Апельсины и Васильки

Друзья. Кому, казалось бы, неведомо это слово! Жаль, что не каждому везет заиметь в жизни таких вот приятелей, готовых сорваться к тебе по первому зову. Так частенько подумывал и Альберт, вновь оставаясь наедине с самим собой. Нельзя сказать, что у него не было милых товарищей и знакомцев, с коими он мог бы непринужденно поговорить и просто развеять дворцовую тоску. Отчего же, этот альфа до сих пор периодически общался с лицеистами, со студентами-однокурсниками и всяким аристократским сбродом, с которым ему не повезло познакомиться еще в детстве. Однако же друг, верный, крепкий, настоящий, у него было только один — альфа по имени Гавин Кинг, да и тот по переписке. Сколько лет они уже общаются вот так, письмами да встречаясь всего два-три раза в год? Пожалуй, около пяти. Тогда Гавин, только закончивший институт, поступил на службу в Императорское Осведомительное Бюро — последний, но довольно надежный оплот цензуры в их относительно либеральном обществе. Одно время молодой человек добивался признания при дворе, где и успел сдружиться с принцем, а затем, чем-то сильно насоливший Императору, альфа оказался на Крайнем Востоке — самом глухом районе Лиадора, в котором, говоря честно, цензуре и работать незачем. С тех самых пор им пришлось довольствоваться бумагой и пером. Зато писали друг к другу чуть ли не каждую неделю, делились переживаниями, мыслями, невзгодами или умопомрачительными идеями, поздравляли друг друга, отправляли посылки, тайные рукописи и даже отрывки из личных дневников. Впрочем, иногда бывало и так, что Альберт писал к Гавину просто так — не думая отправлять, не собираясь обращаться с другом хоть сколько-нибудь вежливо, писать грамотно, уместно, чисто и стройно, выводить буковки, чтобы почерк стал чуточку понятнее для его незавидного читателя. Писал исключительно для себя, хотел разобраться в своей душе и хоть немного сбросить с плеч тяжкий груз чувств и колких мыслей, все не дававших ему покоя. Брал перо и бумагу и засиживался до рассвета за этим так называемым письмом. Письмом, которое никогда не будет отправлено. Письмом, которое в ту же секунду сгорит в резвом пламени свечки. Письмом, о котором он больше не вспомнит. Письмом, о котором он никогда не забудет. Сколько он замарает листов, прежде чем перестанет, наконец, выводить чернилами на пожелтевшей бумаге слова, что давно крутились в голове и все никак не находили выхода? Не меньше стопки старой бумаги, что красноречиво пылилась на его рабочем столе. Сколько часов альфа потратит до того, как его синих уставших глаз впервые коснутся розовые лучи рассвета? Ходики тревожно пробили полночь — пожалуй, не меньше четырех часов. Казалось бы, времени катастрофически много, так что альфа даже успеет поспать. Ох, как бы не так! Часто за рассуждениями он уносился так далеко от темы и так долго мог думать над одним-единственным словом, что если он когда-нибудь и закончит, то лишь не раньше девяти часов утра — времени, когда должен будет спуститься. — Вниз. К испытанию, — непривычно горько слово царапнуло горло, словно рыбья кость или стеклянный осколок, перегородивший гортань. Неприятно, удушающе, больно. Так, что невольно стрельнуло в голове. Слова… Иногда они ранят не хуже наточенного лезвия ножа, а еще чаще — способны убить куда изощренней, куда мучительней и тяжелей, чем всякое оружие, что еще осталось в недрах земли. Пики, колья, шпаги, рапиры, сабли, мушкеты, шашки — все, с одной стороны, страшно для человеческой жизни, и все, с другой, проигрывает одному-единственному насмешливому слову, брошенному в верное время и место. Пусть оно не навредит тело, но, как яд, разрушит внутренности, разрушит сознание, разрушит душу. Удрученно вздохнув, альфа уселся и принялся писать: «Ну что же, любезный друг, я снова пишу к тебе. Я снова готов браниться через слово, и, должен сказать, это помогает. Сколько бы я не пытался понять, мое ненавистное сознание ловко изворачивает всякие факты, заставляя проверять их еще раз, еще и еще. Оно ведет себя словно монета: выпадет решка — Натаниэль, орел — Юлий — без какой-либо периодичности, никакой последовательности в решениях и результатах, к которым я прихожу (а уж они, знаешь ли, изворачиваются моим разумом не хуже привычных истин). Поэтому я пришел разобраться снова. Сейчас, надеюсь, в последний раз. Может, ты изволишь думать — какой во всем этом смысл? Или я не прав?.. Но, пожалуй, все-таки прав. А смысл в том, что на бумаге это изложить будет куда проще, чем разбираться в своей голове — разум мой боле не станет искушать судьбу и лишний раз изменять неоспоримые факты. Ум — вещь странная, норовящая то и дело обмануть нас или же уничтожить. Куда проще разбираться в чувствах: отчего ты не весел, отчего грустен — я могу угадать все. А тут… Впрочем, какая тебе разница? Попрошу одного: даже мысли не допускай перечить мне — право, всем ты хорош и прекрасен, но этой своей особенностью каждый раз доводишь меня до белого каления… Начнем с того, что я не понимаю упорно, чего я мог и в каком состоянии наворотить в прошлом, чтобы сейчас расхлебывать собственную оплошность. Что со мной случилось этой зимой? Как сейчас помню: только вернувшийся с собственной университетской лекции, я был крайне обескуражен предложением моего отца подыскать мне мужа. Все-таки батюшка крепок и довольно силен для своих лет, авось и проживет еще с десяток. Он, впрочем, настаивал, как всегда не скупясь на суеверия, оскорбления и прочие унижения. Бирюза потускнела на моем кольце*, — так он говорил. Я позволил себе, раздосадованный, бросить, что потемнеть она могла и от времени, и от повышенной влажности, а отцу государства, которое не верит в Бога, стоило бы перестать доверять на старости лет всяческим бредовым предрассудкам. Результат ты, надеюсь, помнишь — еще несколько часов мне пришлось прилаживать полки и заново сшивать книжные переплеты. Сошлись мы с ним на одном — раз уж жениха искать, прежде — в столице. Странная история тогда была, ничего не скажешь. Эти глаза… Точно я увидел Натаниэля, милого попрошайку, недавнего уличного знакомца, как понял тут же — это он. Истинный омега и мой будущий муж. теперь же, когда в этом сомневается каждый прохожий, я невольно пытаюсь понять — в чем же была моя ошибка и случилась ли она вообще. Его запах, казалось бы, легкий и почти незаметный, я почувствовал ранее остальных, словно бы у мальчишки недавно случилась течка. Впрочем, первая на моей памяти случилась у него в начале года, а значит, причина была в чем-то другом. Здесь я невольно пугаюсь — неужели в тот момент меня застал гон? И снова не то — я, как ты видишь, совсем не подросток, и откуда бы этому гону взяться! Какие еще причины могут быть? Возможно, омегу мучила лихорадка или же стресс, что, кстати, вполне вероятно — беднягу как три дня выгнали из приюта. Хорошо, пусть, на этом и порешим. Значит, так может статься, что Натан действительно не мой Истинный. Идем же дальше. Я провел затем стандартную процедуру — Натан стал на колени, я же вдохнул как никогда сильный запах луговых цветов. Отец мне с самого детства твердил, что я узнаю свою пару тут же, как уловлю хоть еле заметный ее аромат. Эльдар тоже настаивал. Это, братец, знаешь ли, как щелчок, раздающийся в голове — ты просто понимаешь это вдруг и уже навсегда. И в ту еще неловкую между нами секунду я почувствовал ровно то, что описал мне Дар. Казалось, что ошибиться я не мог. Впрочем, нынешняя наука говорит, что такое случается — альфа может принять неверное решение. Другое дело, что это явление редко и происходит, как правило, из-за скудного питания или болезни. Может быть, в тот день я заболел? Нет, невозможно — ни головной боли, ни спазмов, ни температуры. Тогда как же так могло случиться, что я признал своим Истинным того, кто по определению не может являться таковым? Тут точно кто-то лжет — единственное, в чем я безоговорочно уверен. Вопрос в другом — кто же кого обманывает? Юлик, Натан? А может, я? Могу ли я снова переврать факты, чтобы отгородить себя от ответственности? Невозможно. Слишком… не в моем духе. А в духе Юлика ли? Этого маленького, милого и наивного, хотя и свободолюбивого ангелочка? Что-то не верится. Пожалуй, даже Натан, младше нас обоих на пять лет, выглядит старше и как личность сформирован куда более стройно… А кому удачнее удастся обман — маленькому взрослому или юноше, что вырос слишком рано? Скорее, второму. Впрочем, на это можно ответить и так, что Юлий, сколько я его помню, искусно разбирался в людях и человеческих отношениях, а Натаниэль, в противоположность ему, прямолинеен и доверчив — тут уж куда проще обмануть меня Юлику, нежели Натану. В этой головоломке определенно чего-то не хватает. Так же я подумал и несколько дней назад, когда впервые принялся рассуждать над этой проблемой. В моей голове что тогда, что сейчас, пазл не сходился из-за отсутствия одной крайне важной детали. Как решить головоломку, в которой не достает элемента? Разве что достроить его, но есть ли смысл использовать подобный метод в реальности? В любом случае мне придется придерживаться какой-то определенной концепции, а в том-то и суть — узнать, какого мнение правдивей и надежней. Додумавшись и об этом, я решил поискать недостающий кусок мозаики не в собственной голове, а в месте куда более надежном — в головах моих дорогих омег. За анализ их слов я брался не раз, но стопорился всегда на одном и том же моменте, когда отчего-то так и не приходил к логическому противоречию — ты знаешь, математик из меня ужасный. Как мне кажется, дело все в том, что я брался понять то, чего мне понимать от природы не дано — содержание их речей, нежели те же интонации, еле уловимые движения тела и прочие невербальные признаки общения. Надеюсь, сейчас, когда я подхожу к этому вопросу с иной точки зрения, у меня получится ответить хотя бы для себя — кто же из нас обманщик? Первым делом я поговорил с Юликом, поскольку предполагал, что Натан, в одно утро осознавший свое шаткое положение, вряд ли откажется принять меня, за одно не украсив синяками лицо — в чем, впрочем, он был бы совершенно справедлив. Поведение омеги сразу показалось мне странным: он не был взволнован, не бросался в слезы или смеялся в приступе истерики, но встретил меня с горькой улыбкой и полными грусти щенячьими глазами. Не в его характере так спокойно переживать эмоциональную бурю. Его ответы были односложны, просты, но не грубы — я не мог бы предположить, что он раздосадован или рассержен, скорее, что-то отчаянно пытался скрыть. И точно я задал ему провокационный вопрос, как заметил, что он отвернулся от меня и закрыл глаза. Чтобы я не увидел боли в них? Или лжи? Натан, в отличие от Юлика, вел себя вполне характерно и даже так, словно бы ничего не произошло: за дверью не стояла гвардия, готовая в любую секунду разорвать его на куски, не шептались придворные, пуская слухи о нем далеко за пределы дворца. Он согласен принять приговор и уступить меня другому — пожалуй, такого я еще ни разу не слышал ни от одного омеги. Я был готов провалиться сквозь землю, честное слово! Как бы я хотел, если бы ты, Гавин, оказался сейчас здесь и как следует помял своего друга-дурака. Он, еще мальчишка, думал совершить самоубийство из-за меня! Хоть я и не имею морального права отменить испытание, тем не менее, я мог бы защитить Натана от подобной травли, учитывая, сколько он сам сделал для меня. Раз уж семнадцатилетний юноша помог мне понять весь мир за какие-то жалкие месяцы, раз он избавил меня от постоянных сомнений, от одиночества и стеснения, почему бы и мне ему не подсобить? Чувствую себя настоящим куском дерьма. Впрочем, возвращаясь к теме нашего разговора. Что я получил? Во-первых, Натан. Он не держится за свое положение, а поэтому вряд ли мог лгать — незачем. Во-вторых, Юлик. Он точно что-то скрывает, но врет ли — вопрос, на который у меня не ответа. Как же я устал!.. Ничего не понимаю. Хочу повалиться со стула и умереть — пожалуй, это было бы куда проще, чем заставлять себя думать пятый час подряд. Да-да, не удивляйся, мой друг, ходики только что пробили пять и на кромке горизонта загорелся рассвет. Глаза закрываются, а я ведь так и не пришел ни к какому мало-мальски значимому выводу. Какая жалость. Придется все-таки на это испытание смотреть. Впрочем, должен сказать, в кое-чем я — так или иначе — разобрался. Прощаюсь с тобой, мой дорогой друг. Сил писать больше нет — закрываются глаза и рассудок отказывается думать. С наилучшими пожеланиями, Мое Высочество Альберт Ллойд Филипп.» Поставив на бумаге заключительную точку, альфа расслабился, откинул перо, бросил мечтательно-пьяный взгляд в окно и тут же провалился в сон. На небе брезжил кроваво-красный рассвет. *** — Повеса проклятый, Дейл, сколько ж ты всего пропустил! Зал весь под завязку, кого там только нет — и придворные эти напудренные, графы, герцоги, точно павлины, и прочие богачи, вхожие во дворец. А что творится на площади Весны! Право слово, я бы скорее отправился чистить стойла, чем стоять на этой проклятой брусчатке! Столько народу собралось, что им недолго друг друга поубивать. И ведь не выгонишь, заразу такую — брыкаются, как норовистые жеребцы. Я понять могу, всем интересно, — даже мне, — чем закончится это испытание. Вот и ждут. И все же порядок там поддерживать — проблема такая, что хоть об стенку расшибись, а все равно ничего не изменишь. Похвали свое начальство, что ты оказался не в том аду! Натан, понуро опустивший голову, ушедший в себя, ведомый в окружении четверых гвардейцев, невольно вздрогнул. с ним всколыхнулся и ворот черной сорочки — символ его своеобразного траура, стянутый темным жилетом, надетым поверх, с яркими серебряными пуговицами. Нет, к солдатскому юмору и скепсису он уже привык, и волновало омегу совсем другое, то, что чуть было не ускользнуло от его, казалось бы, натренированных ушей. Отчего на площади собралось так много людей? Тех, кому, казалось бы, принц и его проблемы полностью безразличны. Неужто они показались там из интереса? Немыслимо! Кто из крестьян, рабочих, слуг и прочих работников придет на площадь просто из любопытства? Пшеница сама себя ведь не вырастит, а детали — не выточат. Тогда почему? Этот вопрос и выдохнул Натан против воли и собственного обещания. Не мог… смолчать. — Зачем? Чтобы поддержать Его Высочество, разумеется. Сами понимаете, подобное — случай редкий и невероятно болезненный для всего императорского семейства. Янтарную звезду в народе ценят — кто бы нам дал столько, сколько дали они? Вот и переживают, как за родных. — Да, но я всегда думал иначе. Да и прозвище это… Эй, офицер, чего смешного! — Подумать только, — сказал один из солдат, наконец, отсмеявшись и только вытирая соленую влагу, от натуги выступившую из глаз, — неужто Вам не хватило нескольких месяцев, чтобы в этом разобраться? Вот уж, воистину, какой из Вас омега… Смею ручаться, Его Высочество любим всеми, кто только про него слышал, а тем более, с ним общался — он добр, отзывчив и наблюдателен. Только придворные все не дают ему покоя — а что с этих крыс, охочих до власти, взять? Прозвище же прижилось из-за довольно смешной и нелепой истории, о которой, впрочем, юноше вроде Вас слышать еще не положено, — солдат, не сдержавшись, вновь хохотнул в кулак и только затем, утерев им же нос, продолжил: — Будет Вам, Натаниэль, неужели Вы не знали и того, что Его Высочество пять лет к ряду занимается благотворительностью? Какому человеку это не будет приятно осознавать? Натан, однако, и не думал ему отвечать. — О, смотрите-ка, пришли. Не хотелось признавать, что он ошибался. По крайней мере, не сейчас, когда его дальнейшая судьба и так висела на волоске, когда он должен был не терзаться чувством вины, а взять, наконец-таки, себя в руки и сделать, что собирался — предъявить доказательства и показать, что же здесь настоящий лжец. Натан отставил совесть, любопытство, непонимание — все, что могло бы ему помешать. Увы, он человек не из тех, кто добивается собственных целей, не оглядываясь на других. Не дано было омеге богами умение шагать по головам, а поэтому любое колебание, любая неточность действий могли поставить его жизнь под удар. Он не имел права проиграть и, тем более, покинуть дворец. Теперь, когда Натан знал истину, ему не было причин уходить, даже наоборот, были причины остаться: Альберт не заслуживал того, чтобы его супругом стал омега, ни капли не считавшийся с его желаниями, думавший о нем, как об игрушке, и готовый смести на своем пути любого, кто посмеет последнему помешать. Впрочем, такой ли уж Юлик на самом деле? Натан видел его глаза — полные горя и непонимания, словно он сожалел обо всем, что сделал и что только собирался разрушить. Хотя почему словно? Так оно и было. Да, этот омега страдал от самого себя, от собственных эгоистических порывов и собственной совести. Он был настолько подавлен, что разрешил узнать о своей тайне какому-то горничному! Хвала богам, что Натана он так и не признал. А это все значит… «Хватит! Оставь свои теории на потом. В конце концов, мы уже действительно пришли». Солдаты пропустили его через тяжелые дубовые двери, отделанные искусной резьбой и стальными бляхами, и, расталкивая локтями толпу зевак, прорубили Натану путь в куда более свободный центр залы. Там, вдали от основного человеческого потока, стоял Юлик. Его смоляные волосы были убраны под черный агатовый гребень, блестевший лишь в те краткие мгновения, когда на него попадали яркие солнечные лучи. Точеную моложавую фигурку поверх траурного платья, расшитого серым кружевом, стягивал черный корсет, завязанный темно-синими атласными лентами, почти в тон его ярким небесным глазам. Он повернул голову и легко улыбнулся Натану, приглашая присоединиться его к общему одинокому ожиданию. Нат вздрогнул и на секунду растерялся, прежде чем подойти. А все потому, что Юлик выглядел совсем не похоже на прошлого себя, весь скромный, целомудренный, чистый. Другой. — Ну что, — вдруг начал он, заговорщически хлопая ресницами, — принес свою драгоценную стекляшку? — А тебе-то откуда… Стой! Неужели?.. Юлий только легонько кивнул ему и отвернулся: Его Высочество (почему-то только один) зашел в залу и затворил тишину. И все же Натан успел сказать кое-что: — Почему? — Совесть. — С этими словами наш омега тотчас растерял весь свой боевой настрой, исчезло показное упрямство, а на его место встало как будто глубокое сострадание или… Нет. Какое сострадание, какое сочувствие — всего лишь жалость. Исход теперь действительно предрешен, не было смысла кого-то выдавать или губить — Юлик уже давно погубил себя сам. В скорости голос Натана, эхом задержавшийся в воздухе, заглушил тяжелый и до боли знакомый баритон: — Раз уж все в сборе, мы можем начинать. Как вам всем известно, испытание Истинности уходит корнями еще в древние времена, когда народы нашего континента были едины и только начинали свой путь как отдельные друг от друга нации. И, как еще заметили люди прошлых времен, человеческая кровь играет особую роль в развитии нашего индивидуального запаха. Именно поэтому… — Прошу прощения, Ваше Высочество, но, думаю, в этом нет необходимости. — Натаниэль? — Да, Ваше Высочество. Взгляните, — в его руке блеснула крохотная склянка. — Вот оно — доказательство моей правоты! *** Он постучался, не в силах стучать. Казалось, беззвучно провел кулаком по дереву двери, только ее погладил, когда по ушам прошелся тяжелый и громкий удар — словно в челюсть, ломая зубы, или в легкие через ребро, напрочь выбивая из груди воздух — последний, адски важный и желанный. Поднял к глазам ладонь — дрожали согнутые в покрасневших суставах пальцы, костяшки кровоточили, хорошенько обточенные деревом, и саднили от многочисленных мелких заноз. Потом посмотрел перед собой — на двери если что и осталось, так лишь красноватые разводы. Не ототрешь. Михаэль усмехнулся, чуть пожимая уголками губ, и занес вторую, еще чистую, руку для нового удара. И опять как будто промазал, прошелся по дереву лишь боком кулака. Реальность выдал только звук — тот же тяжелый удар, от которого затряслась, зашаталась еле выдерживавшая оборону дверь. Вся ладонь его загорелась, точно внес ее в пламя свечи, а по руке, до самого локтя, потянулась крохотная капелька крови — казалось, альфа даже слышал, как оно звонко ударилась о мраморный пол. Открывать, однако ж, никто не спешил. Тогда замахнулся обеими, отклонив голову назад; его глаза блестели почти безумно, когда, окутанные туманом, они вглядывались в потолок, ноги еле держали, тряслись, пусть не от усталости, но истерии, всецело захватившей его существо. За спиной затрясся жидкий хвост, перевязанный тускло-золотистой лентой — а ведь именно Эльдар подарил Мишелю эту перевязь. Тот Эльдар, который сегодня и сейчас не мог просто подойти и открыть дверь. Раздражало. В очередной раз повинуясь невесть как и отчего проснувшимся инстинктам, Михаэль отпустил кулаки лететь вперед, врезаясь в дверь. Наконец ударил не мазнув. Дерево же истошно завопило под его многочисленными ударами и, в конце концов, сдалось — проломилось, прогнулось, хотя и осталось висеть на петлях. Пальцы обдало неестественным жаром, а по ним побежали ручейки крови — уже не крохотные, а те, что раскрасили собой всю ладонь — от пальцев остались следы. Альфа оторвал к себе руки и взглянул, не веря глазам. Костяшки разодраны в мясо, покорежены пальцы, и от мизинца даже отлетел огромный кусок ногтя, почти с корнем. «Береги свои руки, Мишу. Иначе чем ты будешь работать?» — вдруг зазвучало в его голове. Голос тот же — мягкий баритон с хрипотцой. В раз перед взглядом и лицо — улыбка тонких пурпурных губ, голубые глаза, один из которых скрыт повязкой, волосы, отливавшие рыжими языками костра. Да, помнится, тогда он разодрал кулаки в какой-то пьяной драке — был выходной, пиво, дешевый ром треснули в голову и Михаэль с дуру навалял какому-то бете, слишком напоминавшему ему принца. с утра саднили пальцы, что ими было невозможно писать. Как сейчас. Кто-то вдруг дотронулся до его осунувшихся плеч. Его Высочество собственной персоной. Слова не держались в устах. Как там Эльдар говорил? «Хватит твоих Вы. Для тебя я прежде всего возлюбленный, а лишь потом особа голубых кровей». Значит, так тому и быть. Пусть не потом, пусть не через час и тем более не в следующей жизни, но хотя бы сейчас, когда эмоции все никак не перестанут кричать в его разрываемой огнем груди. Никаких принцу больше поблажек. Тому, кого Михаэль хотел задушить собственными руками. Вот, что этот приятель все время скрывал, вот, что силился сказать, но не мог! Вот это… предательство! Ноздри надулись от нескрываемого бешенства. Тяжело смотреть в любимые глаза, которые еле-еле приходится терпеть, беспокоиться, как бы не съехала повязка, когда внутри осталась только злость. Тяжело ненавидеть всем сердцем и до безумия любить. Эти две противоречивые эмоции клокотали в нем, как в вулкане, вертелись на языке и уже вылетали словами, то хриплыми и тихими, то до грубости уверенными и рубленными: — Вот как… Зачем?.. Это же твой родной брат. Знаешь, тебе просто повезло, что морду твою собираюсь разукрасить я! Считай, услуга, что никто другой об этом не узнал. Но уж от моих рук… не отвертишься! Замахнулся было кулаком и почти-почти пустил в ход, как вдруг остановился, осознав, что Эльдар даже не двинулся с места, и ни одна черта не дрогнула на его лице. — У меня не было выбора. А ты бей, если хочешь. Я оправдываться не буду, — даже отступил чуть дальше, чтобы было удобнее бить. Теплый обеспокоенный взгляд пропал, слезла улыбка, словно ее никогда не было. Теперь в глазах поселились хладнокровие и решимость: даже цвет их, ярко-голубой, посерел. Губы сжались в тонкую грязно-розовую ленту. На лбу пролегла морщина от подлетевших черных бровей. — Оправдываться он не станет… И правильно. Я бы не выдержал и сразу ударил. А выбором тебя почему обделили? Хорошо заплатили, да?! Не-е-ет, тебя же не интересуют деньги… Тогда что? Обещали рекламы или… — Пригрозили. — И чем? Разгромом? Грабежом?! А ты, будто какой-то слабак, и согласился. Трудно тебя такого любить… — Да заткнись ты наконец! — Михаэля прервали самым грубым способом, который Его Высочество только мог использовать против. Видно, и самого достало. Только кто? Или, если быть точнее, что? — Раз задал вопрос — дай ответить. Это, конечно, услада для моих ушей — слушать, как ты вечно милого ворчишь себе под нос, но определенно не сейчас, — и уже мягче добавил, явно потеплев как голосом, так и лицом: — Знаешь, Натаниэль, эта милая омежья мордашка, как-то сказал моему брату: «Любовь — значит давать то, что давать трудно». И он весьма прав! Понимаешь, милый мой?.. Мне иначе было нельзя — было трудно, но я по-другому не мог. Я знаю, как ты за меня боишься, как любишь и от этого ненавидишь, все знаю. Но какой мне дали выбор? Скорее, поставили перед фактом. Знали, какое решение я приму. Воспользовались чужими чувствами, чтобы улучшить положение лишь себе. — Вот же ж идиот… Ты не должен был! — и всякая злость, клокотавшая в груди Михаэля, его необузданная ярость и дикое желание ударить кое-кого раз-другой — все исчезло. Ведь... это было ради него. — Это больно, это мучительно ужасно, а ты… так издеваться над собой и над как бы родными тебе людьми! Ради чего? Меня?! Серьезно? Ты вообще думал своими мозгами, прежде чем на подобное решиться? Хотя чего я спрашиваю, конечно, не думал, дурная ты голова… — А обесценивать мой труд ты не смей. Сам не знаю, как после этого смотреть брату в глаза. Но я — слышишь меня? — не желаю о своем выборе. О прошлом бессмысленно сожалеть. Ведь прошлое-то мертво. И вообще, — задорно, стараясь забыть о проблемах, — пакуй саквояж. Я думаю, нам пора отсюда навсегда пропасть. — Так если же Его Высочество… — Я передал ему записку с признанием. Не думаю, что он очень уж сильно будет меня ненавидеть, но смотреть в глаза вряд ли захочет. Пока нам… стоит держаться на расстоянии. — И куда Вы планируете удалиться? — Ох, тебе понравится! Помнишь, я вроде как-то обещал тебе увлекательную поездку на южный берег? Считай, что наш незапланированный отпуск только что начался!