Апельсины и Васильки

Чугунная беседка, скрытая кустами белых роз, голубых гортензий и увитая лозами декоративного вьюна, ныне скрывала их от всего остального мира. Молодой человек сидел на жесткой скамье, откинув одну руку на холодную спинку лавки, а другой по-хозяйски поглаживал короткие, вьющиеся волосы, черные, точно каминная сажа или тот же чугун, чьи узоры так милосердно их укрыли от посторонних глаз… Этот же черноволосый юноша, закрывший ярко-голубые глаза, лежал, положив голову на чужие бедра. Он уткнулся носом себе в ладони и как будто спал, но молодой человек-то знал, о чем этот мальчик думает и мечтает. Вот из-под пальцев виднелся румянец, вот он чувствовал, как трясутся чужие плечи, вот содрогнулся от щекочущего рваного дыхания мальца. Проведя большой для такого хрупкого юноши рукой по челке, он как будто развернул податливую фигурку, и теперь она лежала на спине, откинулись ладони, затуманенный взор напоролся на кружевной потолок беседки. И тут же положив руки на щеку омеги, молодой человек наклонился над ним и поцеловал. Сначала в переносицу, быстро и легко, затем в губы, уже дольше и глубже, исследуя языком вмятины чужих зубов и покусывая без того пухлые и нередко кровоточащие губы. Юноша в ответ запустил свою пятерню в длинные волосы партнера и все стремился перехватить инициативу в поцелуе. Впрочем, что и понятно, сил ему не хватило — воздух в легких кончился. Молодой человек, однако, отстранился сам, осознав, что юноша задыхается. Посмотрел любовно на красное личико внизу, пригладил мелкие пряди, выползшие из хвоста, и наклонился еще раз, чтобы коротко поцеловать в лоб. Омега пытался прикрыть красное лицо, но не в силах был совладать что с руками, что с сердцем, радостно прыгавшим в груди; его удары чувствовались как никогда остро, в каждой клеточке тела, а особенно больных от нехватки кислорода висках. Как будто хотело вырваться. Сердце — птица, закованная в клетку, которая видит перед собой простор. Так и сейчас. Поцелуй словно бы разбудил в этом обычном органе что-то странное, неподвластное для объяснения науке, а он, как разумное существо, решил принять меры. Вырваться из плена миллионов сосудов, решетки ребер и, конечно, глухой грудной стены, чтобы увидеть, наконец, свет — его прекрасная, хотя и чудовищная цель. А молодой человек опять принялся поглаживать его волосы и размышлять. Маленькие ручки, трясущиеся от натуги, вдруг схватились за его крепкую ладонь и притянули к губам. Кроткий поцелуй — раз, второй, третий, каждому пальцу, каждой косточке и мелкой ранке. То закрывая глаза, то открывая и смотря не моргая в чужие, темно-синие, точно сапфиры, глаза. На лице молодого человека воцарилась светлая полуулыбка. Мальчик отпустил его руку и широко улыбнулся в ответ. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь крышу беседки, кружевом отражался на его невинном лице. Эти румяные щечки, пухлые губы, голубые большие глаза и длинные ресницы — все его делало самым красивым и милейшим существом на земле. В такое несложно влюбиться, захотеть им обладать и всегда защищать от врагов, малых или больших. Милый мальчик… А ведь если подумать, почему мальчик или юноша? Этот высокий и широкий в плечах молодой человек всего на пару месяцев его старше: им обоим все еще семнадцать, пока никаких запахов и самая искренняя первая любовь. Они оба по-своему наивны, но страстны и горячи. Тогда почему?.. Молодой человек уже не чувствовал себя ребенком или подростком. Больше того, он взрослый не потому, что, как юноша, этого хочет, а потому, что уже признан таковым. А этот черноволосый мальчишка — еще не нагулявшийся ребенок, все еще такой же наивный, любознательный и милый. Точно котенок или щенок. — Зайчонок мой, я тоже тебя люблю… — Давайте убежим! Куда-нибудь далеко… Я Вас люблю, а отец не хочет, чтобы мы так тесно общались, грозился отвезти обратно, на Юг, подальше от императорского дворца. Пожалуйста, любовь моя! — его глаза загорелись синим пламенем, точно в них вдруг воскрес демон из бессмысленных древних религий. Речь пылала жаром, только наклонишься — огонь опалит нос и выпавшую из небрежной прически челку. Здесь весь пафосный образ, тщательно созданный альфой, куда-то делся, улетучился, точно птица, пропал. Вместо маски на свет явилось его настоящее лицо, захваченное внезапной идеей побега и будущим, которое шло картинками вслед. Они сбежали, поженились в какой-нибудь деревушке и зажили себе припеваючи, вдыхая чистый воздух над полями ржи… Оттого и речь молодого человека стала походить на обычные, свойственные юноше пылкие предложения: — Давай. Давай убежим! Но если нас схватят, обязательно вини во всем меня. Слышишь, признаваться не смей! А пока… — и как будто специально перешел на шепот, хотя и знал, что за ними никто не следит. *** Над их головами восходило юное весеннее солнце. Ласковые лучики игрались с полупрозрачной занавесью, прыгали по разноцветным витражам крыш, тихонько пробирались, как воры, по камню, стеклам и резным ставням. Их свет невозможно было более сравнивать с неудержимой, возвышенной стихией. Солнце по вечерам больше не превращалось в переспелый апельсин, а по небу не разливалась красная шипучая дымка, напоминавшая своими очертаниями языки жаркого пламени. Вместо оно сделалось каким-то спокойным и нежным, еле-еле светящимся лимонной желтизной. В закатном небе оно терялось в розовых перистых облаках и смягчалось за дымкой тумана. Теперь яркий круг звезды больше походил на персик: из жгуче-оранжевого солнце превратилось в медное, даже нет, переливчато-медовое. Цвет неба стал глубже и контрастней: все чаще к полудню оно превращалось в ярко-голубое, лазурное, а ночью становилось темнее сапфиров, отчего звезды-веснушки как будто блестели на нем ярче. Их было настолько много, что взор легко терялся в их светящемся лабиринте. Светилась не задымленная облаками Луна, на ней четко виднелись серые моря и материки. Они любили смотреть на звезды. Сегодня встретились только вечером, когда на небесах не осталось и проблеска солнца. На полотне цвета индиго выступили звезды. Уже по привычке, поднялись на открытую лоджию дворца и встали у мраморного забора, ближе к небесам. Натану сразу бросился в глаза поток звезд — невозможно огромное их белесое скопление, похожее на ручей разлитого молока. Потом наткнулся взглядом на плеяды, ярчайшую по определению Полярную звезду и… только. Сколько бы не смотрел, сколько бы не слушал преподавателя астрономии, он совершенно не понимал, как люди вообще научились читать это звездное полотно, как различали на нем созвездия и легко-легко ориентировались. Альберт же, стоявший рядом, непринужденно указывал то на ту звездочку, то на эту, сыпал названиями и информацией. Натан впитывал жадно, как губка, даже не имея перед глазами ни малейшего наглядного образа. Однако одно дело — слушать, а другое — понимать. Да, омега запоминал названия кое-каких небесных фонариков, понимал, как ориентироваться по полярной звезде, но никак не улавливал расположение созвездий. Единственное, которое ему удалось найти без подсказки — Малая Медведица. Именно на ее хвосте висела самая яркая звезда на небосводе — Полярная. Такую из виду упустит разве что слепец. И Натан улыбнулся себе, параллельно слушая. Он мог прервать и попросить показать, как вообще различать созвездия, но ему было бы совестно и неловко прерывать. Как у Альберта в тот миг горели глаза!.. И словами не передать. Нат совсем не понимал почему, но вот такого живого собеседника ему ну ни за что не хотелось терять. Ничего не может быть лучше хорошего партнера по разговорам. Сидеть долгими вечерами, пить кофе и говорить — что же может быть прекрасней? Особенно для того, чтобы наладить отношения. За месяц им удалось продвинуться далеко — от не понимающих друг друга вроде как знакомых до преданных друзей. Готовы подставить друг другу плечо, помочь и подбодрить, быть щедрыми и не просить ничего взамен. Периодически брали друг друга, как малыши, за руки и самым невинным образом улыбались. Большие дети — только в исключительно прекрасном смысле. Наиболее открытые и восприимчивые, верящие в чудеса и светлое будущее. Говорят, этого так не достает взрослым. А им — наоборот. Хотелось смеяться и радоваться красоте этого мира и поздней весны — вместе и наедине. — Ты, наверное, почти ничего не понял? — неожиданно раздалось рядом. Оказалось, уже пять минут к ряду они просто стояли и молчали. Натан покачал головой. — Не совсем. Есть кое-что, что я не совсем понял. Но я разберусь. — И опять уставился в небо, замолчав. Поставил локти на бортик ограды, уложил на ладони лицо и взглянул вверх; спина прогнулась в пояснице, точно у потянувшегося куда-то кота. Альберту ничего не оставалось, кроме как последовать чужому примеру. Пожалуй, еще несколько недель назад альфа бы в очередной раз вспылил. Так и подмывало сказать: «Не отгораживайся от меня!». Однако Альберт понял, что тут дело совсем не в чужой скрытности или упрямстве, а в нем самом. В тот день, когда они наконец смогли поговорить по душам, особенно въелось в память, как Нат описывал ему любовь. Принц поразился таким четким представлениям о ней. Хотя чего удивляться, мальчишка рано повзрослел. Или наоборот, еще не вырос? Как бы там ни было, однако он точно знал о любви больше, чем сам Альберт. «Как он говорил? Любовь — значит давать то, что давать трудно. Всеохватывающее чувство по отношению к миру. То, ради чего не жалко отдать и не жалко терпеть. Точно. А я бы так смог? Надеюсь, что смог бы, но боюсь, это не совсем так». И хотя Натан обличал этими словами совсем других людей, альфа понимал, что они косвенно относятся и к нему. Мало того, что он долго носил внутри обиду, так и вел себя как собственник и эгоист. Ему хотелось держать Ната при себе и не отпускать. Как будто он его вещь. Когда же чужие желания шли вразрез с его собственными, обижался и уходил в себя. И отчего-то считал, что так и должно быть. Что это вокруг все неправы. Совсем не он сам. А теперь за себя стало стыдно. Да, конечно, в Истинные ему достался не подарок. С привычкой врать по поводу и без, вечно накручивал себя не по делу, а когда доходило до настоящих сложностей, как будто не видел в том проблем, хвастун каких поискать, боящийся шаг ступить, чтобы кого-нибудь не обидеть и выглядеть по-смешному глупо. Но, в отличие от Альберта, он не был эгоистом. Вспоминая его самый первый месяц, альфа потихоньку понимал, почему Нат поступил именно так. Во-первых, он не хотел играть, что было разумно и вполне вязалось с его представлениями о любви. Во-вторых, не хотел брать на себя такую ответственность, пока не будет уверен, что сможет ее потянуть. Пока не утвердиться в своих чувствах. Альберт, само собой, об этом не подумал. И только теперь понял, как глупо поступил. Точнее, как глупо поддался своим чувствам и инстинкту. Их сферу он представлял намного яснее, чем сферу разума. Возможно, именно поэтому они и взяли верх. Но теперь, он надеялся, все будет по-другому. К этому шло. Наступил второй месяц весны, почти что закончился, а на столько вопросов, наконец, появились ответы. Начальные рубежи преодолены. Сейчас, решив переступить новые преграды, альфа решил перейти из активного наступления в защиту. Напирать на омегу действительно не имело смысла. Он не слышал чужих запахов, а поэтому должен был все прочувствовать по-другому, глубже, на уровне эмоций. Если же давить на него, заставлять, в итоге это выльется в то дерьмо, которое будет тяжело исправить. Альфа действительно решил дружить, как сам Натан когда-то предлагал. Альберту даже нравилось разговаривать с омегой, как с другом. Подмечать какие-то нелепые мелочи, смешить и самому смеяться, рассказывать разные интересные вещи и про те же слушать, болтать без умолку ни о чем. Просто медленно, но верно он сокращал дистанцию. И, кажется, так незаметно и даже искусно, что Нат не рвался от него прочь. Совсем скоро станет еще легче, Альберт был в этом уверен. — О, видишь, в небе блеснула падающая звезда? Это на самом деле… — Знаю, никакая не звезда. Всего лишь метеор. Или метеорит? Ладно, не важно, — и зачем-то добавил: — А папа рассказывал, что это ангелы. Мол, когда человек, которого этот ангел и защищает, в опасности, крылатый летит на землю в виде эдакой белой звезды. Красивая легенда. — Жаль, неправда. — Ах, Альберт, да какая разница — правда или ложь? Главное, что о чуде. О том, что мы здесь не одни, что за нами кто-то наблюдает, следит, вроде как защищает, холит и лелеет. Это дает многим надежду жить дальше. Ведь знаешь, чтобы по-настоящему жить, нужно всегда чего-то ждать. Человеку нужна сила, чтобы двигаться вперед, нужно знание, что завтра наступает не напрасно. Для кого-то это «ждать» — иметь цель и добиваться оной, для других — сидеть на попе и считать дни до своего личного чуда. Не знаю, что из этого правильно, а что — нет, и точно говорю лишь одно — чтобы жить, нужно завтра. Нужна вера, что оно наступит. Понимаешь? Об этом история и есть. — Не совсем согласен. Можно жить по инерции, а можно — по-настоящему, добиваясь только своего. — Неисправимый максималист, — буркнул Натан, поднимаясь. — Ладно. Пойдем отсюда, зябко становится. И кстати, — сказал он, пока не повернувшись, — ты это ловко придумал. С издательством. Посмотрел бы я на их лица, когда бы они узнали, что я не альфа!.. Вот смеху бы было! Ну, по крайней мере, по началу. Но, в общем и целом, спасибо. Это действительно много для меня значит. — Не за что. Я ведь практически не приложил к этому усилий. — Скажешь тоже! Так хотелось, чтобы это как можно дольше продолжалось. Но, знаете, счастливые и спокойные мгновения рано или поздно заканчиваются, исчезают, сменяясь длинными днями, полными темноты и горя. Жизнь — увы — не может выдержать такого длительного затишья. Альберт, естественно, надеялся, что несчастья обойдут их стороной. Но прогадал. *** — Разве вы никогда не слышали о Колесе года*? — признаться, Натан был не на шутку удивлен. Сколько раз он видел ярмарки, разбитые на Остару, сколько раз сам участвовал в сожжении символического духа холодов в день зимнего солнцеворота, сколько видел крестьян, собиравших в лесу опавшие листья в честь осеннего равноденствия — как об этом могли не знать пусть высшие и далекие от жизни сословия? При чем сам Император, который, казалось бы, должен знать о своем народе все и даже больше! Колесо года — цикл уже далеко не языческих, а очень близких простому народу праздников. Черничные пироги, испеченные на Лунасу, заготовки сена и овощей в темную ночь Самхейна — как же Натану это было близко. Подумать только, а от дворца — невообразимо далеко. — Ровно через неделю, скажем, Белтайн — праздник лета, пусть и не календарного. Если вы вспомните, часто ночь перед ним называют Колдовским костром, — но подождав и не получив ответа, Натан вздохнул и решил сдаться: — А жаль. Мы детьми прыгали в эту ночь через костры на соседних холмах и непременно загадывали желания, надеясь, что они сбудутся. Байки это или нет — я не знаю, но лично мои желания исполнялись всегда. Натаниэль для приличия улыбнулся и замолчал. Редко когда он мог позволить себе сказать что-нибудь за этим столом: то боялся обнаружить свой акцент простолюдина, то стеснялся выражать мысли, которые все равно никто не поймет. Сегодня, впрочем, что-то пошло не так. Вдохновил ли необыкновенной красоты рассвет, порадовало ли пение в вишине журавлей, бросились ли в глаза красные пятна тюльпанов из сада дворца — Натан всем сердцем почувствовал приближение лета, словно прикосновение теплого ветра с южных равнин. Так омега еще в постели вспомнил о Белтайне, о жарких языках костра, о гаданиях на воде и всяких языческих молитвах, которые читал ночью перед праздником, особенно стараясь. Невероятно близкие душе слова так и вертились на языке, почему он не мог не поделиться и не припомнить. Натан, конечно, хотел, чтобы его поняли, даже думал, что Его Высочество поймет, как никто другой — сколько легенд ему было рассказано, сколько с ним перечитано и оспорено. Даже помнится, в день весеннего равноденствия Нат пригласил того на ярмарку, пусть и отмазкой. Теперь омега жалел, что вовсе завел этот бессмысленный разговор. Округлившиеся глаза, направленные на него, взгляды, в которых явно читалось непонимание, нервно дергавшиеся уголки губ — точно не то, что Натан ожидал увидеть на чужих лицах. Не то чтобы он обижался на них, нет! Стало всего лишь грустно от того, как в последнее время изменилась его жизнь. Да, он сыт, обеспечен, стал воспитаннее и мудрей, а романтики жизни не доставало. Грех жаловаться, а поэтому, поджавший губы, он только отвернулся к окну. За месяц природа в значительной мере преобразилась: исчезли снег и грязь, высохли лужи, вылезла трава, на кустах и деревьях лопнули почки, а клумбы украшали первые в этом году цветы. И желто-фиолетовое крокусы, качающиеся на ветру и жмущиеся друг к другу головками, будто от холода, и отцветавшие островки синих подснежников, и яркие пятна красных тюльпанов, и золотистые — уже нарциссов. На ярком голубом небе застыл диск Солнца, словно кто-то повесил на нежную ткань бессмысленно светящийся шар. Его белый круг выбивался из привычном фоне, отходил на первый план вместо того, чтобы слиться с небом в единое целое, словно хвастал собой более, чем нужно, поэтому не радовал глаз. Зато, должно быть, его лучи красиво блестели на спокойных или не очень морских волнах. Натан, жаль, не видел: за стеклом в малой гостиной располагался императорский сад, а не дикое море и утес. Что прекраснее, впрочем, трудно сказать. С одной стороны, на покойную природу куда приятнее смотреть, но с другой, вечно жить спокойствием невозможно. На столе оставался дымиться его утренний кофе. Люди вокруг оставили питье и еду, не трогали серебро и фарфоровые чашки, а толстые стены изолировали комнату от всего остального мира. В гостиной воздух схватила тишина. Нельзя назвать ее ни тягучей, ни давящей на плечи, ни сколько-нибудь материальной — самая обычная, но этим и вызывающая страх. В ней запросто можно было услышать стук собственного сердца. Буквально на секунду явственно почувствовав, как пульсировали сосуды в его руке, Натан тряхнул головой и отвернулся от окна. Впрочем, никакой тишины и не было, а он сам, оказалось, отвернулся лишь на секунду, как будто увидел что-то странное вдалеке. Машинально поднял чашку и поднес к губам. Однако отпить хоть глоток ему не дали: — Да, я и сам помню, как прыгал через эти костры, когда был молодым, — казалось, задумчиво, а на самом деле, в своей манере произнес Его Величество. Была в нем такая особенность — молчать перед ответом нестерпимо долго, точно он обдумывал каждое слово. — Но сейчас, знаешь ли, все изменилось. Мой муж ушел из жизни в праздник лета. С тех пор это день траура во дворце. Белтайн потому отмечают только рабочие и крестьяне. В высших кругах об этом празднике привыкли не вспоминать. — Извините, я не знал, не имел понятия… — Не волнуйся, все в порядке. А раз через несколько дней годовщина похорон, тебе стоило бы подыскать траурный наряд. Не думаю, что такие имеются в твоем шкафу. — Да, Ваше Величество, — склонив голову, — непременно исполню. И, простите за дерзость, какая же эта по счету годовщина? Мне, право, совершенно не хочется Вас ранить, лишь утолить свое любопытство. — Что ж, раз любопытно, я тебе отвечу. Это уже пятнадцатая. Не строй такое жалостливое лицо, мой мальчик, с тех пор много воды утекло. Время идет, раны зарастают, стираются шрамы, уходит боль. Пожалуй, ты должен знать это как никто другой. — Пожалуй. Однако моя судьба решила поиздеваться и провернуть все иначе. На том их разговор был закончен. Зазвенели тарелки, приборы и чашки, а сами члены семьи заспешили по своим делам: Эльдар так и рвался в город (ясное дело, к кому), Альберта ждало министерское совещание, Его Величество — парламентский совет, Натаниэль рвался на учебу, грызть, так сказать, гранит наук и политического строя, а Его Величество Ливер… Ну, тоже, думается, куда-то спешил. Последними из гостиной выскользнули Натан и Альберт впрочем, ничего неожиданного. Прежде чем направиться на совещание, Его Высочество решил высказаться кое о чем перед своим омегой (ну, по крайней мере, своим верным другом). Поймав того за руку, он шепнул: — Честно говоря, отец приврал. Во дворце никто и никогда не отмечал языческие праздники. Впрочем, если тебе уж очень хочется, я непременно составлю тебе компанию вне дворца, — Натан, до этого лишь удивленный, теперь улыбался, как довольный котяра, греющийся под ласковым весенним солнцем. Что сказать, лучше Альберта у него не было друзей, что бы раньше омега себе не думал. Лишь спустя время он углядел, насколько принц хорош под своей маской. Радостно, что разглядел. — Уверен, это много для тебя значит. А уж теперь, — альфа отпустил чужую ладонь и повернулся, — до скорого свидания. — Ага, буду ждать.