Апельсины и Васильки

Как бы ему ни хотелось, чтобы в душе все поскорее устаканилось, а делами надо было заниматься. Во многом именно на нем висела подготовка к свадебной церемонии. И не надо быть умудренным опытом, чтобы понимать, как Натану хотелось прежде полечить нервы, чем заниматься подобной ерундой. Пусть и неизбежной, пусть и… Хотя, нет, не казалась она уже такой мрачной. Быстрой, да, даже стремительной, однако совсем не отвратительным событием, как его поехавшему сознанию виделось раньше. Все-таки он успел привязаться к этой богатой обстановке, слугам, придворным, садовникам и лакеям, раньше непривычным ритуалам, всем будущим родственникам, а особенно к Его Высочеству. Казалось, если он попытается уйти из дворца, крепко связавшие Натана с этим местом узы точно уздой потянут назад. После той случайной встречи с Бертом парень понимал это как нельзя четко. Он и представить не мог, как отпустит эти комнаты, залы, а особенно сад… Тот, который только-только начал расцветать! Тем не менее, Натан цеплялся и за искореженное прошлое. Непонятно, впрочем, почему. Там, знаете ли, ты просыпаешься с мыслью, что это не твоя кровать, не твой пол, не твоя одежда и, тем более, не твой дом. Ты ходишь по нему, не воспринимая ни одну трещинку в потолке или серую паутину в углу родной. В нем царит холод, и даже твое тело не принадлежит тебе. Мысли, скрытые глубоко, и те тянутся прочь из головы. В чужом доме тебе принадлежит хотя бы тело, а в чужом приюте даже руки — не твои. И засыпаешь ты с одной мыслью: «Даже сны здесь — не мои». Как будто он там и не жил. Как будто то время омега лишь блуждал по тупикам жизни, силясь выйти на собственную тропу. Да, самостоятельность, да, эта «упоительная» свобода, но есть ли от них хоть какой-то толк, когда ты сам ни в чем подобном не нуждаешься? А заботливой ласки даже от директора было не дождаться! Да, странная была эта любовь, ничего не скажешь… И разве к этому можно было как-то привязаться? Омега обладал определенно удивительным знанием. Потому что мог. — Тьфу! что за слезливые мысли лезут мне в голову? Небо розовеет — нужно собираться. И действительно, на часах уже шел пятый час. Солнце из белого превращалось в оранжевый огненный шар: постепенно рыжели рваные края лучей, желтела белая сердцевина в форме пятиконечной звезды, а воздух вокруг расплывался, точно от нестерпимой жары. Впрочем, на улице было действительно жарко. По крайней мере, так показалось Натану, закутанному в черное весеннее пальто. Только его рук коснулись красные лучи, он сбросил с себя одежду и повесил на руку — импровизированную вешалку. Сзади неодобрительно вздохнул Деяти, но ничего говорить не стал. В конце концов, кто он таков, чтобы приказывать своему господину? Более того, ему стоило радоваться, что Его Светлость соизволила наконец покинуть облюбованную им библиотеку и заняться делами. Натан решил-таки выбрать себе свадебный наряд. Не то чтобы он не занимался этим раньше, нет! Первое платье он выбрал. Ну, как платье, самый обычный белого цвета фрак с узорами, шитыми золотом, такая же рубашка, брюки, жилет, и только ярко-зеленая брошь с изумрудами, прикрепленная на лацкане, выбивалась из этого «снежного» разнообразия. Оно было выкуплено на официальную церемонию. Сейчас же ему предстояло найти второе, обрядовое, платье. Так его знали в народе, а среди знати оно называлось повседневным. Так уж считалось, мол, молодоженам нужно проходить в этих громоздких нарядах неделю, дабы доказать друг другу, что «они готовы терпеть мучения ради своей любви». Они, эти платья, были больше похожи на одежду каких-нибудь магов: белые, с пятнами цветочного узора, и просторные балахоны с рукавами до пояса. Как правило, их расшивали атласными лентами, причем без подобной вышивки оставляли только юбку, белую или кремовую. Вместо этого к ней пришивали яркий полупрозрачный шлейф. Под само платье надевали еще одно, хлопковое и белоснежное, лишь бы не просвечивало кожу. Образ довершал тяжелый головной убор. Верхняя его часть представляла собой обычный венок, только созданный из искусственных цветов, но у самых ушей к ободку крепились круглые металлические пластины, закрывавшие уши, а уж к ним в довесок — серебряные и золотые цепочки. Обычно и платье, и громоздкое украшение доставались омеге, альфе или бете по наследству. Натану, само собой, ничего подобного не светило. Ну, как, убор ему все-таки достался — от еще, к счастью, живого Его Величества Ливера. остальное придется покупать. Они сели в экипаж, когда было еще тепло, а солнце без устали освещало столицу. За окнами онтрона, свободными от стекла, несся ветер и играли красные блики заката. И почему ему только вдруг показалось, что там идет дождь? Перед глазами все залило серостью, лишь редкие блики блестели на фоне неба, как бы те самые капли, что падали и отскакивали от земли. Натан придвинулся к окну поближе. Но видение никуда не делось — все еще серый туман, все еще дождь, и только люди, улыбавшиеся и ходившие без зонтов, давали понять, что на самом деле никакого дождика нет. А если и есть — то разве что в сердце смотрящего. Уж ни бред ли, ни горячка? Заразиться от Его Высочества он вполне себе мог. Нет, смешно! Не в глазах у него дождь, не в голове, а — и правда — в сердце. А может быть, то судьба, боги, захотевшие ответить на его молитвы. Захотевшие ему показать… что-то. Только что? Решение проблемы ли, красоту ли, мечту иль желание? Порой в этих их божьих знаках было невозможно разобраться. Что такого можно увидеть в дожде, кроме безутешной хандры? Что же боги хотели ему сказать?! Он невольно задумался и на мгновение прикрыл глаза. Думал, откроет — а там опять этот жуткий дождь, но… В веках пронеслась синяя вспышка. И он моргнул. Чудо. За окнами онтрона, свободными от стекла, несся ветер и горел невиданной красоты рассвет. *** У каждого человека есть свой предел прочности, точно у природного минерала или металла. Каждый может сорваться, каждого можно сломать и уговорить. Терпение как палка: постепенно давишь на нее — она гнется, пока, наконец, не сломается с характерным деревянным треском. Так же трещат порванные струны, ветви кустов и стертые веревки — все в этом мире имеет свойство изнашиваться. В том числе и человеческая воля. Только вот над людьми проводить эксперименты по износостойкости никто не любит: кому хочется слышать крики и быть битым? Человек, в отличие от неживого, непредсказуем и куда более агрессивен. Даже сохранять психическое здоровье и терпеть нападки ему удается куда меньше, чем деревянным стволам — сносить ветер. И хотя под физическим воздействием сломается не каждый, но под ментальным — гарантировано. Сколько бы времени ни прошло, как только человека ни испытывай, он сорвется. Когда-нибудь, но его терпение лопнет, точно мыльный пузырь. И тогда… В ярости страшен каждый: что робкий омега, что вспыльчивый бета, что терпеливый альфа. У всех до крови сожмутся кулаки, надуются ноздри, а из горла родится пронзительный — низкий или высокий — крик. Количество адреналина в крови достигнет предела, в воздух полетят кулаки, локти и ноги, он наполнится взвесью из поднятой от земли пыли и капель крови, сорванных с раненных губ. Каждый сразится на пределе своих возможностей — станет совершенно неважно, какого он склада характера или пола. Ярость — что-то запредельное, слишком животное, чтобы быть частью личности, но слишком важное, чтобы от этого отказаться насовсем. Натан слишком хорошо знал природу ярости и с трепетным страхом ждал, когда в груди Альберта лопнет струна терпения. Вместе с тем он только и мог, что ждать — не провоцировать другого никак не выходило. Омега совсем потерял контроль над своими чувствами. Виноват ли в этом дворец или он сам — сказать сложно, но цепи, так старательно намотанные на чувства, все-таки растворились, будто от кислоты. А мало того, что Натан потерял над ними контроль, так еще и не умел нормально себя выражать. Всю жизнь прикрываясь масками, он и не думал показывать настоящего себя, крохотный комочек чувств, запрятанный за семью печатями. Омега мог играть, мог изображать, а мог и быть искренним — все зависело оттого, хотят ли эти эмоции сейчас видеть и могут ли их принять. Коль спроса нет — нет и предложения, а если люди просят, можно изобразить любую гримасу. Теперь же, потерявшие цепи, искренние эмоции вплетались в узор маски и не выраженными быть не могли. Эти перепады настроения, смущение и злость — все отсюда. Только вот как это объяснить другим, не нацепляя новых масок и приняв самого себя? Сложно даже самому себе, не то что другим. С его альфийским заумным характером и привычкой все контролировать оставалось ждать недолго, когда чаша терпения переполнится. То был конец первого месяца весны. Вокруг все цвело и пахло: повылазили первоцветы, лопнули почки, позеленела оставшаяся с зимы трава. Они разговаривали по поводу свадьбы, прогуливаясь по саду и держась за руки. Вскоре их встретила укрытая тенью листы беседка, куда принц и предпочел направиться. Омега перечить не стал — хотя и знал, к чему все идет. Знал, жаждал этого и одновременно не хотел. В душе мутилось. Сердцу хотело близости, разум считал, что омега ее не достоин, особенно пока он не раскрыл свою самую главную тайну. Кому же из них стоит довериться? Может, оттянуть момент и струсить опять? Может, сбежать, пока возможность на это есть? Он отчаянно не хотел принимать это решение. Прикрыл глаза, чтобы хоть секунду он смог подумать. Но в веках пронеслась синяя вспышка. Как в тот самый день!.. Они зашли. Тень укутала их, точно в ночь. И подчиняясь какому-то неизвестному доселе порыву, они, как и ведется во всяких любовных романах, поцеловались. Чудо. Солнце пробралось сквозь плотный вьюн, объявший крышу, и осветило эту тихую сцену. От тени не осталось и следа. Альберт ждал, что омега, плюхнувшись после на скамью, оторвет взгляд от пола и ухмыльнется. Он почему-то он так и не поднимал головы. Альфа поспешно сел рядом и наклонился к чужому лицу. Кто бы мог подумать, но он… плакал?.. Неужели альфа что-то сделал не так? — Натан, что стряслось? Отчего ты плачешь, Натан, ответь мне? — но вместо слов он только промычал что-то и позволил себя обнять. Слезы из глаз полились произвольно, сами собой. Просто не хотели останавливаться, капали, капали, стекали по щекам, оставляя за собой грязные дорожки… В нем словно бы что-то порвалось. Лопнуло. Невидимая струна души. Со свистом, болезненным вздохом и болью, от которой хочется кричать. И только слезы позволяли ему отвлечься от щемящего чувства в груди. Почему-то именно у него иссякло терпение. и почему-то совсем не от ярости. Его охватила такая печаль, какая ни брала никогда. Словно бы разлилась, как весенняя река. Грустно до безумия. Наверное, из-за порвавшейся струны. Впрочем, в них, этих паршивых показателях слабости, было что-то исцеляющее. Словно с ними он отпускал боль, прошлое, обиды, непонимание и даже самого себя. Глупо было цепляться за все это так долго, цепляться даже тогда, когда, казалось, весь мир переменился вокруг. Глупо, а другого не оставалось. Странное чувство — боязнь и нежелание отпускать прах, отпускать нечто, несущее скорее боль, чем счастье. С другой стороны, это же лучше, чем чувствовать пустоту. Чтобы жить, нужно за что-то держаться. Дети цепляются за родителей, взрослые — за свои накопленные капиталы и труды. Натану оставалось только перекроенное прошлое. Тогда он, казалось, был крепче. Что не день, то наказание, то новые шрамы и боль, люди приходили и уходили, глядели, как на прокаженного, отчего на душе становилось мерзко, а слезы все равно не лились. То ли не позволял себе, а сейчас разнежился, то ли… просто не мог заплакать. Он выплакал свои первые и последние слезы, когда увидел мертвых родителей на кровати. Подумайте, только вчера они ему улыбались, кивали на полоумные слова, уложили в кровать и пожелали спокойной ночи… А на утро — смерть от отравления. У обоих. Они лежали на постели, совсем холодные и твердые, в собственной желтоватой рвоте, смешанной с желчью. Не так уж приятно, не так ли? И когда Натан, еще мальчишка, пришел пожелать им доброго утра, вовсе не застал родителей живыми. Лишь пустоглазые трупы. Радостный утренний клич смолк. Он пытался до них докричаться, разбудить, бил по щекам своими мелкими ладошками, но не помогало ничего. Омежка надорвал себе голос, а потому после только хрипел и с громкими всхлипами плакал. Даже он, малыш, не мог не догадаться, что на самом деле произошло. И рыдал, и рыдал, и рыдал. Взрослые, сбежавшиеся на крик, пытались его успокоить, а он все не мог остановиться. Стоял на коленях у постели и плакал в простыню. Ручками до боли сжимал твердую, словно железную рейку, ладонь папы. Папы, который больше никогда не вернется. И взрослые терялись. Что сказать этому малышу, чтобы было не так больно? Ведь он же сам все видел и словно бы понимал… Слезы лились, не прекращаясь. Пока не высохли на всю оставшуюся жизнь. Но приюту надо отдать должное — пожалуй, никто бы не смог так вернуть его в мир, как боль. Тут же как будто произошло то самое пресловутое чудо, и соленая жидкость, немного погодя, дотронулась губ. И что в этот момент испытывать? Счастье? Так непривычно плакать, что отзывалось болью в горле. Вставший комок соплей не давал нормально вздохнуть. Носом — тем более. Но даже так, особенно в теплых и крепких объятиях, становилось легче, проще. С души как камень упал. «Это действительно похоже на исцеление». Руками вытирал катившиеся на щекам слезы да только успевал, что на секунду отнимать их от лица, прежде чем опять смахнуть соленую каплю. — Черт… Рыдаю, как сопливый омега. Не должен, а как хочется!.. И это мой стержень? — всхлипнув. — Моя сила? А ведь говорят, что сильные не плачут, что им нипочем ни снег, ни дождь. Значит, я слаб? А, скажи мне? Не хочу… Не хочу быть слабым. Но не могу просто остановиться. Так хочется! И слезы прорвались с новой силой, как будто они и так не текли ручьем. И пусть! Какая теперь разница, сильный он, слабый? Ведь главное, что наконец и несмотря ни на что живой. Живой, как человек, а не мертвец, лишь бродящий по земле подобно человеку. Живой, как никогда раньше. А все, что раньше — так, бессмысленное существование неполноценного человека. Наверное, ради этого он и подставлялся под удары, терпел чужие наказания и старался быть сильным — чтобы кому-то и вдруг оказаться нужным. Но «кому-то и вдруг» не может быть навсегда, а чтобы жить, цепляясь за собственную личность, надо быть нужным другому или другим как минимум вечность. Теперь же… есть человек, которому он необходим на воздух или пресная вода. Ради такого неправильно не начинать новую жизнь. И не плакать — тоже неправильно. Самое время для того, чтобы, наконец, признаться. Чтобы наконец расставить все точки над i. — Я должен сказать тебе одну важную вещь. Я… вас всех обманул. Поверишь или нет, а подделал документы, исправил в них одну-единственную цифру. Иначе меня бы не пустили во дворец. А нужны были деньги, причем позарез. Вот я дурень, думал, как я легко и быстро уйду! Ага, как же. А на самом деле мне все еще семнадцать лет. И я все еще не чувствую запахов. Поэтому я, глупец, отказывался с тобой общаться, потом отталкивал от себя… Не хотел играть с тобой. Но… Хотел как лучше, а получилось как всегда. Прости меня. Прости, что я такой дурак. Извини меня, ради всего святого. — Принц ласково погладил его по голове, внимая каждому слову. Альберт какое-то время молчал и смотрел в безлюдный сад (конечно, все давно отправились под крышу, гонимые темными тучами наверху), как будто собирался с мыслями. И сидели они в тишине. Не было неловкого молчания, наоборот, друг с другом было приятно и так, ничего не говоря. Один положил подбородок на чужое плечо, другой прижимался губами к волосам. Так тепло и… хорошо? Хорошо, иначе не скажешь. С души Натана свалился тяжелый груз, который так устали нести плечи. Стало легче и свободней, дышал уже без боли в груди. Даже непривычно не чувствовать грузного комка печали внутри. Так хотелось петь, танцевать на ватных ногах, махать руками туда-сюда. Поделиться с миром своей радостью. А что до Альберта… Ему стало как-то спокойнее. Альфа больше не метался в своих мыслях, не искал причин странному поведению омеги и просто наслаждался его обществом. Он был рад определенности. И тому, что Нат испытывал к нему хоть какие-то чувства. Да-да, счастлив до безумия. — Ничего-ничего. Я для этого слишком в тебя влюблен. И все же, — с нотками подозрения в голосе, — разве ты выплакал столько слез из-за подобной мелочи? — Как тебе сказать, — утирая остатки слез, — мне и самому из-за этого стыдно. Тебе, — зашептал Нат в чужое плечо, — может показаться это бредом, но ты меня спас. Я очень долго не рыдал вот так. Может быть, почти целую жизнь. А тут оно… Как-то само. Чудо, одним словом. Поэтому… я благодарен. — Хочешь сказать, не плакал и тогда, когда пришел во дворец? — Нет. Напридумывал ты себе чего-то. Если бы я тогда заплакал, то точно бы чувствовал себя лучше. А так я просто валялся на полу и думал, что это — конец моей жизни. Но оказалось, только ее начало. Чудо, натуральное чудо! Со смерти родителей я как будто перестал чувствовать. Слишком поверхностно, никакие эмоции не пуская внутрь. Наверное, поэтому я и отказался сразу признаться во всем. Да и проклятая гордость… Чтоб ты знал, я все еще понятия не имею, что к тебе чувствую. Разбираться придется долго. Но в одном я уверен — это что-то определенно похоже на влюбленность, — он зарылся носом в чужие волосы и глубоко вдохнул. Запаха он, конечно, не ощутил. Ха-а-а, все еще без толку! Но это ненадолго. Слезы Натана потихоньку иссякли. Наверное, на добрую пару лет. — Обещай мне, — прошептал Альберт со всей возможной нежностью, — что не будешь больше шугаться меня. Больше не убежишь. Мы должны научиться общаться друг с другом, понимаешь? Доверять. — Понимаю, да на одном понимании далеко не уедешь. Доверие — это сложно. И хотя я с виду легковерный, в душу никого не впускаю, — прислонив к сердцу кулак. — Не могу попросту. Доверять — это страшное дело! И жизнь доказывает мне это раз за разом. Директор оказался отравителем, лучший друг вовсе не другом, а общество несправедливым… — Доверять сложно и можно не всем, — уже совсем успокоившись, он легко поднял ладонью чужой подбородок. И с вызовом глянул. — Но, мне кажется, тебе стоит попробовать. И если ты откажешься сейчас, будет совсем нечестно. Куда же ты спрятал свой бойкий характер? Я тебя слушаю, делаю шаги навстречу, поэтому изволь и ты. — Я… — Натан отодвинулся, обрывая объятия, и откинулся на стену беседки, — просто ничего не понимаю. Совсем ничего. За эти два месяца в голове все так перемешалось, — улыбнувшись, заглянул в никуда. Глаза поблекли, затуманились. Словно превратились в почти черное дерево. Или сгустки темного матового янтаря. — Очевидно, самые спокойные годы моей жизни были в приюте. Если и происходило что-то, так легко было обдумать и решиться. А сейчас разум как будто мне отказал. В мыслях сумбур. Не понимаю. — И ты не один такой. Я тоже не понимаю. Натан медленно поднял на альфу глаза и точно так же правую бровь. — Предложишь мне не понимать вместе? Кто тебя вообще флиртовать учил? Да и делаешь ты это на кой че… — Натан вовремя прикусил язык. — Но… ладно. Я обещаю. — Пойдем? — альфа встал и протянул руку. Омега предложение принял и, поднявшись, вместе с Альбертом пошел прочь, пока тучи с дождем не застали их врасплох. — И все же, — сказал Нат, чуть погодя, — и ты меня выслушай. Послушай только: как я мог жить с отравителем моих родителей столько к ряду лет и ничего не замечать. Не понимаю, почему у всех такие странные идеалы любви. Нет, может, не у всех, но у тех, кто меня когда-то окружал. Они понимали ее, как простую привязанность, общий быт и повседневные, до серости обычные отношения. Более того, для них это даже не равноправный союз или страсть, а способ кого-то законно учить, кем-то помыкать. Как чувство только к себе самому. Может, для кого-то это и верно, но мне лично — противно. Люди любят власть, это нормально, но зачем переносить ее в отношения между равными друг другу людьми? Тогда уж покупайте себе рабов… А настоящая любовь — значит давать то, что давать трудно. Всеохватывающее чувство по отношению к миру. То, ради чего не жалко отдать и не жалко терпеть. Почти как дружба, но что-то куда более глубокое и личное… — и продолжил, чуть помолчав: — Извини. Я, кажется, далековато зашел. Но, надеюсь, ты понял. — А я согласен с тобой. И, верь, полностью поддерживаю, — он повернул через плечо голову и заглянул в небо. Тучи медленно плыли к морю, уступая место светлому дню.