Апельсины и Васильки

Он давно смирился с тем, что целых два дня будет вынужден сидеть в одиночестве: никаких разговоров, разве что с самим собой, пером и бумагой, никаких походов в библиотеку, прогулок по саду под ласковыми лучами весеннего солнца и разномастных учебных и не очень занятий. Однако все оказалось не совсем так — ввечеру первого дня омеге повезло поболтать с кем-то, кроме воздуха и тишины. Как и обещали гвардейцы, к нему заглянул Альберт. Виновато озиравшийся, бледный и словно осунувшийся, он присел рядом с Натом, на кровать. Раскрыл рот, словно рыба, но так и не смог вымолвить хоть слово — была на это своя причина. На шее вздулись синие змейки вен, напряглись сухожилия и мышцы и куда отчетливей, чем раньше, выступил кадык — горло, крепко сжатое в спазме, не пропускало ни единого звука. На миг альфа и вовсе потерял способность говорить и, пожалуй, если бы Натан тотчас не начал: — Выходит, ты объясниться пришел? — вряд ли бы сам смог ее восстановить. Первая же фраза, произнесенная омегой, помогла Его Высочеству расслабить, наконец, гортань, напряженную от волнения и стыда. Альберт кивнул и ответил, вторя движениям головы: — Так и есть, — и продолжил, сделав глубокую паузу: — Натан, загляни мне в глаза, — ласково и спокойно положив ладони, спрятанные в шелковых перчатках, на лицо омеги, легко дотронулся губами до его отчего-то холодного, словно лед, лба и поцеловал. Так не целуют родных детей, так не целуют братьев — не было в этом жесте особенного дружественного целомудрия. Скорее, наоборот — целовал, как будто любимого мужа: без лишней пылкости, свойственной молодому не закаленному сердцу, но с той же нежностью, что присуща любящим друг друга супругам. Только за тем, будто исполнив священный ритуал, альфа заглянул в темные, карие глаза. Те, еле розовые и почти сухие, уже давно с особым вниманием взирали на него и все ждали, когда же что-то вдруг произойдет. И дождались: — Как бы это дело ни повернулось, как бы что ни произошло, ты не должен считать себя виноватым. Здесь виновник один — и это я. Ты слышишь? Что бы ни случилось, я позабочусь о тебе. — Слышать я, может, и слышу, да только понять не могу, отчего ты изволил валить всю вину на себя, — Нат, улыбнувшись краешком губ, положил собственные ладони на чужие и невольно удивился контрасту: его, Натана, руки были всегда холодны (верно, из-за нелегкой приютской жизни) и даже около высокого огня никак не хотели разогреться, а руки альфы, наоборот, излишне горячи, как разгоревшиеся уголья камина или печки. И так происходило каждый раз, когда они вновь дотрагивались до пальцев друг друга: омегу будто прожигал насквозь электрический заряд — так он был удивлен. — Ты должен разделить это бремя со мной, Аль. В моей душе практически нет сомнений, как и, верно, во многих других — исход вполне очевиден, а значит, уже через несколько дней меня могут выкинуть на улицу, как в старые добрые времена — неужели только поэтому ты боишься мне довериться? Коли так, откинь страх, ведь что бы со мной ни произошло, я решил — мне нет другого пути, кроме как вперед, кроме как к свету. Я не пропаду, не сгину, не брошусь под колеса онтрона и не прыгну с ближайшего окна — не веди себя со мной как с буйным подростком или дитем! События вчерашнего утра позволили Натану осознать, что он ни за что и никогда не сможет совершить самоубийство — слишком несправедливым это казалось как к самому себе, так и к Альберту, человеку, которого омега — так или иначе — полюбил. Нат верил, что ни в каких отношениях, а тем более таких глубоких как дружба или их возлюбленная привязанность, невозможно и неправильно показывать эгоизм. Он не убьет себя хотя бы потому, что Альберту будет горько и больно об этом узнать. Оставалось только… жить дальше. — Не сахарный, не растаю, да? Отчего же ты так говоришь? Разве в тебе нет желания удержать меня, убедить, а может, и вовсе выставить конченным человеком? — несмотря на удивительно притягательные и правдиво блестящие глаза, омега успел заметить, что чужой голос отражался в его ушах несколько по-иному, чем раньше. Надрывно, даже пискляво и как будто искусственно. Как будто этот хитрец что-то проверял. Впрочем, знавший, куда надавить при разговоре, он мог не сомневаться, что сейчас, забыв о всяких сомнениях, Натан взорвется и начнет в очередной раз втолковывать альфе прописные истины о любви, чем второй, впрочем, не тяготился, а даже наслаждался. Голос, излишне низкий для омеги, но истинная услада для рассудка — ровный, мягкий тенор, соскальзывавшие с языка мысли — все будило в груди чувство истинного блаженства. С Юликом же все было… по-другому, странно и непонятно. Или в Альберте вновь заговорила привязанность? Скорее всего. — Как ты об этом вообще можешь говорить? — ну вот, началось. — Послушай меня! Любить не значит владеть, не значит играть и, тем более, властвовать — не значит самоутверждаться за счет других! Любить — значит делиться. А если человек так по-собственнически относится к своему дорогому возлюбленному, имеет ли смысл второму оставаться с ним дальше? Вот и я думаю, что нет, — с этими же словами и Натан, и Альберт отпустили руки, но еще остались сидеть рядом. Даже так: боясь прикоснуться друг к другу, ощущая явное напряжение и общую вину — им все равно было комфортно и радостно вместе, ни с кем раньше они не чувствовали себя так спокойно и так хорошо. Пожалуй, их разговоры вечно были окутаны этакой атмосферой крестьянского уюта, милого искрящегося счастья — как и ненавязчивое молчание, то самое, которое не давит тяжкой ношей на плечи, которое вовсе не хочется прерывать. Вот и сейчас возникло желание взяться за руки, улыбнуться и плюхнуться на постель — чтобы вместе помолчать, опять и опять забывая об интригах, неуютных приютских годах или же постоянном давлении да карьерных неудачах. Казалось, даже в тишине они могли успокоить друг друга и ободрить, а тем более — в разговоре, легком, простом и ужасно привычном. Вот бы заключить друг друга в объятия и забыть обо всем, что было, что будет, что неизбежно должно произойти. Жаль, нельзя. Ответственность слишком высока, чтобы плевать на нее ради любви. — И где ты нахватался такого, солнце мое? — Хочешь сказать, что я не прав? — Прав, конечно. И куда больше, чем остальные. А дальше… альфа улыбнулся ему, прощаясь. Словно уже ничего нельзя было вернуть назад. *** — А это вообще честно? Ну, вот так просто читать чужой дневник? — спросил он тишину, листая старую кожаную тетрадь. Натан не думал, что уборка в рабочем столе — не то еще сделаешь от скуки! — принесет такой вот странный результат. Кожа на обложке покрылась трещинами и засохла, ну точно красная глина, так и не подвергшаяся обжигу, заклепка, служившая замком, истерлась от времени, пришитый на обложку крест уже наполовину оторвался: нитки прохудились от времени — и только надпись, гласившая «Дневник», кое-как различалась на тусклом багровом фоне. Огладив большим пальцем тетрадь, омега еще спросил себя: — А может, не надо? — но внутренний голос уверенно отвечал: «Еще как надо. Хозяин дневника, верно, ночевавший в этой комнате, уже умер. Чего тебе терять? Не отнекивайся, интересно же. А вдруг он пишет о том, что тебе потом пригодится? Каждое словечко на счету! Ты ведь знаешь не хуже меня, как порой сложно бывает завладеть информацией. Да и обижаться на тебя некому». — Да, ты, наверное, прав. В конце концов, если бы хозяин хотел сохранить тайну, хотя бы закрыл на самый простой замок. А раз уж не озаботился… С этими словами Натан плюхнулся на белые простыни и откинул обложку. На первом желтоватом листе было написано: «Собственность молодого пажа Вероника Кольба и других хозяев этой комнаты. От 20 числа 3 месяца 3038 года». Занятно. Кем же мог быть этот Вероник? Явно не обычный паж или придворный, что бы он сам о себе не говорил — никому, кроме «народа янтарной звезды» в этом крыле ночевать и тем более жить не разрешалось. Значит, точно относился к императорской фамилии. А что насчет даты… Времени прошло знатно. И кто в те года мог вести этот дневник? Тогда даже Альберт еще не явился на свет! Или?.. Догадка пришла внезапно — Вероник, возможно, и есть тот самый умерший пятнадцать лет назад супруг императора. И ночевал, стало быть, именно здесь. Занятое дело! И пусть это были только догадки, Натан мог быть твердо уверен в своей теории — редко когда интуиция любила его подводить. На следующей странице дневника, как будто приглашая, красовались четыре рифмованные строки:

Рассвет. Постель. Усталый вид. В глазах гуляет ветер. Закат. Кровать. И шум вдали. А я — лишь на примете.

Омега думал, что если где и встретит стихотворение, то лишь здесь — и прогадал. Посматривая страницу за страницей, в их заглавии он всегда подмечал четыре стиха, тоже написанные ямбом, пропитанные тем же настроением и даже связанные общей темой. Более того, те самые строки в начале дневника появились на еще одном его листе, уже в середине тетради. Вероник писал почти каждый день: когда-то много, когда-то скудно, а каждое воскресенье оставлял, кроме стихотворных строчек, одно любое слово, так или иначе касавшееся всей недели — или ее итогов, или пережитых за те семь дней чувств. Не повторяясь. Первый раз он вывел бабочек, потом — дельту, после — счастье, а затем — пустоту. И так каждый раз. Читая отрывки, Натан все больше понимал, кто обнажал перед ним душу. Действительно, почивший Его Величество Вероник (хотя семья привыкла называть его Тори), но и самый обычный омега, брошенная, ненужная игрушка, и как малолетний ребенок, готовый на все, лишь бы на него обратили внимание. То специально ранил себя, то сбегал, то провоцировал конфликты — все без толку. Единственные крохи внимания омеге перепадали в редкие ночи течки, и то по одной лишь причине — никто, кроме Тори, не мог понести от Императора. Само собой, он был крайне недоволен своим одиноким зависимым положением. И поэтому решил провернуть рискованную авантюру… 06.12.3039 Коса. Блестящий взгляд. Кольцо. Но на меня не смотрят. Худое дерево. Крыльцо. «Для твоего здоровья». Дорогой дневник, Меня и Алика действительно отослали в деревню. Я же беременный, мне надо побольше дышать свежим воздухом! Ба! около дворца есть море — лучше воздуха не придумаешь. Весь пропитанный солью и свежестью. Да и сад им тогда на что? Пахнут цветы, деревья, трава… Нет уж, надо было им меня отослать «подальше от вредных городских производств». Только вовсе не за тем, что они обо мне беспокоятся. Все же очевидно! Алик доставляет им хлопот, потому что совсем мал, да и я… доставляю. Выставили тут же, как появился повод. Ну да, я же для них всего лишь наседка без желаний и чувств! А ведь я тоже хочу любви… Мой дорогой паж посоветовал сходить к здешнему знахарю. Мол, он может помочь. И я решил, что пойду. Терять нечего. 06.14.3039 Ребенок. Милый, непростой. Хочу его оставить! Но знай же, знахарь: без него Меня не примет стадо. Дорогой дневник, Знаю, долго не писал. Не мог взять в руки пера — от предвкушения тряслись руки, словно в горячке, а мысли вовсе не связывались в слова. Сегодня волнительная дрожь наконец улеглась. Знай же, я наконец получил свое средство! Знахарь сказал, что оно точно поможет. Дал мне небольшой флакон с дурно пахнущей водой и — уже куда более свежий — разноцветный мешочек, напичканный песком. Подумать только, и эта безделица поможет вернуть мне мужа! Я сначала не поверил. Казалось, все — какая-то глупая шутка. Пусть я и капал своей кровью на песок, символизируя «очищение», пусть дал прядь чужих волос, которую знахарь заварил в травах, то есть, по сути своей, участвовал в процессе, поверить никак не получалось. До того момента я не доверял ни травникам, ни сельским лекарям, ни тем более магии. И очень зря. Знахарь предложил мне опробовать. А почему мне было не согласиться? Я и… Да какой получил результат! Мой запах… он действительно появился! Теперь я перестану быть для Ричарда вещью, я уверен! Я ведь люблю Его Величество и всегда любил, а он даже отказывается посмотреть на меня хоть с каплей нежности, при том, что я вновь ношу под сердцем его ребенка. Кто я для него? Наседка? А я хочу любви! Хочу ласк, нежностей и заботы. Хочу, чтобы меня слушали и услышали. А все досталось этому мерзавцу!.. Никогда не прощу. Он еще у меня поплатится, вот увидишь! Теперь сам будет глотать протесты и слезы, сам воспитывать детей и сам уходить! 06.15.3039 Флакон. Украшенный мешок. Казалось бы, в чем польза? На шее лишь один мазок — Все станет вдруг серьезно. Вера. «Вера», написанная с сильным нажимом пера, словно стрелой пронзила глаза. Фигурно выведенный хвостик первой буквы и уже ломаный край последней — сколько здесь скопилось ярости, слабости, вины и надежды. Он, хозяин дневника, ждал, когда ждать было уже нечего. Натан на мгновение перестал видеть. В зрачках только «вера», окутанная черной дымкой его век и ресниц. Затем — темнота, пугающая, с пульсирующей белым «верой» посередине. В каждой букве — боль, в каждом завитке — страх. И надежда на лучшее будущее. Которого не было и быть не могло. Натан не хотел и не мог перевернуть страницу, чтобы продолжить читать. Это как в книгах: когда чувствуешь, что вот-вот все пойдет наперекосяк, единственный выход — отвлечься до следующего дня. А может, до следующей недели. Или месяца. Главное не время, главное — успокоиться и постараться не принимать все близко к сердцу. Однако одно дело — книги, чистейший вымысел, а другое — чужое прошлое, в отличие от первого, реальное. Так Натан поднял от бумаги взгляд и немедленно захлопнул дневник. Через секунду журнал оказался на другом конце кровати, почти на краю. Омега запустил пятерню в волосы и упал на спину. Все повторял про себя: «Прошлое мертво. Прошлое мертво. Прошлое мертво». Вскоре подействовало. Ведь действительно, нечего жалеть мертвеца — это не поможет ни мертвому, который разучился чувствовать, ни живому. Теперь же юноша постарался сосредоточиться на ином и не менее важном. Так мало слов — и много подтекста. Мало сути — и много информации. Сомнений не возникало — Юлик точно использует это «средство». Все поголовно говорили, что не узнают его запаха, хотя и пугались таких мыслей; во время первой встречи с Юлием Нат заметил на чужой шее маленький разноцветный мешочек, явно не пустой, а как будто наполненный песком или водой; да и кто мог в тот же день повалить Натана в обморок, кроме этого омеги, а точнее, его преданных слуг? Конечно, это все можно свалить на совпадения. Поэтому нужны доказательства. Пробраться ли в комнату, чтобы забрать флакон, подслушать разговор, найти свидетелей — хоть что-нибудь, лишь бы вывести Юлика на чистую воды. Ведь он хотел завоевать Альберта ради янтаря, а не ради чувств. Или… «Нет! И думать забудь». Впрочем, забыть не получалось. Ведь этот молодой человек получит богатое наследство — зачем ему еще? Значит, любит. Значит, сможет быть Его Высочеству хорошей партией. Может, Альберту с ним будет лучше? Если так, то Нат лучше сразу… «А зачем тебе отдавать свое?! Зачем, особенно зная, что Истинный Альберта — это ты и только ты?» — Истинность еще ничего не значит, — прохрипел омега не своим голосом. — Так будет лучше. Ведь Альберт и приходил только ради того… «А зачем, по-твоему, природа изобрела Истинных, если они никому, оказывается, не нужны?! Если и без человека с заветным запахом можно полюбить и завести здоровое потомство?» — Я… «А затем, что так безопаснее и надежней. Узы Истинных куда крепче прочих. Природа — как она невероятно точно могла создать подобный механизм, который бы каждого в этом мире защитил от ужасных передряг и опасностей, из тех ситуаций, откуда одному выбраться уже невозможно! Истинные созданы именно для того — чтобы друг друга защищать, как бы далеко или близко они друг от друга не находились». — А… а откуда тебе знать?! «Только не смей врать, что не понимаешь! Признайся, ты ведь вчера впервые услышал, как бьется его сердце в твоих висках». И правда, слышал. Жаль, что пока только в ночной тишине. Сколько он про это читал! Мол, Истинные осознают свою крепкую связь в первые минуты знакомства. Спустя какое-то время начинают различать чужое сердцебиение, дыхание и даже движения. Запахи отходят на второй план, а узы все крепнут. Ведь природа создала Истинных, чтобы они могли друг друга беречь. Чтобы могли, только почувствовав учащенное дыхание возлюбленного, примчаться и спасти. Другое дело, что Натан не мог быть уверен в своих ощущениях и чувствах — откуда ему, в конце концов, знать, что он услышал чужое сердце, а не собственное? Вот то-то и оно. Единственное, что омега мог бы сделать — проверить, является ли Юлик тем, кем себя выдает. И решился на это тотчас. — Только вот кто сможет мне помочь? — и не долго думая, ответил: — Очевидно, лишь я сам. Натан стремительно вскочил с постели, сидя на которой рассматривал дневник (тетрадь же он успел благоразумно спрятать под матрац), и быстрыми широкими шагами подошел к шкафу — думать и выбирать у него времени не оставалось. На ходу стягивая с себя светлый в кофейную вертикальную полоску жилет, расстегивая обитые белым шелком пуговицы на сорочке, он старательно искал в своем шкафу что-нибудь максимально омежье и неприметное — как, скажем, вот это темно-коричневое платье из шелковой тафты и такого же цвета капор со светлыми кремовыми лентами. Сняв брюки, омега — то ли от нараставшего с каждой секундой нервного возбуждения, то ли от ненависти к подобным, подчеркнуто нежным вещам — буквально за пару мгновений натянул на себя и платье (что пришлось ему, кстати, по фигуре), и чепец, чьими полями Натан мог спокойно скрыть лицо. Кое-как впрыгнув в туфли на невысоком каблуке, парень столкнулся с главной проблемой — как ему выбраться наружу в этом пусть неприметном, но невыносимо громоздком наряде? Вариант у него оставался один, самый рискованный, но и наиболее предпочтительный — перелезть в коридор через балкон: солдаты — по установленному ранее уговору — хочешь не хочешь, а не пустили бы омегу из комнаты ни на шаг, а прыгать в окно казалось Натану еще более опасным предприятием, чем которое он решил-таки осуществить. К его великому счастью, Нат выбрался в дворцовые коридоры целым и невредимым, пусть ветер так и норовил опрокинуть бедолагу наземь, а скользкие каблуки чуть было не отправили его в мир иной. Кое-как подавляя рвотные позывы (он до обмороков боялся высоты) и тщательно прикрывая полями капора лицо, Натан отправился прочь, в гостевое крыло, прямо в покои Юлия. Шел размашисто, широко, как только позволяла юбка — он не мог не проверить свои опасения, какими бы глупыми или же истинными они не оказались потом. *** — Ради милостивых богов, извини меня, О’Брайен, — с этими словами, произнесенными скорее себе, чем кому бы то ни было еще, Натан подошел к горничному со спины и, смачно ударив того по голове, вытянул из ослабевших рук беты фруктовую корзину, верно, предназначавшуюся для Юлика — по крайней мере, зайти слуга собирался именно к нему. Аккуратно уложив безвольное тело на пол в коридоре за углом, омега отправился дальше, а через пару секунд его и заветную дверь разделяло никудышное расстояние. Еще раз как следует надвинув капор на лицо, Натан вздохнул и уверенно постучал. Ну, как уверенно — скорее, громко. Самой же уверенности в омеге не осталось ни на грамм: планы он изобретать не любил, но в кои-то веки пожалел о своей привычке — в голове-то пусто. Из-за двери послышалось грубоватое: «Войдите!». Натан встрепенулся, вошел и преклонил голову, прикрыв дверь в чужие покои. Перед взором омеги предстала несколько странная картина: Юлик сидел, поджав колени к подбородку, на широком подоконнике и вглядывался в серое полупрозрачное небо, а его щеки отчего-то поблескивали, стоило редкому лучу пройтись по его кремовой, даже чуть загорелой коже. Глаза, казалось, чуть-чуть покраснели, но Натан не мог сказать наверняка, потому что кудрявая смоляная челка прикрывала их своей тенью. Губы, которые запомнились Нату пухлыми, вишнево-розовыми, словно сочная ягода черешни, побледнели до нежно-кораллового, верно, их естественного оттенка. На перстах Юлия больше не блестели кольца с драгоценными каменьями, на запястьях — плотно облегавшие руку золотые браслеты, а в ушах вместо длинных тяжелых серег красовались гвоздики-жемчужины — чтобы мочка не срослась. Интимно распущенные волосы, легкая белоснежная сорочка и грустный взгляд — Натан впервые увидел в этом омеге не «взрослого ребенка», избалованного легкой жизнью, но образ истинного томления. Неужели он так страдал из-за любви? — Чего застыл? — и голос его был исполнен отнюдь не презрения, но равнодушной печали, если не внутренних слез. — Прошу прощения, мой господин. Дальше — все как в тумане. Поставив фруктовую корзину на ближайший стул, Натан принялся «убираться» — а если быть честным, рыскал по ящикам и полкам, чтобы хоть где-то найти доказательство своей правоты: флакон, мешочек, наполненный цветами — что-нибудь, о чем только отец Альберта успел упомянуть в своем дневнике. Так, украдкой поглядывая на ничего не подозревающего Юлика, юноша обошел почти всю спальню — ни в шкафах, заполненных одеждой, ни в ящиках будуара, ни на полках стеллажа он не приметил ничего подозрительного и неестественного. Осталось проверить прикроватную тумбу — единственное место, где Натан еще мог найти ответы на свои вопросы. Однако омега серьезно сомневался, что сможет сыскать там хоть одну стоящую его внимания вещь, поэтому почти без интереса складывал в аккуратные стопки чужое нижнее белье и практически не посматривал внутрь. Так омега разобрал первое отделение, половину второго, пока вдруг — что-то не блеснуло в его глазах. — Скажи-ка, братец, а ты когда-нибудь влюблялся в человека, уже занятого другим? Больно это — вот так любить. Сердце разрывается на части: в одну строну его тянет страсть, а в другую — совесть. И ведь не скажешь, что хуже: когда страсть победит или же совесть?.. Можешь ли себе представить, насколько это мучительно тяжело? Натан невольно оторвался от прежнего занятия и, только краем глаза посмотрев на горьковато усмехнувшегося Юлика, что проворно слезал с окна, понял — его раскрыли. Отступать некуда. Однако он решил ответить, не поворачивая головы, безбожно соврал, как будто надеялся на чудо, которое не произойдет: — Вы правы, мой господин. Полными ужаса глазами «слуга» взирал, как Юлик тут же подскочил к нему, наклонился, плотно прижимаясь бедром к чужой спине, и тонкими изящными пальчиками достал мелкую блестящую склянку из-за стопки кружевного белья — именно то, что Натан так долго в этой комнате искал. Утащил прямо из-под носа! И вдруг — Юлий взял его трясущуюся ладонь и прямо в нее вложил флакон, чуть меньше, чем предыдущий, но наполненный такими же засушенными цветами, травами и бело-пшеничной прядью, чуть посветлевшей от мутной воды. Натан, все еще не веривший своим глазам, теперь еще и услышал то, в чем никак не мог убедиться: — Значит, ты должен понять и меня. — Стало быть, это... — Да. Я никому больше сознаться не мог! Но ты-то поймешь меня, верно, мальчишка? Я не мог иначе. Я... я люблю его всем сердцем и душой. Боюсь подумать, что станет, если я не смогу. Это последнее средство — а иначе... — Я понимаю, господин. Мой рот на замке. Но знаете ли... Не мог бы я... ну... — Бери его и ступай! — вскричал он и добавил чуть позже, как только остался один, как только привалился к стене, судорожно хватаясь за голову и пытаясь дышать: — Проклятая совесть!.. Чтоб глаза мои тебя не видели. Натаниэль.