Апельсины и Васильки

— Ваше Величество, уделите мне секунду своего времени! — Натан подошел к Ливеру со спины, из стороны в сторону махая маленьким распечатанным конвертом — приглашением на публичный бал-маскарад (пусть сезон закончился, но благотворительные балы и вечера устраивались на протяжении всего года), проводимый в стилистике Среднего Времени. И все бы ничего, но даже он, один из народа Янтарной звезды, был вынужден заплатить за вход, иначе откуда возьмутся средства на помощь инвалидам и беднякам? Само собой, никаких сбережений у Натана не было, а жил он за счет Его Величества, тяжелым грузом сидя на чужой шее. Все блага: одежду, еду, возможность учиться — омега получал исключительно от Императора и лишь по его милости. — Знаете ли Вы хоть один вежливый способ отказаться от приглашения на бал? Вы, верно, знаете, граф Андрасский держит этим вечером маскарад, но… — Как же, дитя мое, ты просто обязан там быть! И не смей утверждать мне обратное. Для такого человека, как ты, выбравшегося из грязи в князи, особенно важно показать себя в обществе с лучшей стороны. Мало слыть среди придворных умным, надо сверх того показать, что тебе отнюдь не безразлична судьба нуждающихся, что ты, несомненно, готов оказать помощь каждому. В таком случае о тебе будут говорить. И говорить, конечно, только хорошее. Однако что станется с твоей репутацией, если ты откажешься идти? Возможно, даже престиж Янтарной звезды упадет, что исключительно плохо для нас всех. — Ваше Величество, я совершенно не против всяческих благотворительных мероприятий, — сказал Натан, положив руку на сердце. — Более того, я бы с радостью пожертвовал все свои сбережения нуждающимся — было бы что жертвовать. У меня не осталось никаких денег. Да и что врать — никогда не было. Как же я смогу оплатить вход? Понятно, но никаких иным способом, а поэтому прошу… — Натаниэль. Ты — член высшего общества, благородный омега, повенчан на принце, человеке голубой крови. Довольно логично предполагать, что за тебя должен платить твой жених, в каких бы скользких отношениях вы бы с ним сейчас не находились. Не вижу смысла упрямиться и притворятся простачком. Лицо беты, бледное и худое, а оттого с предельно выступавшими скулами, испещренное мелкими морщинами вокруг глаз и губ, однако довольно молодое для пятидесятилетнего старика, застыло в снисходительно-удивленной, приторной улыбке. Натан невольно отвел взгляд. Он понимал, знал, принимал, что таков высший свет: пока старший муж работает на благо страны и тешит собственное самолюбие тем, что довольно богат и способен содержать супруга, младшему остается бездельничать и глупеть, лишь изредка появляясь на балах, спектаклях и других светских мероприятиях. Однако же, осознавать себя частью подобной системы омега не спешил. Да, позиция младших мужей в семье выгодна, ибо им не приходится ни работать, ни служить в армии, ни ухаживать за домом или детьми — но разве это не скучно? Где жизнь, где интерес, где любопытство, где новые знания и, в конце концов, счастье? Где же смысл подобного потребительского существования? Подумать только, ведь омеги всего развитого мира поднялись с колен, отвоевали право на труд и ношение брюк, показали и доказали, что они не хуже других, что их возможности равнозначны, а значит, должны были быть и одинаковые права. И пусть они шли к этому десятилетиями, с начала Эпохи Машин, но благодаря войне, раскинувшейся по территориям более десятка государств, что поменяла сознание человека, его традиции и принципы, и начавшимся восстаниям бет за собственные свободы, они добились первых и самых важных успехов. Впереди — еще десятки лет борьбы, но уже тогда люди почувствовали вкус первозданной свободы, с которой в мир рождается человек. На омег стали смотреть по-другому, как на почти равных себе. Впрочем, то где и можно было увидеть, так среди низов и среднего сословия. Аристократов же устраивало их зависимое положение. Конечно, ведь они не трудились сквозь пот и кровь, денно и нощно, обеспечивая армию вооружением и хлебом, не вытаскивали с полей раненных, не отправлялись в бой, что-то соврав командиру про свой возраст и пол, пока их отцы, мужья, сыновья гибли от сабель и пуль. Они не познали вкуса свободы, неумолимо тяжелого труда, но вместе с тем и душевного подъема, осознания собственной силы и возможностей. Да, Натан не был участником той кровопролитной войны, составил мнение о ней по обрывочным слухам, но он, как и многие другие, мог увидеть последствия, понять механизмы и, в конце концов, почувствовать ту самую свободу на вкус. Больше того, и сам трудился бок о бок с альфами: они выращивали овощи на директорских полях, чинили крыши, приютские бочки, стены, забор — и не ощущал себя каким-то другим. Таковы были порядки что на войне, что в уютном приютском аду: будь ты хоть кто, а норму должен был выполнить во что бы то ни стало. Натан привык, привык и полюбил это правило настолько, что не был готов становиться таким, как прочие — безвольным и слабым. — Я упрямлюсь исключительно потому, что понял — в жизни полагаться на кого бы то ни было, кроме себя самого, нельзя. Да и к тому же… Вы же, Ваше Величество, из того поколения, что воевало и выиграло войну! Неужели Вам непонятны мои свободолюбивые чувства? Бета помотал головой. — Я был танцор. Нашу труппу направили на фронт, чтобы трудиться во благо Отечества, однако Его Величество защитил меня, как Истинную пару его сына, от войны. — Вот как… — Натан подошел ближе и остановился в шаге от беты. — Значит, очень зря. Его щека в тот же миг загорелась от пощечины, а звонкое: «Хам!» — колоколом отдавалось в ушах. Сознание юноши точно погрузилось в сон, мысли спутались, а потому омега еле-еле успел услышать, как, цокнувший от досады, Ливер напоследок сказал: — Свобода!.. Что ты возомнил о себе, мальчик? Чтобы получить свободу, ты еще должен ее заслужить! Присутствовать на балу — твоя прямая обязанность, как и всякой королевской персоны. ты не бог, которому все дозволено. Ах, что за капризы пошли у молодой породы?.. *** Только танцевавший хоть раз поймет, почему с первыми нотами, первым ритмом или лязгом струн тянет пуститься в омут движений и страстей, почему начинает кипеть кровь в жилах, а человеку только и остается, что задыхаться от вдруг нахлынувших волнения и жары. И только танцевавший веселый гавот узнает, почему, вновь сходясь в хоровод, хочется смеяться: вдруг запрокинуть голову к небу и от всей души захохотать, так, что вокруг задрожит воздух, а остальные танцоры невольно прыснут в ответ. Грудь Натана разрывалась от наполнявшего ее изнутри смеха и веселья: словно шар, она вбирала все больше и больше радостных чувств, чтобы затем от незначительного щелчка лопнуть, затапливая все вокруг квинтэссенцией, видимой лишь душе. Улыбка, по крайней мере, на недолгое время танца стала постоянной его спутницей, растянувшаяся тонкой линией губ. Он совсем не чувствовал юбки, хотя недавно жаловался про себя, что готов спутаться в ее тяжелых складках и тут же упасть на землю. Ткань будто превратилась в тончайший шелк, нет, даже вуаль, столь невесомою, что ее практически невозможно было заметить. Недовольство жизнью, а особенно событиями этого утра, отошло на второй план — оказалось, что танцы в Среднее Время были невероятно веселы. Никакой из людей, будь он хоть тысячу раз черств и пресыщен, не мог не усмехнуться или музыке (чего только стоила одна эта песня — Сказ идет, мол, дьявол мертв*), или многочисленным прыжкам, хлопкам, резким поворотам и присущим для вольты простейшим поддержкам, или народным мотивам, в свое время так знаменитым при дворе. На всех простая одежда из ярких, но довольно дешевых тканей, кои до сих пор надевают крестьяне на летние праздничные шествия или воскресные ярмарки. Тем не менее, по своей красоте они ни капли не уступали ни одеждам более поздних эпох, сшитым из бархата, ни новым изысканным платьям. Одно между ними было отличие — красота первых скорее граничила с милостью, нежели с величием или возвышенными чувствами. В чем-то даже казалась смехотворной — буфы на рукавах альфийских рубашек, короткие штаны, надетые поверх чулок, всем напоминали уличные фонари, а талия, расположенная на платьях омег в районе пупка, явно не подчеркивала природных достоинств их фигур — нелепо, но до дрожи смешно, с тем соглашался каждый. Не зря для публичных балов выбирали темы раннего или позднего периодов Среднего Времени: это были не те светские собрания, на которых молодые искали себе мужей, а взрослые укрепляли связи, сюда, как правило, приходили веселиться или знакомиться с представителями нового дворянства, самыми известными меценатами. Нередко сие благотворительное собрание предполагало, что танцевать будут не только аристократы, заплатившие за вход, но и городские низы — для таких тем более не было ничего лучше, кроме антуража давних Средних Времен. Казалось, Натаниэль отошел в сторону несколько жалких секунд назад, а музыка снова остановилась, танцевавшие под нее поклонились на старый манер и уступили центр зала следующей группе людей. Именно так Натан впервые почувствовал, каково это — плясать бранль. Развели на восемь человек: вереница из четверых стояла точно напротив другой, ряд как начинал, так и заканчивал омега, чтобы тем было удобнее придерживать юбки. Так Натан занял место ведущего в небольшой колонне, рука об руку соприкасаясь с Альбертом, хотя именно сегодня и именно сейчас держаться за него было крайне неудобно. Немного — из-за чувства стыда и неоплаченного долга, немного — в свете недавних событий. Впрочем, группа музыкантов, совсем не отдышавшись, уже начала исполнение следующей мелодии — задорной и яркой, точно те играли не на человеческих инструментах, а лучах солнца или журчащих водах ручьев. Пришлось танцевать: места уже никак не поменять. Так, двигаясь под ритм, он вновь растворился в танце. Разум, словно по команде, уступил свое место животному, инстинктивному началу, буйному, дикому, чувственному и яростному, как горячее пламя огня. Не танцевавшему не понять, ему невозможно объяснить, нужно лишь толкнуть в самую гущу и дать ощутить самому. Только так придет осознание крыльев за спиной, необычайной легкости в теле и лишь кажущейся иллюзорности происходящего. Отпало ненужное. Даже кружась рука об руку с Юликом, Натан не мог сдержать улыбки, счастливой и нисколько не снисходительной. И тот улыбнулся ему в ответ. Улыбались все, с кем он только не кружился, обегая ряды — даже принц Альберт. Так, что непривычно счастливо, неуютно хорошо. Омега украдкой глянул назад. Подумать только, улыбки озарили лица всех, кто только присутствовал на балу. Казалось, они дарили свет больший, чем всякие новые лампы, чем уличные фонари и блестящие от их свечения хрустальные бра. Дарили свет, исцеляющий самые смертельные раны и наполняющий всякую пустоту. Забылись все интриги, ссоры, несчастья — им не было места в мире светлого невидимого сияния. Жаль, в реальности так не бывает. Или нет? «А ведь по сути… — задумался омега, уже заканчивая танцевать: вот они кланялись, как бы благодаря своих партнеров за эти прекрасные минуты, — зачем мне на кого-то злится? Это мир слишком хорош, чтобы наполнять себя ненавистью. И пусть случиться может все что угодно, никогда не стоит терять оптимизма. Лучше уж выдавить улыбку и почувствовать себя свободнее и счастливее, чем гневом, словно кислотой, разъедать собственную душу и разум». Танец кончился. Надо было уйти и расположиться по краям залы. Так поступил и Натан с одним лишь отличием: ушел он не один, а таща за собой принца. Тот, честно говоря, и не смел подобного ожидать: только недавно ему казалось, что Нат все еще на него обижен, и, конечно, понимал почему. Что могло измениться за это короткое время — вот вопрос, на который Альберт жаждал получить ответ. И получил, только они оказались у стены: — Может, нам все-таки хватит избегать друг друга? — Пожалуй. Значит, ты уже не злишься? — Злиться вечно сложно и тем более невозможно. А я… не знаю. Лучше поясни, откуда ты знаешь Юлия так хорошо? Или… Не говори! Вы были возлюбленными. Так что поясни мне другое — ты все еще в него влюблен? Не будет никакой ревности, никаких истерик — забудь. Всего лишь скажи. Так нам обоим жить будет легче. Альфа и омега, однако, в этом сильно сомневались. — Что ж, хорошо. Я был в него влюблен — в этом ты прав. Не понимаю, откуда тебе про это известно, но это сущая правда. Сейчас ситуация поменялась — я не люблю его, да и не могу любить. Инстинкты же сносят мне голову, словно палач. Его запах… Я буквально перестаю соображать от своих животных желаний. Это стыдно, это ужасно и неправильно, но если бы я мог иначе… Есть ли за этим чувства? Я скажу, нет, никаких. Да и силы воли, похоже, нет. Натану невольно хотелось спросить: «Если так хочешь трахаться, то почему бы не попросить об этом меня?» — однако он не был настолько глуп, чтобы, во-первых, говорить о таких вещах в публичном месте, а во-вторых, знал, что иначе нельзя. Зачать, безусловно, можно было лишь в течку, но камнем преткновения был отнюдь не бастард. Общество придворных было странно консервативным — они не признавали секса до брака и считали его позорным. И все было бы не так страшно, если бы эти люди не знали все о всех. Одним докладывали горничные, убиравшие запачканные простыни, кому-то — ночные дозорные, что слышали волнующие кровь стоны. Таким образом, одно лишь такое событие могло нанести удар по всей семье Янтарной звезды. Тогда остается лишь спокойно вздохнуть? Сказать: «Понимаю и готов простить»? Остается, но желания этого делать нет. Что же тогда? Тяжело. С одной стороны, он любит, а любить — это то, что трудно дать, и поэтому должен отступить. С другой, все его существо выступало против смирения, повторяя раз за разом: «Трудно не отойти, трудно стоять». И действительно, стоять трудней. Намного легче закрыть на все глаза, на все бесчисленные противоречия. И сложнее — не закрывать. Больнее — не закрывать. — Я… понимаю. Только принять не могу. Мог бы, если бы ты так делал и раньше. А здесь получается, будто ты просто влюблен. Влюблен… сильно. Ведь даже сдерживаясь при мне, ты не сдерживаешься при нем. Между тем твой Истинный, человек с самым привлекательным запахом — это я. Значит, твоя версия несостоятельна. Нет! — взгляд омеги тотчас стал тверже и холодней, заострились черты, губы сжались в тонкую бледную полосу. Былой радости не осталось и следа. Лишь… гнев. — Даже не пытайся меня обнять или что ты там хотел сделать. Стой, где стоишь. Говори правду! — Сказал, — Альберт же не был настолько зол. Скорее, обеспокоен и серьезен. — А я доказал, что она логически не имеет права на существование. Я должен увидеть, чтобы поверить*. Принц покачал головой. — Иногда нужно поверить, чтобы увидеть. — Предлагаешь мне на все закрыть глаза?! Нет, я бы мог, мог поверить тебе на слово, если бы противоречия не были столь очевидны! — Натан был на грани истерики. Держался лишь потому, что обещал. Впрочем, первую клятву он уже нарушил: как оказалось, ревновал. Другое дело, что раньше он не испытывал подобного ни к кому, хотя омег, стремившихся занять место Натана, было предостаточно. Бывало и так, что они пытались подставить Альберта, выставить его изменником в глазах Ната. Бывало не раз. Но чутко улавливавший атмосферу, настроение, малейшие жесты и движения губ, наш омега понимал, что те, другие, играли и хотели нажиться на чужом горе. Значит, ни омеги, ни альфа, ими осажденный — никто никого не любил. И этого достаточно. Что же сейчас? У Натана не было информации — преимущества явно оставались на стороне соперника. Казалось, Юлик и он боролись за некий трофей, и первый — увы! — пока выигрывал эту битву. Слезы невольно просились из глаз. Слабость. Сказать, что Натан ненавидел это слово, не сказать ничего. Сильным быть важно, сильным быть нужно, иначе никак. Слабым быть — жалко. Однако сейчас вдруг захотелось побыть таким, безвольным, беспомощным и нуждающимся. Устал. Устал ненавидеть себя, устал сражаться, устал подниматься из раза в раз, устал страдать. Веселье. И куда оно только подевалось? Наверное, его на самом деле и не было. Всего лишь иллюзия. А в реальности — устал и не хотел подниматься. Мог бы заставить себя. Но было ли зачем? Он прижался затылком к стене и, закрыв глаза, сказал хрипло:  — Извини. Без истерик уже никак не получится. — Пойдем, — альфа вновь сжал его ладонь и попытался увести. Тот не сопротивлялся, но и не шел — чуть-чуть не грохнулся на пол. Само собой, Альберту ничего не оставалось, кроме как вздохнуть и взять на руки это обмякшее от грусти тело. Омега даже не дернулся: плевать. Плевать, что несут, как какого-то… а, ну он же и есть омега. Тогда плевать вдвойне. Плевать куда, плевать зачем. Плевать, как кто-то вертелся рядом и указывал дорогу, приговаривая: «Бедняжка! Перетрудился». Плевать, что, словно куклу, положили на кровать, плевать, что гладили по волосам, плевать на виноватые глаза. Плевать. Зато Натан наконец проявил признаки жизни, сказав: — Брось. — Что? — Так делать. — Зачем? — Я сейчас скажу тебе ужасную вещь. — Говори. — Твой Истинный не я. Твой Истинный — он. Натан думал, что Альберт будет молчать. И надеялся, что заговорит. Но бывает разве так, что надежды оправдывают себя? Ведь ждать бесполезно, надо действовать, а он только и делал, что… — Тогда почему я здесь, а не там? —…ждал. — Потому что я люблю только тебя. И этого достаточно. — Нет. Если Империя узнает, что я не тот, за кого себя выдаю, то… — Тсс. Ну откуда, откуда, солнце мое, тебе это знать? Ты ведь еще не слышишь никаких запахов. Твой разум замутнен, ты почти плачешь — как твои суждения могут быть сколько-нибудь логичны? — Может, ты и прав. Но мне кажется, ты говоришь это только затем, чтобы успокоить себя. А истину тут глаголю лишь я. — Я не мог ошибиться. — Вероятность ошибки невелика, но и не равна нулю. Так бывает. И могло быть. — В этом сомневаешься только ты. — А если нет? — Тогда проверим. Тогда и только тогда. *** Спустя немногим больше получаса Альберт снова вошел в залу. Там все так же сверкала люстра и звенели бокалы; все так же играла задорная музыка, люди танцевали, улыбаясь, забывая о горестях и обидах, размашисто хлопали, прыгали, подбирая складки неуклюжих нарядов, а их глаза горели азартом, живым пламенем небесных костров; по углам все так же стояли омеги-сплетники, окружавшие статные фигуры аристократов, жались к ним, гладили, как бы невзначай касались шеи, щеки, а нередко и бедра, скрытого лишь тонким шелком чулок, норовя то и дело перейти барьер приличий, хотя и вторые были совсем не против того. Одно изменилось — десятки взглядов, у кого-то пошлых и пьяных, у некоторых сочувствовавших, даже удивленных, оказались устремлены исключительно на него, Его Высочество принца, можно сказать, героя сегодняшнего вечера. Благороден и силен, хладнокровен и серьезен — из нелюбимого придворными, словно бы скованного льдом наследника он превратился в чем-то романтическую и несомненно привлекательную личность. Омеги так и были готовы броситься тому на шею и бросились бы, если бы Альберт тут же не окинул залу зловещим темным взором, прерывая всякие попытки приблизиться к нему. Его фигуру окутала злобная аура цвета ночных небес, словно кокон, и уверенней отталкивала всех желавших к нему подойти и тем более прикоснуться. Гости бала поспешно отвели глаза и вернулись к своим прежним занятиям. Единственным, пожалуй, кто позволил себе пройти сквозь темную ауру принца, был его брат, Эльдар. Он выглядел расстроенным, будто сочувствовал или Натану, или Альберту вместе с ним, однако что-то оставило на его лице отпечаток грусти иной природы — казалось, он сожалел не о случившемся, а о том, что только собирается произойти. Впрочем, Альберт не брался судить — в конце концов, он сам поражен и печален до глубины души, а значит, не мог объективно оценивать чувства других. Путались мысли, сердце отдавалось в затылке, било так сильно, что вызывало этим боль — как ему в таком случае вообще удается стоять на ногах? Прямо сегодня и прямо сейчас альфа ни в коем случае не мог опираться на собственную интуицию. Даже если хотел. Даже если по-другому не мог. Поэтому он откинул сомнения прочь и жестом позволил Эльдару говорить. Тот легонько кивнул и спросил: — Как он? — Определенно хуже, чем я думал. Ты ведь тоже заметил, что он был непривычно бледен, а во время танца еле стоял на ногах? А ведь тогда я просто не придал этому значения. Подумал, что он так эмоционально отреагировал на нашу ссору, хотя это, пожалуй, совсем на него непохоже. Натан выглядел так, словно кто-то высосал из него всю жизненную энергию. Никогда бы не подумал, что это сделал он сам, — продолжая говорить, Альберт все шел к пустому, специально для них двоих освобожденному углу, ведь черная аура никуда не делась, а гостям совершенно не хотелось контактировать с принцем, находящимся в столь плачевном расположении духа. Он запустил пальцы в волосы, на удивление распущенные и ложившиеся крупными кудрями на плечи, запрокидывая голову и вместе с нею взгляд. Взгляд растерянный и даже обиженный. — Он не ел около трех дней. И последний раз тем утром, когда прибыл Юлик — невероятное совпадение, как считаешь? А я ведь думал, что он учился и потому никак не находил времени спускаться в столовую, думал, что Деяти все равно заставлял Натана есть, пробираясь сквозь его «занят» и «не до этого». Не то чтобы в реальности он не отдавал всю душу работе над собой, а слуга не приносил ему еду… — Но он оказался куда хитрее, чем ты думал? Альфа кивнул, упираясь лопатками в стену. — Отдавал всю еду горничным. Дар поднял в притворным удивлении брови, нарочито медленно поправил повязку на глазу и улыбнулся так же широко и лукаво, как мартовский кот, что подглядывает за кошками из-за кустов. — А это разве противо… — Эльдар. Альберт, в отличие от брата, шутить был не настроен вовсе. Его беспокоила нынешняя ситуация: здоровье Натана, его импульсивная мотивация, Юлик, да и вопрос истинности оставался открыт. Альфа ни коим образом не желал его затрагивать, но с другой стороны, знал, что должен будет проверить, если еще хоть один человек усомнится, что Натан — его единственный и настоящий, Истинная пара. В противном случае, доверие народа и придворных к нему исчезнет напрочь — а зачем тогда Империи такой правитель? Однако Натан… Что станет с ним, если вдруг — чего доброго — все опасения окажутся верны? Его участь решать не Альберту, а нынешнему Императору, строгому и резкому отцу. Откликнется ли он на мольбы альфы оставить Натана в качестве его помощника или слуги, а может, выбросит на улицу, как щенка? Император слишком непредсказуем и от этого страшен. — Да-да, брат, извини, но у тебя была такая кислая мина, что я действительно не удержался. Впрочем, буду честен, поговорить с тобой я хотел совсем о другом. Сплетники все шепчутся за спиной и норовят испортить тебе репутацию. Услышал я от них кое-что недоброе — говорят, ты все сторонишься Юлика. Да и чего уж таить, я тоже это вижу. И приходят эти стервятники к отнюдь не утешительным выводам. Они сомневаются, Альберт, все обсуждают, что ты отводишь от омеги взгляд только затем, что у тебя уже есть жених, а на самом деле, чувствуешь именно в Юлике своего Истинного. Все помнят, как ты тянулся к нему, гладил по волосам и чуть ли не целовал только на днях. Знаешь, я с этими омегами вполне готов согласиться. Ты никогда не задумывался, что мог ошибиться? — голова у Альберта шла кругом, и вовсе не от того, что сплетники вновь обсуждали его личную жизнь. Почему брат разговаривал с ним с таким… воодушевлением? Почему в его голосе не чувствовалось ни опасений, ни скепсиса и хоть бы нотки сарказма? Словно говорил все это для галочки. «Брат, что же ты от меня скрываешь?» — Ты прав. — Но если мы им докажем, что ты не мог ничего с собой поделать лишь от воздержания, — как Альберт и думал. Пошел на попятную. Исполнил задание и уж теперь начал говорить то, что думал на самом деле: появилось волнение в голосе, который чуть дрожал, как будто от напряжения, Эльдар отвел обеспокоенный взгляд. Или принц снова накрутил себя? Определенно, ему нужно подлечить нервы. Он мог быть твердо уверен только в одном — проверка все же нужна. Даже необходима, — то никто и перечить не будет! Альфа покачал головой. — Я должен узнать правду. А Эльдар, похоже, только горячился. Надулись ноздри, плутовская улыбка сменилась грозным выражением лица, брови сошлись на переносице, выдающиеся скулы заострились, как и все другие черты, точно у орла, готовящегося нападать. «И чего он этим добивается? Словно… пытается предостеречь». — Брат! Похоже, ты слушаешь меня отнюдь не ушами. Если ты любишь Натана, зачем тебе устраивать проверки? Не все ли равно, кто будет твоим супругом? — Эльдар, Империя это не игрушки. И раз во мне сомневаются придворные, будут сомневаться и слуги, а те скоро понесут весть в народ… Я не могу позволить этому случиться. — А почему бы и нет? — Брат… — Альберт отвернулся и прикрыл ладонью рот, стараясь укрыть от чужого взора свою снисходительную улыбку. — Вот поэтому наследником выбран я, а не ты. Извини, но мне пора. — Постой, — и пусть альфа не остановился, но значительно замедлил шаг. — А что же будет с Натаном? Альберт так и не затормозил, так и не повернулся, так и не издал звука, лишь пошел с прежней быстротой вперед и скрылся в толпе людей. Не знаю. *** — И как Вы, Ваше Высочество? — Я выполнил Вашу просьбу. — И что же? — Мой брат задумался. Он решил провести испытание. Думаю, тогда Ваш «запах» и сыграет Вам на руку. — Это радостная весть, — а с этими словами на лице Юлика наконец воцарилась покойная и счастливая улыбка. Впрочем, и держалась она лишь пару секунд, пока Его Высочество, собиравшийся уйти, вдруг, уже отвернувшись, не сказал: — Только Альберту от нее что-то совсем не весело. И знаете, кто в этом виноват? Вы.