Апельсины и Васильки

Утро, день, ночь — он не чувствовал. Не чувствовал, хотя явственно понимал, что за окном показался нежно-желтый солнечный шар. Не чувствовал, хотя видел своими глазами и белые пятна света, и острые, точно лезвие рапиры, лучи. Не чувствовал, хотя мог поклясться, что слышал ранее пение жаворонков. Сознание плыло, все времена, часы и минуты в нем перемешались и так глубоко вклинились друг в друга, что разум не мог отличить их друг от друга. И пусть глаза видят, уши слышат, кожа чувствует, а голова все равно подумает что-нибудь свое. Непонятно, а жив ли он вообще или, что вероятнее, мертв? Отчетливо он видел и понимал только одно — голубые всполохи неба сквозь мутный туман. Мутный туман, стоявший лишь перед его глазами. А еще — ощущал проходящие через его тело, словно шелковая лента сквозь струящиеся водой волосы, холодные иглы. То и дело ежился от озноба и растирал покрывшуюся мурашками кожу, но теплее от этого никак не становилось. Впрочем, немудрено — бессонная ночь, проведенная в сборах, размышлениях и борьбе со слезами, давала о себе знать. Или он все-таки окончательно и бесповоротно мертв? Впрочем, видно, не судьба. Его вдруг окликнули — муть перед глазами исчезла, прошел озноб. Омега повернул голову, отчетливо понимая, что поворачивал ее утром, в восемь часов утра, поворачивал влево и явно при этом кидая недовольный взгляд на слугу. Тот, в отличие от молодых работников, никогда не мялся в присутствии высокопоставленных особ, а сейчас все так же спокойно утрамбовывал одежду в единственный, который было решено взять, сундук. Рядом с ним валялась пара сумок, которые Люций так и не смог собрать. Вместо этого омега сидел на кровати и чесал гребнем мокрые от недавнего мытья волосы. — Ваше Высочество, скоро прибудет экипаж. Я бы советовал вам поторопиться. Совет на омегу подействовал как нельзя лучше. Люций действительно перестал сражаться с оставшимися узлами волос, кинул гребень в первую сумку и принялся перекладывать в нее вещи из второй. Много ему все равно не пригодится. Однако даже так, занятый и вроде бы смирившийся со своей участью, он сказал: — И… Прям вот так? В Глобулу? — На поезде, — кивнул бета, заканчивая с сундуком. — Так распорядился Ваш отец, Его Величество. По составленному брачному контракту вы обязаны прожить целый год в Глобуле перед тем, как вновь вернуться домой. Так вы ближе познакомитесь с иностранными обычаями и привыкнете к будущему супругу. Но не считайте, что это ужасное испытание. Год — это не так много, будьте уверены. Дни, с какой стороны не смотри, летят быстро… Ваше Высочество? Пока лакей разглагольствовал о том о сем, собирая несчастный багаж, Люций закончил с саквояжем, оставил его на кровати, а сам опустился на пол (брюки, благо, были черные). Чем чаще слуга говорил, чем больше омега приходил в себе, тем сильнее на щеки просились слезы. Глаза раздражались до крови. Становилось больно моргать, поэтому Люк закрыл лицо руками. Кожу век обдало холодом. Хорошо. Так хорошо, что он даже не почувствовал, как по запястью стекла первая горячая капля. Капнуло на украшенный кружевами воротник сорочки, пропитались волокна-волосы, заплетенные в темно-рыжую косу. Никаких звуков: ни всхлипов, стонов или криков — даже на плач непохоже. Вот омега открыл лицо и уставился влажным лицом на растерявшегося лакея, а глаза чистые и блестящие, как будто спокойные и сухие. Только грязные дорожки на щеках указывали на прошедшие слезы. Люций в недоумении наклонил голову к правому плечу, а потом, почувствовав влажное пятно в волосах, взглянул на руки. Чуть блестящие от воды. На манжетах застыли полупрозрачные дорожки, каплевидные на концах. Значит, жидкость не успела пробраться до самого рукава. И это, наверное, главное. Останется только вытереть ладони и лицо и отправиться прощаться с родителями и братьями. Почему-то именно сегодня и именно сейчас Люцию никак не хотелось обижаться и обижать. Всем грустно и без его упреков — в воздухе застыла студнеобразная печаль. А что до рыданий… Ими все равно ничего не изменить. Показав слезы, возможно только отомстить, заставить почувствовать боль и вину. Нет чувства более страшного и разъедающего — это Люк знал не понаслышке. Однако и мстить не хотел. Поднялся, подошел к одной из собственных картин. Ходики отчеканили пятнадцать минут девятого. Почти шепотом отослал лакея позаботиться об экипаже. Даже он, такой, казалось бы, опытный, замялся и мучительно долго шел к тяжелыми дверям. Впрочем, достаточно скоро, чтобы Люций мог погрузиться в собственные мысли. Подумайте только, проститься с этим холодным морем, которое он не любил на вечные мерзлые волны, весенней землей, голыми неказистыми деревьями, небом всех цветов радуги и белым Западным солнцем!.. Он не мог. Казалось, только покинет — больше никогда и ни за что не вернется. Всю жизнь проведет в красивом цветении азиатской вишни, но так и не увидит родных сводов мраморного дворца, а собственные творения забудет, как страшный сон. Почему же Люций раньше не ценил всей той прелести, его окружавшей? Почему не понимал, как любит братьев, любит папу и отца, любит Натаниэля, любит слуг, пажей и садовников? Что же это такое?! Омега не мог, не хотел их покидать. Никого из. Несмотря на то, как, казалось бы, ненавидел эту страну и терпеть не мог общаться с другими людьми, а особенно родственниками, жаль было расставаться. Связь, узы, серебряная нить, связывавшая их с самого его рождения — зовите, как хотите. Одно лишь важно — те натянулись до предела и стерлись. Казалось, уедет — и порвутся. Треск лопнувшей струны прозвучит в небесах, а он навсегда… станет в Лиадоре чужим. Точнее, окончательно чужим. Люций всегда был другим: диким, молчаливым отроком, не разделявшим мнений и увлечений света — но тонкая красная нить соединяла его с народом Лиадора. Их соединяла общая кровь. А что же произойдет, когда он пересечет первую и единственную границу? Кровь, напитавшаяся иным воздухом, вкусившая иную пищу, поглотившая иную воду, разве не станет другой? Так и он. Чужой воздух, чужие обычаи и чужие нравы… Омега перестанет быть лиадорцем. Он станет первым азиатом с фарфоровой кожей и большими глазами небесно-яркого цвета. Послушайте, азиатом! Таким непохожим, таким странным, таким иным. Как поется в старинной балладе: «Свой среди чужих, чужой среди своих». Они — лиадорцы — для него все, а что Люк будет значить для них? Все еще «Его Высочество Люций» или «принц из далекой восточной страны»? Так горько будет, если все его забудут… А точнее, не захотят вспоминать. Он провел пальцами по золоченному узору рамы и остановился глазами на бумажке с названием и годом написания. На вытянутом прямоугольнике холста он изобразил любимую карту из колоды Таро — тринадцатого аркана, Смерть. Впрочем, причина такого нестандартного была отнюдь не в способностях предвидеть или гадать. Жнец в черном плаще и с косой наперевес — сколько Люций видел таких изображений, похожих одно на другое! Поэтому и решил исправить это досадное недоразумение. Вместо такого привычного образа омега взял другой, из когда-то прочитанной книги. Ветхая деревянная стена, такая же оконная рама, обтянутая паутиной, чуть открытая створка (от второй уместился разве что серый осыпающийся от старости контур), но что за самим стеклом виднелась только темнота. Впрочем, почему только она? В комнате стоял разваливающийся стол, готовый рассыпаться в прах от неосторожного движения, а у его ножки лежал разломанный надвое череп — одна его часть за стеклом, другая же без. Хозяйки нет. А где, бог весть.* И наверное, именно такой надо изображать смерть — абсолютно обычной и вымораживающей одним этим душу. Нельзя так бояться жнеца с косой, как такого безмолвного и одновременно кричащего пейзажа. Отошел от картины на шаг. Тринадцатый аркан Таро — Смерть. И в голове тут же всплыло: «Многие опасаются увидеть эту карту на гадальном столе. И зря. Не самая плохая карта. И означает она не только близкую смерть. Она, конечно, символ конца — и нового начала, утраты — и обретения, разрушения — и перемен». Вдруг удивился своей проницательности. Как будто только что сам предсказал свою судьбу. Впрочем, судьбу, уже решенную до него. — Входи, — ответил Люций на стук, зная, кто сейчас стоит за дверью. Взгляд от картины поспешно оторвал и принялся хотя бы для вида поправляться перед поездкой. Зашедший лакей поклонился и доложил: — Ваше Высочество, экипаж подан. Прошу за мной. — Отлично. Но прежде я попрощаюсь с родными. Много времени это не займет. — Как угодно, Ваше Высочество. Так Люций вышел в проем, слуга последовал за ним, подхватив одной рукой саквояж, а другие двое бет, до этого стоявшие за дверьми, зашли и вытащили из комнаты сундук. И действительно, много времени на это прощание не ушло. Ни одного из тех, с кем Люк хотел бы проститься, в комнатах не нашлось. В сердце кольнуло, лицо исказилось грустной улыбкой. Как будто его и правда забыли. Однако ждать Люций не собирался. Он отправился к парадному выходу, слуга остался чуть поодаль. Какое-то время спустя лакей вдруг спросил: — Что Вас тревожит? — хотелось самому себе надавать по губам за подобную дерзость. Но сегодня ее, казалось, пропустили мимо ушей. — А что еще может, Чанинг? Я так не хочу уезжать! Я боюсь… потерять последнюю нить, которая еще связывает меня с Родиной. — Не бойтесь. Я уверен, что Вас не забудут. Знали бы Вы, как сейчас переживают Ваши братья и родители. И словами не передать! Они всегда будут Вас помнить. Ведь родственники — это не просто так. Они навсегда. В сердце до самого гроба. К тому же год — это не вечность, а люди могут помнить очень долго. Вы, я знаю, и не заметите, как пролетит время. Другие места могут подарить Вам успокоение, как бы абсурдно из моих уст это не звучало. Переосмысление, спокойствие и мир с самими собой — это то, что Вам не даст родина, а только далекая-далекая земля. — Я учту. Через десять минут омега был уже на первом этаже. Удивлению омеги не было предела — так вот где прятались все его драгоценные родственники и не только. Кто бы мог подумать, его действительно все провожали в путь, как бы ненавидели, как бы не сплетничали за спиной, не называли бастардом и ошибкой природы. Альберт и Натаниэль обняли его на прощание вместе. Эльдар в очередной раз отсмеялся, но отчетливо подчеркивая: «Выживи там». Особенно долго с ним обнимались родители. Ливер то и дело шептал на ухо нежные наставления. В обычной ситуации они бы не вызвали ничего, кроме раздражения. Но не сейчас. Под крики, слезы и советы он вышел из дворца. В лицо — ветер с морской солью. Хорошо!.. Стуком провела каменная дорожка — и вот экипаж. Черный, запряженный четверкой белых жеребцов. На козлах — милый альфа, там же лакей с сумками и почетным грузом. Еще один слуга открыл перед ним дверцу и помог забраться. Сзади кричали прощания. Он же в ответ помахал рукой и, крикнув: «До свидания!» Сел. Вот оно, путешествие длиною в год. Сначала вот так, в экипаже, потом пересаживаясь на поезд, потом доезжая морем. После новый экипаж, уже другой, но все те же сумки, затем долгожданная и не очень встреча совсем юных, но уже заклятых друзей. Подумайте только, сколько это проклятых дней пути! Выйдет без малого две недели. Серьезный срок. И все это время придется трястись то на ухабах, то на рельсах. Кого-то пусть вдохновляют бесконечные ночи и дни в поездах, но вот Люцию становилось противно от одного упоминания этих машин, созданных прямо в аду. «Да уж, путешественник из меня никакой. А выкручиваться ведь как-то придется! Впрочем…» — Люций на секунду отвлекся. В саду, перед которым они проезжали, цвели подснежники. С ярко-зелеными стебельками, поникнутыми к земле головками-колокольчиками, они белесым пятном въелись в глаза. Слишком уж чисто смотрелись их лепестки на ржаво-коричневой пыли. Люк всегда любил их за яркую чистоту цветка и нежность листьев. Когда-то ему даже подносили такой букет (впрочем, не на самое приятное приятное событие — годовщину папиной смерти): большая корзина, а в ней — сотни подснежников, сбившихся друг к другу, как будто ища защиты. И уже принявшему в руки огромную охапку цветов, Люцию пояснили, сочувственно глядя в глаза: «Подснежники — это символ надежды и возрождения. Несмотря ни на какие преграды и горести, знайте — надежда будет с вами всегда». Надежда все еще со мной. *** В комнату ворвался первый луч полумесяца. Кто-то маялся от чувства неизбежного конца, от могильного холода разрешившихся проблем и дрожи, вызванной нависшей в воздухе тишиной, а вот он — от ощущения нового начала. Когда-то для него это слово светилось яркой звездой и восходящим солнцем, но теперь его свет как будто загородили черные громоздкие тучи, настолько плотные, что легко поглощали собой свет. Совсем скоро в его привычном и по-своему уютном дворце появится «третий новый». Теперь священные коридоры, которых касались стопы лишь клана императора и его рабов, окажутся оскверненными другим, неродным ни их богам, ни земле, ни стенам человеком. Он — чужой. Ни разу в длинные пряди волос не впутывались ни падающие лепестки бледно-розовой вишни, ни мелкие пятипальчатые листочки, ни красные обломки колючих веток. Земля, по которой принято ходит босиком, теперь встретится с тяжелым весом кожаных бот. Весь его вид, одно присутствие осквернят твердь, воду, воздух и людей вокруг. Смрадное дыхание другой страны, туманы и духи чужой культуры, упругие шелка, расписанные непохожими на привычные здесь узорами. Впрочем, через несколько лет этот человек станет его законным супругом. Станет здесь своим. Стоило, впрочем, признаться сразу — так никогда не будет. Еще никому не удавалось стать своим среди чужих. И Ким не питал по этому поводу иллюзий. Более того, понимал, что сам никогда не признает принца, западного выходца, кем-то родным, а уж тем более любимым супругом. Он чужой во всех смыслах этого слова. От таких принято после знакомства отворачиваться, а после долгого разговора — не замечать. По сути, обычный временный знакомый — тот, с кем можно поговорить или даже только посидеть, а затем, спустя несколько дней, разойтись, да так, что, встретив на улице, пройти мимо и совсем об этом не грустить. Да и что грустить, коль он, этот знакомец, был совсем не таким общительным, только и мог замыкаться в себе и водить мокрой кистью по холсту, ни на что ровным счетом не обращая внимания. Это… обижало? Да, пожалуй, принц-альфа не отрицал. Однако больше молодчика в этом случае добивал запах. Головокружительный аромат элитного табака, который у них курили только жрецы, тошнотворный, но от этого еще более манящий. Пока глотку выворачивало наизнанку, душа всеми своими фибрами и порами втягивала этот пренеприятнейший и вместе с тем чудеснейший запах на свете. И только он один, табачный туман, окружавший немую фигурку омеги, мог заставить Кима почувствовать себя ничтожеством и слабаком, который не умеет держать себя в руках. Пока в голову бросался табак, альфа мог думать только о том, как бы не одуреть и сдержать нахлынувшую похоть внутри. Этот запах заставил бы простить омеге все, что он только не натворит. Окружавший его голову дым заставлял думать о том, какое это будет радостное событие — приезд принца. Как слабые братья-омеги будут учить его одеваться, танцевать и играть на бамбуковой флейте, как слуги изо дня в день будут белить его лицо и руки, а ногти раскрасят, как и губы, в кроваво-красный, как учителя, украдкой любуясь тонкой ручкой, будут учить его говорить — всего не представить за один раз. Когда же табак уходил прочь, Ким мог только вздыхать и опять идти к одному — принцу Люцию здесь не место, что бы ему не говорил его нос. Альфа ведь чувствовал, что это не его Истинный, хотя аромат был ему более чем приятен. А еще знал, что Люцию может не понравится аромат собственного супруга. Тогда помолвка будет расторгнута: их родители не настолько свиньи, чтобы издеваться над собственными детьми. Проблема в другом — этого бы еще дождаться. Пока им предстоит целый год прожить вместе. Точнее, альфе мучиться с собственным носом, омеге — уходить в себя и страдать по глупости и всякому другому дерьму. За створкой двери кто-то упал на колени, а затем звучно похлопал: двери были совсем тонкие и легко могли пострадать от обычного стука. Дождавшись заветной фразы «Войдите», слуга быстро заскочил внутрь и, опять приземлившись на колени, проворно заявил: — Ваше Высочество, с Вами хочет поговорить Его Величество. — Прямо сейчас? — Его Величество требовал немедля, поэтому надеюсь на Ваше сотрудничество. — Тогда… Ким, опираясь на правую руку, сначала привстал с утомительного положения на коленях, в котором сидел за столиком для письма, а затем полностью выпрямился. Он встал с льняной подушки, шурша полами тяжелого одеяния рэни. Оно было похоже на необычайно длинный халат — подол тянулся на полметра назад, рукава, впрочем, со специальными прорезями, вились до середины бедра, а широкий запах если чем и фиксировался, так только не менее широким поясом, собранным складками. Из-под рэни виднелись белая рубаха с высоким воротом и темные штаны, плотно облегавшие ноги. Шея, частично скрытая воротником рубашки, была обвита шелковым шарфом — он объемными складками шел по спине и плечам, а оставшимися свободными концами падал на грудь. К счастью, рэни скрывало все неровности и лишнюю ткань. Обувь же представляла собой кожаные носки, стянутые завязками. Однако выглядела она новой и блестящей — сразу видно, чьи босые ступни она скрывала. Слуга поспешно встал и подошел к хозяину. Принялся поправлять его наряд, свалявшийся за несколько часов кропотливой работы. Расправил белое рэни, через которое ярким узором тянулся чешуйчатый змей и вихрь цветов, создал дополнительные складки на черном поясе, также расшитому чешуйками и лепестками, не мало сил ушло на такой же темный шарф. И встряхнув средний для рэни длины подол, он накинул на плечи хозяина темно-синий короткий жакет без рисунка. От этого Ким инстинктивно поморщился — в домах и даже дворце не топили и тем более не разжигали костров, поэтому одеваться приходилось теплее. Длинные распущенные волосы слуга собрал в высокий хвост, челку подхватил белесой ткань с оборванными краями — такой своеобразный символ старшего, самого униженного и, конечно, поэтому везучего сына. Украшения, томившиеся в шкатулке из красного дерева, остались нетронутыми. Они Киму, честно говоря, и не принадлежали. Так, своеобразный подарок малолетнему жениху. Все эти каменные браслеты, бусы, заколки уж точно да пригодятся ныне бездомному и чужому Люцию. Что он с собой привезет? Разве что лиадорскую одежду, которая ему здесь не понадобится, а украшениями и белилами он, ясное дело, решит пренебречь. Между тем по положению ему потребуется носить и рэни, и пояс, и разнообразные заколки для длинных волос, пользоваться косметическими порошками да кремами. Ким убрал шкатулку в сундук из того же материала. Лишь бы не маячила перед глазами. — … Пойдем, — сказал он, закончивший одеваться. — О чем он желает со мной говорить? — О Вашем женихе. — Неужели опять что-то случилось? — О нет, — мальчик тят же повертел головой, — ничего серьезного. Его Величество, правда, просил передать, что принц Люций приедет на несколько дней раньше, а значит, подготовка должна идти быстрее. — О да, я понимаю… Ман? — Ман, — и, конечно, слуга не мог не засветить от счастья. Сам принц вспомнил его имя! Его, простого слуги. Щеки залила краска радости и смущения, которая, впрочем, была почти не видна из-под густо нанесенных белил. — Я… Я, право, так рад, что Вы запомнили мое имя! Ким улыбнулся ему в ответ, а затем оставил, направившись к отцу. *** Теплый западный ветер сдувал с лица выпавшие из косы пряди. День клонился к ночи: оранжевое солнце уже наполовину зашло за обрамленную лесом линию горизонта. Шагнув на камень дворцовой площади и слегка кивнув извозчику, довезшему его, мальчик пошел вперед. Надо же, а камень звенел под ногами так, как будто не уезжал, как будто не трясся в поезде, как будто не восхищался буйством бирюзовых морских волн. Хотелось бы, конечно, но делать нечего. Говорят, что было, то прошло, и двигаться можно только к настоящему. Первый шаг. Неуверенный, как будто проверяющий землю на прочность. Второй. Третий. Все резче, все быстрее и нетерпеливей. Глаза наконец зацепились за слабо знакомую фигуру, стоявшую на крыльце. Его шаги стали быстрей, только слуги болтались сзади, не изменяя себе. — Здравствуй, — подойдя. А ему в ответ: — Добро пожаловать в новый дом.