Апельсины и Васильки

«Духу времени свойственно стирать память в кровь, уничтожать воспоминания, словно в огне, сращивать рваные края старых — глубоких и не очень — ран, оставляя громоздкие шрамы на тонком блестящем полотне души. Духу времени свойственно разрушать — прошлое, настоящее, будущее. Свойственно менять — традиции, моду, чувства и мысли целых поколений и цивилизаций. Свойственно лечить и воскрешать. И когда тебе станет вдруг плохо оттого, что будет горько болеть в груди, болеть невыносимо, мучительно, долго и тяжело от терзающих душу ран — дух времени придет и подарит тебе покой», — вот, как часто любил говаривать его папенька, то ли излишне падкий на бессмысленные романтические легенды, то ли пытавшийся так успокоить своего сына (или, скорее, самого себя). Впрочем, будь это еще одной его игрушкой, новым способом развеселиться, вряд ли бы у него так искренне и глубоко блестели глаза — казалось, он верил каждому слову из этого бредового метафизического монолога. Похоже, жизнь его была удивительно безрадостна и скучна, раз он решил довольствоваться этой фантазией, нежели реальным положением вещей. Сколько этому пожилому омеге пришлось пережить, сколько заиметь ранений и рубцов на душе, Юлик просто боялся представить: он понимал, что только доведенный до отчаяния человек способен верить в подобные «чудеса». Сын же, в отличие от своего папы, знал совершенно точно, что всякие сказки про «духов времени» и подобную ерунду не имели ни малейшего права на существование. Иначе почему он до сих пор прокручивал в голове эти слова: И знаете, кто в этом виноват? Вы. От тех воспоминаний, от тех обидных интонаций и противных гримас удивительно дотошных гостей до сих пор слезились глаза. Словно весь мир хотел ему отомстить за то, что он всего лишь желал любить и быть любимым. Почему его порицали и втаптывали в грязь только потому, что он изволил полюбить принца, а не кого-то равного себе? С детства ему вдалбливали в голову, что омега должен непременно жениться на ком-то равного сословия и возможностей, ориентируясь на разум охотнее, чем на чувства, должен как можно раньше, а затем должен нарожать детей и не выходить из четырех стен будущего дома, полного непонимания и разрывающей грудь печали. Если уж так совпало, что судьба омеги предписывала последнему лишь заниматься своим потомством, то почему он не мог найти того альфу, с которым сидеть взаперти не было бы мукой, а великим наслаждением? И Юлик подумал, а почему бы не мог? Нет уж, вполне. Те нежные ночи и дни, что он проводил с принцем, их поцелуи, полные неуклюжей страсти и сладкого отчаяния, постоянные разговоры о красоте и частое, но такое естественное молчание — вспоминая каждую незначительную деталь, омега все больше понимал, что не мог любить кого-то, кроме Его Высочества, сильного, красивого, благородного. И принц… его любил. Отчего же высшему обществу так противна сама идея брака не по расчету? Или они хорохорились только затем, что у Альберта уже был жених?.. — А ведь и правда… И какой тогда во всем этом смысл? Какой смысл в обмане, в постоянной лжи, в фальшивом запахе?.. А ведь они, верно, любят друг друга… Может, и правы все эти снобы-аристократы? — Юлик сидел на краю широкого подоконника, вглядываясь во тьму грозы. Он прижал ладонь, окутанную золотым браслетом-змеей, прямо к окну, точно в то место, где скользнула новая капля дождя. Где-то там, где-то далеко отсюда, почти на горизонте, кружился вихрь молний и черных туч, а здесь, ближе, всего лишь капала влага, мелко, часто — противно. Омега поджал колени к подбородку и еще раз заглянул вдаль: облака собирались в один большой ком темного цвета, смешиваясь с поднятой ветром пылью, электрическими нитями молний и впитывая в себя лучи солнца, что магически прорвались к земле, но так до нее и не дотронулись. Слишком сильно походило на его жизнь. — Разве омега заслуживает того, чтобы самому себе выбирать мужа и жить, как вдруг заблагорассудится? Все детство, всю юность мне твердили одно — нет, никак, никогда и ни при каким обстоятельствах. Но я… Разве омега это тоже не человек? Разве у него, как и у всех остальных, нет души? Нет сердца? Нет острого разума и самоконтроля? И каждый ведь омега, каждый альфа, каждый бета изволит мне возразить. Последние так и вовсе расскажут, что омеги куда легче выносят тяготы жизни и ее постоянные страдания. Тогда почему мы принижаем себя ни за что?! В угоду кому?! Нет! Юлик тотчас вскочил на пол и глазами, переполненными огня, уставился в грозу. Пусть перед ним встанут хоть сотни, хоть тысячи, хоть десятки тысяч, он выдержит каждый упрек, каждую усмешку, каждую низкую эпиграмму — пока их запас наконец не иссякнет, толпы расступятся перед ним, и омега с счастливым лицом упадет любимому на грудь. Юлик уже чувствовал этот знакомый запах чистоты, нежную бархатную ткань, прижатую к щеке, сильные пальцы, вплетенные в его волосы. Сколько долго он не мог почувствовать этого блаженства?.. Как омега только смог выжить без этого теплого дыхания, жарких пальцев, застрявших в его смоляных прядях, синих глаз, глубочайших синих глаз. И точно во сне, Юлик поднял голову, чтобы увидеть на чудном лице любовь, беззаботную улыбку, светящуюся счастьем!.. Юлик поднял голову, но не увидел ни любви, ни улыбки, ни счастья, а лишь вежливую озабоченность — практически пустоту. Пальцы его правой руки вовсе не гладили волосы, а только обхватили за плечо, чтобы помочь подняться; левая же вместо того, чтобы лечь на талию омеги, сжимала чужую, грубую даже для альфы ладонь. Юлий уже точно знал, кому она могла принадлежать — светлые волосы, короткие, чуть волнами, точки карих глаз, высокий рост… Натаниэль! А вот и на их лицах появилась дежурная улыбка, вот из уст послышалось приветствие: типичное, небрежное, простое, лишь бы отстал. Чуть погодя, они отвернулись и двинулись прочь, все еще не выпуская рук друг друга. Неужели это… конец? Юлик упал и свернулся калачиком у стены, прикрыв безнадежно уставшие от всего глаза. Он вцепился ногтями в череп, будто хотел выдолбить кость и добраться ими до самого мозга, сжать и его, раскромсать, уничтожить, убить — даже он, разум, отвернулся от собственного хозяина. Все против него — придворные, родные, обстоятельства, ум. Где же, где же хоть один, кто придет, погладит, успокоит и скажет: «Ты не один. Вот он я — и я с тобой», — где же? Как будто и нет таких людей на всем белом свете! Воистину, человечество не любит не тех, кто хочет жить, а не существовать. Не любит создающих новые порядки, не любит бунтарей, идущих против традиций, против систем, по личным правилам и своим путем. Не любит тех, кто хочет выделяться, кто отказывается от навязанных стандартов, кто двигает вперед свою правду, какой бы крамольной она ни была. Общество требует от человека серости, ненужности, бессмысленного, но непременно одинакового существования. Ты — делай то, ты — это… Оно бы при желании могло заставить толпу назваться одним и тем же именем, не то что подменить эмоции, чувства и душу. — Но я сделаю все! Все, что бы от меня ни потребовалось. Я смогу — даже если весь мир откажется в меня верить! *** Утро. Небо заволокли седые облака и, словно ватной дымкой, окутали горячий солнечный шар. Его животворящие обжигающие лучи никак не могли пробиться сквозь плотное и густое полотно медленно сереющих туч. Под сильными порывами урагана тряслись и улетали прочь листья лип и могучих дубов, травинки и луговые цветы: они срывались с места и кружились в вальсе с быстрым ветром, все выше и выше поднимаясь над землей. Волны буйного моря, брызгаясь пеной и солью, с силой нападали на утес, каждый раз увеличивая напор. Вот кромка темной воды добралась до верха скалы, а еще чуть — и море затопит близлежащий пустырь, почти неживой, с редкими деревьями, что стелются корнями по каменистой земле, Императорский вишневый сад, чуть поодаль, а затем — дворец. Земля дрожала и прыскала пылью, как только слышала дальние взрывы грома. Мраморные стены замка, витражи купольных крыш, чугунно-золотистые балконы, скульптуры, лепнина, садовый фонтан, вымощенная гранитом площадь Весны, плотно прилегающая к столице — все затаилось, затихло, чувствуя приближение беды. Начиналось то самое время, когда вспышки молний седлали тучи, словно неукротимых и вольных коней, молодые деревья гнуло ярмо ветров, а дикое дитя океана, море, точило подножие скалы, на котором и стоял, неприступный, дворец. С минуты на минуту, секунды на секунду, мгновения на мгновение первая капля упадет, и тогда рухнет дождь: закроет собой окно, словно туман, будет бряцать по крышам и стеклам домов и превратит утро в ночь. Начиналась первая весенняя гроза. Натан стоял у окна и завороженным взглядом следил за небом, густевшими тучами, уже почти черными, тяжелыми, налитыми влагой, молниями, что белыми змеями извивались в дыму облаков, ветром, нагибавшим деревья, подгонявшим волны, раздиравшим в щепки стоявший близ утеса деревянный забор. Почти прижался к окну, точно увидел первую каплю. За ней упала вторая, третья, четвертая… Тут же из мелкой мороси образовался дождь, а из него, чуть погодя, стена ливня. Капли били по земле, деревьям, волнам, за их ударами срывались листья: они играли свою причудливую мелодию, сложную, жестокую, без грамма нежности. Это… восхищало. Поэтому-то он и любил наблюдать за ходом грозы. Угрожающая и величественная сила природы, что скользила в каждом ее сегодняшнем жесте, возвышенный бесконечный простор — все будило в омеге ощущение бескрайней свободы и мощи, радости, изумления и покоя, а там, где-то под сердцем, крыльями затрепетала птица. Пташка взлетела, часто-часто махая крыльями — еще бы чуть-чуть, и она вырвалась из своей клетки прочь, но ей, увы, что-то никак не давало прорваться на волю. Цепи. Цепи взглядов, презрения и недоверия, цепи чужих мыслей и идей приковали ее прочно, не позволяя и подумать о свободе: за спиной Натана стояли гвардейцы. Он, как и она, его верная птица-душа, чувствовал на себе их изучающий взор — не мог видеть, но просто знал. Знал и то, что глаза солдат в этот самый миг полны отвращения к нему, и не смел тех за это винить. Они его ненавидели. Помнится, это произошло буквально около получаса назад. В еще не пробудившемся сознании Натана мелькали вчерашние воспоминания: веселые танцы, улыбки, радость, спор, неожиданная слабость, небольшой разговор по душам, затем исповедь к доктору, уже больше, и такая же — к Альберту, только длинней. Тогда же, напоенный супом, омега отправился назад, ко двору, там поругался с Деяти самую малость (и как тот только успел обо всем прознать?) и отошел ко сну. Близилось к семи, однако Натан предпочел еще немного понежится в постели: перевернулся на левый бок и прижал к лицу теплое, мягкое одеяло. Он никак не мог предположить, что стража в тот же миг ворвется в его спальню и прокричит: «Просыпайтесь, предатель!». Натан вскочил, как ошпаренный, на ноги, схватил с тумбы подсвечник и, помахивая им, ошарашенный, уставился на гвардейцев — те, впрочем, тоже опешили. Быстрее них опомнился омега: опустив импровизированное оружие, он спросил: «По какому поводу вы здесь, господа?» — «Обыск». — «К чему же?» — «Вы подозреваетесь в предательстве короны». — «С чего бы?» — «И от кого я это слышу! Вы лгали Его Высочеству о себе от и до. И Вам просто повезло, что он решил провести испытание Истинности! На его месте я бы Вас просто вышвырнул отсюда и даже глазом не моргнул». — «Вот как… Будь по-вашему, ищите. И как думаете: может, мне стоит переодеться?» — «Без всяких сом… Но не здесь же!» От тех же солдат, которые остались следить, а не занялись обыском комнат, Натан узнал, что его ненавидел практически весь двор. Ему, впрочем, было от этого только смешно: да, может, так и окажется, что он не Истинный принца Альберта, да, может, не знающие имели право на сомнения, но с их стороны такое давление, такая ненависть были не то что не оправданы, а смехотворны и нелепы. Хотелось истерично рассмеяться, ведь все в его жизни стремительно шло под откос. Он потерял доверие, потерял иллюзию дружбы и потерял любовь. Оказался на самом дне. Или почти. Дальше, наверное, только в окно — прямо в сердце грозы, чтобы уйти и навсегда в ней пропасть — или вперед, пробиваясь к свету. Что же выбрать, куда же пойти? Ах, если бы боги только смогли ему подсказать! — Что ж, смею сообщить, что мы действительно ничего у Вас не обнаружили, — провозгласил тем временем солдат. Натан неохотно отвернулся от окна. — Тем не менее, в целях точности проведения испытания Вам будет запрещено выходить из этих покоев и встречаться с кем-либо, кроме Его Высочества. Проверка назначена на послезавтра. До сви… — Дорогой… Гергё, верно? Так вот, дорогой Гергё, достаточно формальностей. Мы же с Вами прекрасно знаем, как меня подозревает весь двор, и Вы в том числе. Если вдуматься, возможно все — и даже то, что предатель и лжец здесь только я один. Зачем же Вам уважительно разговаривать с тем, кто, может быть, и не заслуживает носить имя Янтарной звезды? Скажите мне простое «до скорого» или плюньте в пол, обругайте, унизьте, не скупитесь на нецензурную брань — все, лишь бы не это мерзкое «Вы»! Говорят, я подобного обращения не заслужил. Подумать только — всех обманул! — с каждой фразой Натан распалялся все больше, неприкрыто, истерично и горько улыбаясь, размахивая руками и напрочь отказываясь смотреть в окно, а стража наоборот — бледнела. — Что за человек! Как меня только не назвать — бл… ах да, вы же культурные люди, как я да и при вас, даже не знаю! Впрочем, зачем слова? Я же не человек, я не тот, чье мнение бы стоило выслушать. Почему бы меня, такого предателя, изменника, обманщика, не наказать?! Сами знаете, тут способов масса — ударить раз, ударить второй, ударить еще и еще, надругаться, выбросить в окно! И месть какая хорошая, и Вам приятно!.. — Хватит, — гвардия, казалось, выглядела виновато. — До свидания. Хлопнули двери, и омега наконец остался в полном и гордом одиночестве. Вздохнул. Порыв истерики сошел на нет. Вместо него — вновь и опять привычная грусть. Порадовало одно — Альберт все-таки его послушал. «Он молодец. Так… правильнее». С этими мыслями в голове Натан повернулся к окну — и ахнул. Солнце пробилось сквозь тучи и яркими греющими лучами осветило где море, где сад, где пустошь — все блестело, играло и даже приплясывало. Дождь, однако, все еще шел, и тем более явление Солнца было больше похоже на чудо. На божий дар. То самое послание, предупреждение, предзнаменование, которое Натан просил у богов! Он кинулся к окну, словно ребенок — почти плача от радости и на ходу шепча: — К свету… К свету! *** В его глазах застыла боль. Боль глухая, мучительная, разъедавшая внутренность, настолько жестокая, что даже Михаэль, казалось бы, невосприимчивый к чужим чувствам, не мог не податься вперед и не прижать к груди это страдающее существо. Его слезы неприятной сыростью ложились на волосы и ворот сорочки, руки сминали жилет и рубашку, уничтожая несколько часов упорной глажки, а бронзово-рыжие пряди противно щекотали нос — все этого с небывалым упорством заставляло альфу разомкнуть объятия, но он стойко держался, лишь бы не отпустить. Раз Эльдар плакал у него на груди, значит, все в его жизни стало хуже некуда, значит, он тем более нуждался в поддержке и каком-никаком, а тепле, заботе, помощи, понимании. Иногда… нужно было уметь себя перебороть: и брезгливость, и отвращение, и противную тошноту, что подкатывала к горлу, стоило Михаэлю коснуться не то что чужой кожи, но и одежды. Сжать его в объятиях да изредка — так, чтоб не выходило через силу — шептать на ухо слова утешения — малое, что мог сделать для принца Мишель, и единственное, на что хватало его выдержки и внутренних сил. А поцеловать — хоть в щеку, хоть в лоб или висок — уже нет. Получать поцелуи ему было куда приятнее, чем их дарить: не оставалось на губах того ощущения грязи, которое непременно и в ту же секунду хотелось смыть, не было желания истереть нежную кожу в кровь, лишь бы избавиться от навязчивого страха перед человеческой заразой. Впрочем, это действовало только с ним, его альфой, порой навязчивым, порой излишне эмоциональным чудаком, но именно тем, кто за эти четыре года помог избавиться от боязни (хотя бы частично) и начать по-настоящему жить. Мишель с точностью до лишних мгновений знал, сколько времени прошло, прежде чем Эльдар взял себя в руки — ровно две минуты и двадцать три секунды. Сорочка, до этого чистая и выглаженная, измялась и вымазалась в слезах, от запаха соли и сырости в горле застыл комок — все за ровно две минуты и двадцать три секунды. Он успел задохнуться от вопросов, которые не мог задать, эмоций, которых не мог выразить, переживаний, которых не мог озвучить — за две минуты и двадцати три секунды чистого времени. Точно тогда Дар поднял красное, изможденное от слез лицо, улыбнулся горько, через силу, часто моргая слипшимися от влаги ресницами, и прижался солеными губами к чужим — так сильно, так непривычно горячо, будто они, те самые двое альф, что поклялись друг другу не говорить «прощай», расставались здесь раз и навсегда. Хотелось оттолкнуть — если бы только получилось выпутаться из крепких объятий. Хотелось крикнуть: «Гадина, только не смей!» — если бы не были заняты губы. Хотелось уйти, сбежать, прыгнуть из окна — все, лишь бы не прощаться — если бы он только мог ступить шаг. И что, значит, он был способен только стоять, ожидая милостей от судьбы? У него должно было остаться хоть что-то еще! Если не бегство, тогда уж — борьба. Вот у него остались руки. Осталась пару или того меньше секунд, прежде чем Эльдар отстранится, отпустит и уйдет — неизвестно куда, но насовсем. Осталось лишь удержать — этими самыми руками. Почему-то это оказалось невероятно важным, жизненно необходимым, будто они друг без друга перестанут дышать, их сердца откажутся биться — но ведь этого не может быть, правда? Они же не оставят жизнь, как только разойдутся по разные дороги перекрестка? Не оставят — существования, оставят — жизнь. Мишель слишком сильно привязался к принцу, чтобы так просто его отпустить. Вот и оставалось ему одно — держать. И Михаэль удержал: только Дар оставил мучить его безвольные губы, как оказался сжат в плотном кольце сомкнутых в замок рук. — И что на меня тогда только нашло? С таким же успехом я мог попробовать удержать в ладонях искру ветра или — того хуже — необъятную бурю! К чему были эти нелепые сантименты? — так, говоря себе под нос да исподволь потирая ушибленное в потасовке плечо, он шел с кипой бумаг под мышкой к комнатам герцога Эндейского, которому в очередной раз приспичило изучить его чистейшую бухгалтерию. Ныл оцарапанный локоть и ступня: им не повезло встретиться ни с настойчивым королевским кулаком, ни с каблуком, острым и не менее упрямым. Впрочем, Мишель в этих травмах был виноват только сам и никто больше — кто за руки тянул, кто за язык? Да и принц, оказалось, вспомнил, что спешил на встречу с партнерами, а поэтому спешил ретироваться, во что Михаэлю, конечно же, верилось слабо, а точнее, не верилось совсем. Однако факт оставался фактом — его эмоции были к не месту. За то и получил. Может быть, тогда стоило забыть и заняться работой? Ха, если бы человеческое сознание действовало именно так! Пусть осознавая, что это неправильно, что ничем хорошим не кончится, что ему пора спешить, Михаэль решил проследить за Эльдаром — уж куда он не рвался, так только к деловым партнерам. Иначе бы зачем ему плакать? Вот именно — ни к чему. Значит, спешил он совершенно к другим людям, и Мишель намеревался узнать каким. Сначала он оторвался от собственных соглядателей (альфа так подозревал, что приставил их к нему не кто иной как принц — а кому бы еще?), а уж после, ловко сбив их со следа, отправился искать Его Высочество. Слуги особенно помогли: указали, где видели, описали выражение лица и даже примерное направление странного пути принца. Ни у гвардейцев, ни придворных не получалось говорить так — с чувством, с толком, с расстановкой. Их комментарии были излишне расплывчаты. Только благодаря прислуге уже довольно скоро Михаэль нашел беглеца и принялся следовать за ним по пятам. Шел Эльдар прямиком к покоям герцога Эндейского и его сына, прекрасно зная, что точно туда же направляется Михаэль! Хорошо хоть оказался достаточно расчетлив, чтобы изрядно запутать свой путь — мало ли кто за ним проследит? Другое дело, что принца это не спасло… Вот он уже направился к чужой двери — того самого омеги, Юлика, якобы настоящей пары Его Высочества Альберта, хотя и в этом Михаэль мог только сомневаться. В голове тут же возникло веское: «Зачем?». Эльдар решил добиться от него правды? Поговорить о сегодняшнем положении? Поддержать? Не исключено. Но зачем ему было в таком случае плакать? Не сходится. Здесь есть определенно что-то еще, куда более значимое, куда более правдивое. Истина, скрытая под двойным дном. Вот альфе открыли, вот он отправился внутрь и закрыл за собой дверь. Мишель сел рядом и сквозь крохотную щель, что еще осталась в дверях, принялся слушать, однако с каждой секундой ему все больше хотелось уйти, сбежать, сгинуть, отрезать уши. Фальшивый запах, ложное испытание, любовь, граничившая с сумасшествием — все, что говорил омега, что отвечал ему принц никак не укладывалось в голове. «Вот, что Вы хотели от меня скрыть… Зачем? Зачем же было… предавать собственного брата?»