянных ставнях и начал собирать слетевшие на пол бумаги. К счастью, ни одна из них — ну, вроде глазами он другого не заметил — не улетела на улицу к очередному зеваке или бегающему по мостовой ребенку. Все листы Михаэль складывал на предплечье левой руки, чтобы они не подмялись под мокрыми от долгого сидения в офисе пальцами. К покрывшемуся мелкими бусинками пота лбу прилипли миндальные пряди. Некоторые, что подлиннее, свисали, закрывая глаза цвета мягкой зелени. В одном блестела черная родинка — пожалуй, единственная на всем его теле. А природа умеет шутить, вы не находите? Когда же все документы оказались в умелых руках, альфа поднялся с четверенек, положил их на стол, и… Нет, не отправился к своему. Вместо этого альфа, повинуясь сиюминутному порыву, уткнулся носом в оставшийся висеть на стуле шейный платок. Михаэль мог наедине с собой позволить подобные романтические порывы. Душный запах ванили, которой пахнут любимые сдобы в пекарне на уголке, хотелось вдыхать еще и еще, как новый воздух. Знаете ли, любовь так вскружила ему голову, что уже не удержаться. Да что ж, он часто, хотя и не в людных местах, мог прижаться к Его Высочеству и просто им дышать. Губы сами тянулись поцеловать, а голова не понимала, почему. Почему он боялся коснуться других, но не этого невозможного авантюриста? — Ладно, работа не ждет. *** Последние дни месяца не радовали солнечной погодой. Вечный бело-серый туман по утрам, темные фиолетовые тучи и ливни — вечером. Ночью — даже заморозки. Ветер красиво шелестел в голых ветках и еле видных лучиках солнца. Воздух в ранние часы встречал игольчатыми снежинками, тут же таявшими на носу, инеем на жухлой траве (еще с прошлого года) и чугуне балкона, замершими лужами. Подумайте только, через пару часов это все таяло и текло ручьями прочь: на земле оставались глубокие борозды, размывалась грязь, капли то и дело падали на кого-то с крыш. Звон, серый треск, писк птиц. Красивая и одновременно уродливая, воодушевляющая и подавляющая всякий праздничный дух, прекрасная и безобразная. Весна. Совсем голая, без зеленой листвы, она будто боялась показаться такой солнцу и всячески старалась скрывать его за дымкой облаков. Только в закате этот дым таял, представляя человеческим глазам ярко-оранжевый круг. Так им удалось наблюдать, например, редкое кольцеобразное затмение. Прикладывая зачерненные стеклышки, они наблюдали, как Луна закрывала собой Солнце, оставляя лишь его яркое кольцо. По-простому его не увидишь: лучи светят с такой силой, что напрочь перекрывают темноту Луны и всякие ее усилия. Но несмотря на неудобства и слезящиеся от света глаза, нравилось всем, без исключений. Особенно красивым было то, как по небу пролетали черные силуэты птиц, а затем терялись в таком же темном круге Луны. Ее тень будто проглатывала их. Птицы терялись внутри и больше не могли выбраться наружу. Если земной спутник, конечно, не выплевывал их обратно, брезгливо морщась, точно вода, в которую бросили тяжелый камень. Также в его тени терялись ветви высоких, тянущихся к небесам деревьев. Зрелище, впрочем, не продлилось долго. Совсем скоро Луна отошла от Солнца, а то в свою очередь погасло в море. Впрочем, именно благодаря таким мрачным, хотя и светлым денькам Натан впервые написал что-то стоящее. На улице кто-то играл на гитаре, пел романтичную серенаду под окном, шумел ветер, гудели зажженные фонари. Около кухни точили ножи, отчего неприятный звук царапал уши. Шумно. Настроение у омеги было упадническое, так что высокая нота или крик раздражали воспаленные уши, глаза, фантазию. Больше всего на свете он желал тишины. Однако возникшая из неоткуда лень мешала пойти и закрыть окно, даже встать из-за стола. Руки же сами потянулись к бумаге и чернильнице. Дребезжащий огонек свечи словно бы направлял их. Вот из-под испачкавшейся в чернилах руки вышла первая строка. Под переливы гитарных струн появлялись вторая, третья, четвертая… Так стихотворение, наполненное светлой грустью, и родилось. Не сказать, что совсем без усилий, но и не приходилось ему выдавливать из себя каждое слово. Предложения… лились. Лились о странном, честно говоря, предмете для весны и дождливых дней. Впрочем, вдохновению, как и перу, не прикажешь: хотят слова появляться — пусть, хотят именно про такой неожиданно странный предмет — да пожалуйста! Лишь бы хоть как-то забыться и отпустить грусть. Холод колкий душу леденит, Обдает морозным инеем ресницы, Синевой небесной тишины Покрывает губы наши — не скупится! Отмерзают пальцы рук и ног Под ветров дыханьем, северным и буйным, В жилах и сосудах стынет кровь: Сердце, птаха, бьется, но не стройно, скупо. Но люблю я зиму все равно За морозные оконные узоры, За лесок под шапкой снеговой, За ветра, за теплые чужие взоры, Что согреют лучше, чем огонь, Шалости, забавы, ледяной костер, Воздуха холодную ладонь. Неба нету ярче, чем зимнею порой! Писалось легко. Натан, однако, сомневался, что это необычное явление случилось по вине атмосферы и весны. Причина была куда прозаичней. Мало того, что он и про родителей узнал, и про себя, и пережил непримиримое отношение к нему уже бывшего друга, так еще ему отказали. В издательстве. И даже не потому, что редакторам не понравились рассказы, а, скорее, его общественное положение и пол. Хорошо хоть, что они удосужились объяснить омеге суть проблемы и причины отказа, пусть и не прямо там, в кабинете главного редактора, а в письме. Представьте его, омеги, настроение, когда он вышел прочь. Ком грусти уже тяжко давил на ребра, болели спина и грудь. Он задыхался от отчаяния и печали. Письмо разочаровало его еще больше. Как будто омеги чем-то таким кардинальным от альф отличались. Кроме репродуктивной системы, само собой. Видите ли, они «слабые и нежные существа, не способные как к тяжелому, так и умственному труду». Плюнуть бы в лицо тому, кто написал эту ересь. Расхожий миф среди альф, да только они упускают одну важную вещь. Если омеги такие хрупкие и не способные к труду, почему в деревне основные бездельники — альфы и беты? Природа, верно, так распорядилась? Смешно, хоть стой хоть падай. Нет бы критически смотреть на мир и уважать окружающих, людям это без надобности. Раздражало до боли в зубах и кулаках. Очевидно, только благодаря Альберту он вообще мог туда попасть. Возможно, знай, как в редакциях относятся к омегам, он бы и притворился бетой, но сам, получается, себя и выдал. Постепенно Натан стал злиться и на себя, хотя смутно осознавал, что в любом случае ничего не мог поделать. Откуда ему было знать? Как-то не довелось ощущать на себе ни косые взгляды, ни низменную жалость. В приюте они никогда не делили окружающих по половому признаку. Были слишком одинаковыми, слишком похожими друг на друга. Никакой склонности играть только в куклы или солдатиков (может, и потому, что ни тех, ни других у них не было), никаких отличий в физической форме или росте (ну, до поры и времени). С возрастом, конечно, менялись желания, внутри бушевали разные мысли, кто-то рос, кто-то больше не вырастал, у тех руки спичками, у других рельефные и красивые. Но, посудите сами, что рост, что физическая форма прежде всего зависят от питания и собственных усилий. Возможности есть у всех, но какие-то люди их используют, какие-то — нет… Те дети, подростки и уже юноши могли различать только своих и чужих, не иначе. Никому не делалось поблажек. Пол — дело последнее в выживании. Натан тряхнул головой и встал из-за стола. Он надеялся, что когда-нибудь все будет иначе. Мир не статичен, он меняется и растет с каждым днем. И пройдет пусть пару десятилетий, но все будет не так. По крайней мере, в это хотелось верить. Хотелось верить, что омег перестанут считать «глупыми созданиями», бет — людьми второго сорта (чтоб вы знали, даже представителям «слабого» пола платят больше), альф — не имеющими права плакать и не быть сильными. — А все-таки, — сказал Нат, оторвавшись от бумаги и пера, — день сегодня отвратительнее некуда. Аж плакать хочется. Если бы эти слезы еще были...