Апельсины и Васильки

Ночь. На небе не блестели звезды, скрытые тучами, лишь Луна, вокруг которой расступилась вата облаков. На беспокойной морской глади отражался ее серебряно-белый диск и такая же, пусть смешанная с синевой, дорожка. Маленькая, почти как плафон уличного фонаря, она светила тускло, хуже спички или лучины, а уж тем более свечи. В ее серебристом пламени оказались видны лишь смутные очертания деревьев и домов, а что творилось на земле — непонятно даже кошачьим глазам, привыкшим к темноте. Во дворец лунный свет вовсе не проникал — в глазах лишь густая черная дымка со множеством скрытых в ней невидимых опасностей. Конечно, не монстров из детских сказок, но как минимум из взрослой хроники. Казалось, в ней поблескивало острое лезвие ножа, в воздухе застыло кровавое пятно, а на его фоне на секунду вспыхивало изображение очередного изуродованного трупа. Мало ли кого укрывала собой темнота — насильника, маньяка, убийцу или ведьмака. Самое страшное, что сейчас тьма оказалась сильнее, не один природный свет был не в силах осветить ее до конца. А может, он и попыток не хотел принимать. Наверное, от этого сегодняшней ночью так мрачно и нехорошо. Разве что серебряный блик играл на оконном стекле и еле-еле пробивался сквозь него. Пуганные придуманными собственным сознанием страхами, ни шли аккуратно: державшиеся за руки, вымеряли каждый свой шаг, шарили по сторонам, надеясь наткнуться на препятствие или глухую стену, и всячески пытались вычислить, по какому коридору идут сейчас и правильно ли идут вообще. Пока, насколько можно судить, они не сбились с пути. Однако со временем Луна тускнела, покрытая серой дымкой дождя. Скоро туча грозила и вовсе закрыть собой всякий ночной свет. Тогда-то тьма и победит. Тогда-то из мрака и теней выползут монстры, страхи и люди с наточенными на кровь ножами. Поторопиться бы, да шагать хоть чуточку быстрее не получалось. Только они попытались прибавить скорости, как тут же чуть не опрокинули старинную фарфоровую вазу. Пришлось замедлить ход. Как только подошли к лестнице, Луна, словно за шторой, исчезла. Повернуть, впрочем, назад ни один не решился, ноги сами гнали их вперед. Не дело это — бросать что-то на полпути. Пусть страшно до колкой боли в груди, но раз приняли решение, раз решились ответить на вызов судьбы, то и колебаться им не позволено. Нашаривая ногами ступеньки, альфа и омега медленно приближались к цели — заветному черному ходу, через который уж в конюшню, а оттуда — только на волю. Без обязательств и цепей… Молодому альфе только сейчас в голову почему-то пришло: «Ничем хорошим это не кончится». Нет, даже не их романтический побег, а такая вот «вольная» жизнь. Их начнут искать и когда-нибудь найдут, если уж останутся у людей. Найдут еще раньше, чем удастся преодолеть ближайшую границу. А уходить в отшельники толку нет — ничего не получить, а столько потерять. Что вообще такое эта свобода? Неужели она в том, чтобы уйти от общества? «А ведь нет. Свобода не значит уйти прочь от других, не значит делать то, что хочется и вздумается. Свободный человек — тот, кто умеет сделать самостоятельный выбор и отвечать за его последствия. А смогу ли ответить я?» Впрочем, остановиться он не спешит — юноша впереди так уверенно тянет его за собой, будто знает, что дальше их ждет только светлое и ясное будущее. И хотелось бы поверить этим небесно-голубым глазам, полным страсти и огня, да только последствия будет иными. Почему же альфа не мог понять этого раньше? Куда улетели эти светлые мысли вчера, когда эти двое обещали друг другу сбежать? Почему он позволил самолюбию застилать глаза, почему не чувствовал будущего, почему не предвидел раньше?! Сзади послышались тяжелые шаги солдата. Их молодой человек не спутал бы ни с чем, ведь только армейские сапоги при ходьбе скрипят. Да что там, за их парой явно шло как минимум пятеро солдат внутренней гвардии. Впрочем, раз не озаботились конспирацией, то и парочку, разгуливающую по замку, пока не собирались замечать. Альфа, только спустились они с лестницы, попытался залезть под нее, потянув омегу за собой. Да толку! Тот от неожиданности закричал, выдавая их со всеми потрохами. Молодой человек действовал молниеносно, на автомате двигались руки, ноги, думала голова. Он желал только одного — уберечь мальчика от наказания. Тот все-таки не заслужил, совсем еще молодой. Так альфа отпустил его руку, зашел спереди и насильно затолкал под лестничный пролет, а сам упал на пол, как будто ударился в темноте и от боли закричал, прежде чем потерять сознание. Тут омега увидел приблизившихся к молодому человеку солдат. Хотелось заплакать и броситься вперед: он разрушил их план и сам должен был быть наказан. Только ноги не двигались, схваченные параличом. Страшно. Страшно до безумия. Оставалось только смотреть, как альфу будят, поднимают с пола, спрашивают, мол, откуда взялся и ведут прочь, обещая завтра же доложить императору о ночных прогулках Его Высочества. Принц лишь кивает и отправляется за ними, потирая якобы ушибленный затылок. Скрываются на лестнице. Только через пять минут юноше удалось подняться. Теперь он не сомневался — скоро уедет на родину. Уедет скоро и навсегда. *** Пасмурно. Через закрытое вплотную окно все равно продувал ветер, прохладный и сырой. Стекла испещрены разлетевшимися на тысячи водяных бусинок каплями. По краям уже успели запотеть. От чашки валил пар, такой горячий, что даже обжигал ладони. Подув на кофе, чуть глотнул, пряча, чтобы не обжечься, язык. Тут же почувствовал приятную горечь и тепло, разлившееся по телу. Больше не беспокоил ни ветер, ни промозглый дождь за окном. И какой вкус! Сладковатый, чуть терпкий, напоминающий жженые орехи, с теплым горьковатым ароматом. Кофе умел отвлекать от чуждых и ненужных мыслей, дарить голове ясность и настраивать на нужный лад. Заспанные глаза сию секунду открывались, пальцы, тоже вялые, энергичнее двигали пером. В голове рассеивался насланный дождем туман. Приятное свойство, особенно для тех, кто работал с кипами бумаг. Работа. Он должен был закончить этот треклятый отсчет и проверить еще несколько подобных, тогда как голова не слушалась и мысли уплывали вдаль. То и дело они возвращались к одному и тому же событию — годовщине похорон его отца-омеги. Несмотря на то, что большую часть жизни альфа провел без него (как-никак, пятнадцать лет!), все же горевал. То ангельское лицо Альберт, казалось, не забудет никогда. Черные волосы в простенькой тугой косе, синие, как у самого Альберта, глаза со светлым, голубоватым ободком, высокий лоб и не по возрасту морщинистое лицо (особенно много их скопилось у рта). Еще совсем мальчишкой, любил высматривать в его глазах улыбку и радовался, когда ловил ее на себе. Впрочем, чаще он видел там только черную, глубокую грусть. Тонкие губы папы были сухие и практически мертвые, поэтому маленьким Альберт старался на них не смотреть. Больше его привлекали длинные узловатые пальцы, как птицы летавшие над клавишами фортепиано или ловко зажимавшие тут и там струны виолончели. Его папа был хороший, подающий надежды музыкант. Однако он быстро поменял сцену на малую гостиную императорского дворца. Даже обидно. Альберт в очередной раз тряхнул головой и не без сожаления отметил, что кофе кончился. Немного потряс кружку с кофейной гущей, опавшей на донышко — стенках тут же образовались темно-коричневые разводы. Вздохнул и отложил опустевшую чашку в сторону. К счастью, работы осталось немного. Несколько минут ему вполне удавалось сосредоточиться на цифрах, пока мир грез вновь не решил ему помешать. Послышалось, что сзади упала внушительная стопка книг, и донесся запах цветов. Цветов? Но Альберт мог поклясться, что это не Натаниэль. Неожиданно перед глазами пронесся давно забытый идеальный омежий образ: черные волосы, холодные карие глаза, вишневые губы, изогнутые в игривой улыбке, и большая родинка у левого уголка губ*. Альфе было семнадцать лет, когда он познакомился с этим омегой, Юлием, на первом в своей жизни светском рауте. И, казалось, альфа влюбился без памяти. Лукавые глазки, ротик, острые зубки — единственное, о чем альфа вообще мог тогда думать. И страстно желал услышать чужой запах. Больше — только вырваться на свободу, которой лишил его дворец. Юлик (так он называл омегу) тоже любил порассуждать о свободе, о золотой клетке и вообще смысле всего этого светского бреда. Натурально подбивал сбежать куда-нибудь в глушь и жить там, в холодной маленькой хибаре. Эфемерные юношеские желания. Начисто лишенный свободы, Альберт понял, что вот он, момент, когда ему повезет вырваться из оков дворца. Тогда он совершенно не думал о долге, а руководствовался обидой и притесненными желаниями. Однако ему не повезло: в тот же день, в который они собирались бежать, Юлика увезли родственники, даже не дав тому опомниться. Его Высочество отчитали во всеми вытекающими. Ох, он и подумать не смел, что этот юноша окажется дальним родственником безвременно ушедшего из жизни отца. Не мог не корить себя за нежности, поцелуи и чувства, которые довелось испытать. Вселенская обида и желание свободы отошли на второй план. Тем не менее, Альберт до сих пор был в него влюблен. Не в душу, конечно — тут его всецело привлекал только один человек — но в тело. Гибкое, изворотливое и худенькое, как у первоклассной шлюхи. Так бы сейчас и… Поразительно, да? Думать о нем, найдя свою единственную любовь. Впрочем, и физические потребности нуждались в каком-никаком, а удовлетворении. Сломать на это незамужнего любимого омегу альфа не имел морального права. Другое дело — ночная бабочка. Да, ему определенно нужна шлюха. Лишь бы закончить с этими треклятыми бумажками... За размышлениями прошло не больше пары секунд. Альберт обернулся. Все мысли и замечаниями разом вышибло из сознания. Кроме одной. Он бы на месте провалился, если бы это оказался действительно Юлий. Альфа вырос, альфа полюбил другого, альфа не желал разбираться, копошиться в воспоминаниях и в очередной раз встречаться с прошлым. Эти встречи никогда не проходили для него безболезненно. Он всеми фибрами души чувствовал, что случится нечто плохое, если сзади он увидит эту черноволосую макушку и навек врезавшуюся в память игривую улыбку. К счастью, это оказался не Юлик, но нерасторопный слуга, отчего-то метнувший на Его Высочество злобный взгляд. Впрочем, бета почувствовал, что делал что-то не так, и скорее скрылся в коридорах библиотеки. Альфа вздохнул и поднялся с места. Раз уж все обстоятельства против него. Это мелкое событие хоть и не помогло ему закончить отчет, но отвлекло от грустных мыслей. По крайней мере, на время. Садясь в онтрон, он понимал, что грусть вновь начинает им медленно, но верно овладевать. Папа… Ливер всегда ему говорил, что своей обидчивостью и злопамятностью он пошел в Тори. Что и говорить, а у отца эти чувства были более развитые, чем другие. Скажем, когда альфе было пять, он сделал омеге очередную пакость, как делали все дети в его возрасте — намазал стул ваксой, смешанной им и братом из яиц и толченного угля. Конечно, когда папа, не заметив, сел, это было смешно. Они чуть со смеху не падали за дверьми, точно увидели в щелочку результат их шалости. Впрочем, скоро они перестали хохотать и ушли, так и не увидев разозленного родительского лица. Однако его реакция и ответ не заставили себя ждать. Уже через полчаса, чистый и злой, он тащил этих оболтусов за уши, не без иронии спрашивая: «Ну, кто это сделал?». Они, как братья, заступались друг за друга, но что-то в голове Тори щелкнуло, и он тут же посчитал во всем виновным Альберта. Никаких оправданий омега не стал слушать. Наказание мальчишке досталось совершенно несладкое. Не какие-нибудь там розги или банальный бойкот. Папа отказался его обнимать, аргументируя это тем, что альфа уже достаточно взрослый. Тогда он всячески старался вымолить у Тори прощение (само собой, никакого помилования он не добился), хотя и не без гордости говорил своему брату: «Вот, я уже взрослый!». Сейчас же реакция папы Альберту казалась непонятной, а того пятилетнего мальчика было жаль до боли в груди. Вот уж точно, обидчивый и упертый. А чем дальше в лес, тем больше дров. Впрочем, пусть так и было, его же все равно хоть сколько-то да любили. К тому же Тори вполне можно было понять. Он же был омегой без запаха, а значит, никогда бы не был так счастлив, как и два его супруга наедине. Фактически ему была уготована единственная роль во дворце — родить императору наследника. Бедняге просто хотелось счастья, быть любимым и любить. Для Ливера с отцом он остался верным другом и приятным собеседником, но не больше. Так он и оставался в тени их любви, так и слышал нелестные замечания за спиной, так и грустил, не в силах пойти против. Дети стали для него единственной отрадой. В их отношении папа воспринимал все излишне чутко. Все обиды, все слезы и шалости — по-другому не мог. Неудивительно, что он от хандры подцепил на озере лихорадку, которая не только не прошла, но и унесла Тори за собой в могилу. Для них всех это было непредсказуемо и действительно страшно: яростно отрицавший Бога отец начал молиться так же ревностно, как какой-нибудь фанатик. Когда Альберт увидел его таким, то не мог вымолвить ни слова то ли из удивления, то ли из страха. Ливер, сидя у чужой кровати, плакал и раскаивался во всем мыслимом и немыслимом, а папа бледной рукой гладил бету по макушке и отвечал, что сам во всем виноват. Нашему альфе, конечно, хотелось крикнуть: «Неправда!», но он молчал, потому как прекрасно осознавал ситуацию. И всячески старался Дара удержать от подобных комментариев. Он крепко обнимал брата со спины и не отпускал, когда тот пытался вырваться. Говорил: «Остановись. Посмотри, как папе плохо. Еще тебя слушать». Этому альфе было не пять лет, чтобы чего-то не понимать. Похоронили спустя две недели. Это был тяжкий для всех удар. Люций, которому на тот момент было всего несколько месяцев, остался без отца. Братья рыдали — могли ли они иначе? Раньше, если подумать, они не обращали внимания ни на жизнь, ни на то, насколько она коротка, ни на любимых людей, как будто они способны существовать вечно. Только потом осознали, сколько папа для них обоих значил, сколько дарил счастья, радости и любви. Слишком поздно поняли свою ошибку. Теперь оставалось только вспоминать былое и горевать оттого, какие они были глупые, прямо-таки запредельно. Взрослые реагировали не менее эмоционально. Что уж говорить, раз даже отец расплакался, хотя он ловко умел скрывать и слезы, и печаль. Возможно, он чувствовал себя виноватым, а это была и так нехарактерная для него эмоция. Ливер тоже горевал. Если смотреть с материальной точки зрения, им обоим это было на руку, так как третий им больше не будет мешать. Возможно, много позже они подумали об этом и даже позабыли о Тори, но не тогда. Грусть охватила всех. Годовщина уже скоро. Сегодня же начнут съезжаться близкие родственники и друзья. Юлик, к счастью, оказался Тори пусть и родственником, но довольно дальним, чтобы приезжать сюда, во дворец. Альберт надеялся всей душой, что не встретит этого омегу. Интуиция подсказывала, что он, как и обычно, наломает с ним дров. А подсознание его редко когда подводило. *** — Очередное философское чтиво? — Суоза, — проговорил альфа меланхолично и все еще глядя в книгу. — Значит, философское. А ты любитель. Метафизика, догматизм, софистика, да? Всякие эстетические категории, — кивнул Эльдар, прохаживаясь вдоль огромных дворцовых стеллажей. — Скажи мне тогда, философ, ответ всего на один вопрос: цель оправдывает средства? — Философы не есть моралисты, — ответил он, вздохнув. — Я думал, Вы спросите, что такое человек. В чем состоит смысл жизни. А есть ли он вообще. По крайней мере, эти темы обсуждать куда интереснее, с моей точки зрения, чем предложенную Вами, и, конечно, те хоть как-то относится к философской науке. — Ну-у-у, а я думал… — махнул рукой на не очень-то разговорчивого собеседника и принялся что-то выискивать среди множество полок и стеллажей. У Эльдара, как будто от нервов, дергались пальцы. — А с чего, — отрывая голову от книги с броским названием — Рождение комедии, — Вы вообще задались этим вопросом? И, — Михаэль поднял палец в предупреждающем жесте, — я не приму ответа вроде: «Да просто так». Что-то произошло, да ведь? Эльдар тем временем отошел в дальний угол зала и старательно, но лишь для вида высматривал названия философских трудов. Пальцы все еще дрожали. Отвечать альфа, само собой, не собирался. Только безвольно, как рыба, раскрывал, повернувшись к Михаэлю спиной, губы. Не хотел и не был готов повернуться и отвечать. Понимал, чем это может для него обернуться, но решил, что пусть уж останется так, чем он будет держать ответ. Принц не хуже других знал, как люди смотрят на предателей. Презренно, будто общаются не со своим бывшим другом, а рабом. Их взгляд исполнен пусть праведного, но бессмысленного огня. В груди клокочут вихри страстей. Они не в состоянии держать себя в руках и бросаются на «врага», неистово рыча. И как такому объяснить, что все сделанное и не сделанное только ради него? Как дать понять, что иногда лучше предать, но не потерять, чем не предать, но потерять? Как вообще начать говорить, если человек впереди не хочет слушать и слышать, а лишь обточить кулаки?! «Нет уж. Если бы он только ответил, то может быть…» Эльдар решился. Он отвернулся от пыльных полок имперской библиотеки и прошел к возлюбленному. На лице сияла фальшивая, привычно непринужденная улыбка. — Просто ответь мне на вопрос. Когда все разрешится, я поведаю тебе эту историю, хорошо? — Я не согласен. Говорите сейчас. — Между прочим, перечить начальству, а тем более голубых кровей, нехорошо. Не боишься, что я тебя прогоню? — Не боюсь, — на этот раз Михаэль не только поднял глаза, но и закрыл книгу, оставив на странице палец вместо закладки. — М-м-м? — удивился Эльдар, вставший вплотную к креслу альфы. — И почему? — Потому, — поднялся второй на ноги, — что Вы себе этого не позволите. Сущая правда. Не выгонит, какая бы злоба его не взяла, что бы с ним не произошло. Гнев, злость, боль — неважно, но прикует к себе и никогда не отпустит. Не позволить себе потерять. Ни за что: золото, янтарь, деньги, связи, рекламу — не допустит, чтобы тот ушел сам. Грозиться Эльдар мог только шутя, с сарказмом и без реальной подоплеки. А на самом деле, был готов провернуть всякую авантюру, лишь бы его спасти. Даже сейчас… В конце концов, не зря же он чуть ли не силком затащил Михаэля во дворец. И не думайте, что это всего лишь метафора. Эльдару действительно далось с огромным трудом уговорить альфу на эту показательную экскурсию. Другой бы успокоился, наконец, сказал: «Не хочешь — не надо». Но не принц! Дар же знал, насколько для него это трудно и важно одновременно. Этого альфу было просто раскусить. Мишу, несмотря на такое «легкое» прозвище, был тяжелый на подъем и серьезный тип, для него все в этой жизни имело вес. Каждый в поле зрения находился под неусыпным контролем его глаз, даже секундное движение бровей он мог анализировать и трактовать по сотне, если не тысяче раз. Люди для него были машинами. «Они — самые странные существа, которых я только встречал. Я стараюсь их понимать, но понять не могу. Они как море, где-то теплое, где-то холодное и такое необъятное. Охватить все невозможно, а это пугает больше всего на свете. Они — страшные». Михаэль боялся людей, боялся прикосновений и много чего другого. Возможно, из-за кочевой жизни или последовавшей за ней травлей — неизвестно, но отчужденность и непохожесть на других делала свое. Однако страх его был странный, необычный, ведь он боялся не самих людей, а их непредсказуемого поведения. Того, что они могли ему сделать, какую могли бы причинить боль. Особенно сложно было разобраться с обществом. Гигантское, страшное, настолько мощное, что способно кому угодно навязать свое мнение. Сила, управляющая людьми во все концы мира., а как ее можно не бояться и понять, боясь и не понимая людей? Вполне очевидно, почему он не любил скоплений людей и до последнего упирался посещать родной дом своего Истинного. Несмотря на то, как он этого хотел. Эльдар не мог его прогнать хотя бы по этому. Да и… просто не мог. Альфа вздохнул и, подойдя к Михаэлю, положил ладони ему на плечи. Они были одинакового роста, поэтому носом Дар упирался в чужой затылок, а это выглядело смешно и беспредельно мило. — Сам-то ты, надеюсь, не собрался уходить от меня? — Уйду, если Вы мне ничего не расскажете. Какой ужасной цели Вы хотите достичь, что собираетесь идти по головам? — Не хочу, а уже достиг, — со вздохом. — Просто ответь, и я выложу все!.. Тут же у него перехватило дыхание, но вовсе не от волнения или страха, а… душа внутри сжалась под гнетом какого-то неизвестного чувства. Внутри сдавило, как будто меж внутренних органов текло раскаленное железо, быстро холодеющими каплями оседая на их горячей поверхности. И внутри — словно клетка, и холодная, и раскаленная. Как же тесно! Сейчас случилось что-то плохое. Что-то ужасное. Казалось, даже его довольно безэмоциональный партнер это ощутил всей поверхностью тела: он тяжело и часто дышал, как после бега по лесу, а грудь как будто вжалась в позвоночник. Кожа в несколько секунд побледнела до привычной только лягушкам прозрачности. — Ты тоже это почувствовал? — Почувствовал, но как? Что бы это могло быть? — Наверное, — Его Высочество на секунду глянул в окно, где змеей разрезала облака молния, — интуиция. *** Он трясся в крытом экипаже вместе с папой и дедушкой-омегой. Глядел в окно на привычную для этих мест весеннюю серость и лишь кое-где появившиеся пятна цветов и зелени. Грязь, слякоть, лужи — и этому так радовались здешние люди? Сколько бы он сюда не приезжал, Западные земли весной были только такими, грустными и слишком обычными. То ли дело его округа, Юг! Он любил свой сухой безветренный воздух, теплые короткие грозы, высокое желтое солнце и обилие яркой, налившейся светом и водой листвы. Уже сейчас, в это самое время, там цвели деревья и травы, радуя яркими красками глаз, воздух пропитался душистым ароматом цветов. Тут и там разбивали фруктовые сады и виноградники. Темно-зеленые листья и лозы, конечно, еще не обросли красными ягодами винограда, но летом реки вина польются темные стеклянные бутылки. А когда кончится весна, начнут золотиться колосья пшеницы. И смотреть на эти огромные поля без замирания сердца было невозможно. Их вид будил в нем гордость и нежный трепет. Как же было тяжело уехать оттуда на поезде, сесть и распрощаться с этой ранней красотой ради этой уродливой весны… Омега выдохнул, на секунду прикрыв глаза. Он здесь по делу, надо потерпеть. Один раз за почти шесть лет — вполне справедливая цена: лишаться сбережений и драгоценностей, отходивших по ему по завещанию по исполнении двадцати двух лет, молодой человек не намеревался. Ради капиталов всегда можно и нужно потерпеть. Чего стоит пережить все неудобства ради ценного блеска янтаря? Да и, конце концов, Юлий направлялся в столицу не только ради наследства, но и милого, верно, изрядно повзрослевшего Его Высочества. Как омега представлял себе знакомое лицо, на сердце теплело. Какая разница, что альфа нашел своего так называемого Истинного? Юлий любил его без памяти и был уверен, что лучше партнера Альберту не найти никогда. А тому мальчишке только стукнет восемнадцать, какой конкуренции от него можно ждать? Да Юлий расправится с ним, как с букашкой. Что ему, прекрасному актеру и человеку, готовому на все ради счастья, стоит? Как пшик! Принц ему еще благодарен будет. Омега добьется своего, несмотря ни на какие преграды. Даже с природным запахом ему помогли разобраться: родители похлопотали. Его план идеален и обречен на победу. Юлий не сомневался ни в себе, своей любви и условиях среды. Конечно, он видел фотографии этого омеги, Натаниэля, в газетах. Что за омега такой? Ему бы скорее подошла роль слуги-беты, хотя даже симпатичного. А уж ему, большому хитрецу, ни один омега тем более не станет помехой. Юлий слишком умен и скрытен для того, чтобы его замысел хоть кто-то раскрыл. Этот - как его? Натаниэль! - примется ревновать и ничего не будет замечать вокруг, кроме самого себя; Альберт, так привыкший полагаться на нос, лишиться главного ориентира и будет как слепой котенок. Юлий точно добьется своих целей! Обстоятельства благосклонны, звезды и гадания и говорят, что все пройдет лучше некуда. Все знают свои роли. Поэтому омега практически не волновался. Только тогда он почувствовал похожее на волнение ощущение, когда собирался ступить на свою, но такую чужую землю. В последний момент в нем заговорило что-то, попыталось удержать и увести назад, в карету. «Но, — напомнил он себе, — не время сомневаться. Сейчас или никогда». Ему вежливо подали руку. Принять или отказаться — если примет, партия начнется, откажет — будет всю жизнь прозябать без любви, но отдаст ее кому-то еще. Это так не хотелось, даже до боли в сжатых зубах, но с другой стороны… Глубоко в душе Юлий понимал, хотя отказывался принимать, что он отчаянно плохой шахматист. И пусть планы его действительно идеальны, но когда люди вокруг него начинали поступать не так, как он рассчитывал, все шло наперекосяк и валилось из рук. Серьезный риск, а был ли он оправдан?.. «Ну конечно! Любовь оправдывает все! Цель всегда и без исключения оправдывает любые риски и средства. Разве это не очевидно? И пусть вокруг говорят, что не всякая игра стоит свеч, я не верю. Разве не могу я искупить порочность средств чистотою цели? Чего же я стою тогда, если не могу! Я должен. И точка», — решил омега для себя, услышав краем уха, как его зовут, кричат собираться быстрей. Вздохнув, он пригнулся, вскочив с мягкого креслица, и поднял перед шагом левую ногу. Его фигура стояла ровно, не шелохнувшись, а руки безвольно висели вдоль корпуса. Неужели?.. Нет, он сделал это. Ладонь в белой печатке сомкнулась на чужих пальцах. В воздухе щелкнули колокола. Это грандиозное по своей силе действие, казалось бы, отразилось на каждом: на секунду помутнело в сознании и глазах. У Натана, в очередной раз сидящего за книгами, больно кольнуло в груди, по спине принца змеей прошлась молния, а Юлий на мгновение почувствовал себя королем этого бренного мира. Голуби разлетелись кто куда. Землю в тот же момент сотряс гром, а люди, опомнившись, забегали, крича на ходу: «Кажется, начинается гроза. Немедленно прячьтесь!» И с чего бы здесь дождь? Может быть, даже боги заинтересовалась этой небезынтересной интригой? А если так, на кого они поставили в первую очередь? Кто же, по их мнению, победит? Но вот Юлий сделал шаг. Второй, третий. Медленно и с особым упоением оттягивал начало игры. Ему достаточно было ступить за кованые ворота, окружавшие дворец. Под туфлями на каблуках скрипел гравий. Кто-то рядом нес зонт: крапал дождь, а его капли с каждым ударом становились все внушительней и сильнее. Омега улыбнулся про себя. Затишье. Затишье перед бурей. Но еще пару шагов и… Молния. Яркая змеевидная вспышка. Сердце от волнения и страха пропустило удар. Вот оно, чего Юлий боялся и ждал. Чему было суждено случиться. Что навсегда изменит его судьбу. Игра началась.