Апельсины и Васильки

Душа творит незнамо что, И разуму так тошно… Душа в разладе с головой. А так жить разве можно? Ответят вам немой порыв Души, глаза, что полны слез. И только голос — будто стих, Ведь быль в разладе с миром грез. Пока внутри все точно, там — Никак не лягут карты. Дела в разлад идут словам! Но я ли виноватый? Граф Дж. Аржент

— Что опять могло пойти не так?! — слуги пытались его раздеть, но тщетно: тот без устали мотал круги по комнате и никак не давался никому из них в руки. Пажам только и оставалось, что семенить за своим хозяином и пытаться, шепча, его успокоить. Юлик тем временем смотрел вперед и говорил, не обращая никакого внимания на комнатных слуг: — А ведь сначала все было так хорошо! Женишок его убежал, явно приревновав, а принц-то пошел не за ним, а за мной! Пошел ко мне! Тянулся — и снова ко мне! Перебирал волосы, как бы невзначай касаясь головы, скользил по талии легкой рукой и якобы случайно дотрагивался щеки внешней стороной ладони. А взгляд — полный синего пламени! До определенного, правда, момента, — голос омеги упал, а он сам прислонился локтем к стене; прислуга тут же обступила его полукругом. — Спустя буквально пару минут блеск его глаз исчез, взор переменился и затух, как будто он о чем-то напряженно думал. И это же надо было — бросить меня в компании каких-то там придворных. А сам побежал к этому… Тьфу! Почему мой план не сработал? Я же продумал все до мелочей: достал волосы Натаниэля с таким трудом, — продолжил он, загибая пальцы на левой руке, — знахарю заплатил, наемникам, — на них ушли такие огромные средства! — вылил на голову аж четверть флакона духов. Может быть, недостаточно много? Или не на то место? В конце концов, я сбрызнул ими только волосы… Посмотрев на черную прядь, намотанную, словно нить, на палец, Юлик вздохнул, отпустил ее и поднялся от стены. Тем не менее, слугам он так и не дался: широко размахнулся руками, чтобы его не попытались схватить, и твердо пошел к прикроватной тумбе, а тому горничному, который как-то умудрялся добраться до одежды, хлопал по трясущимся от напряжения ладоням. Он старался не слушать их мольбы и просьбы, все звучавшие в духе: «Ваш батюшка непременно рассердится на нас за то, что мы не следим за Вашим режимом дня. Не хотите ли же Вы, чтобы нас всех выгнали на улицу?». Какое, в сущности, папе дело до того, когда его разденут, а сам омега отойдет ко сну? Юлик уже лет как двадцать, знаете ли, не младенец, чтобы так об* нем заботиться. Ко всему прочему, у него были проблемы и поважнее, чем соблюдение мифического режима дня. Что делать, как быть — все думал он, роясь в многочисленном содержимом ящиков тумбы. Вскоре из-под напрочь перерытого нижнего белья показалась темная пробка флакона, а скоро и он весь. Вот — те самые великие духи! В их бесцветном растворе плавали осколки листьев и лепестки, на дне лежала пшеничная прядка, несколько потемневшая от времени, а этикетка на баночке, спрятанная под ничего не значащим листком бумаги, гласила: «Последняя надежда. Навсегда». Так утиным пером ее подписал Юлик, прежде чем преступить к осуществлению коварного плана. — И что мне с тобой делать? — он аккуратно повернул флакон в пальцах, прежде чем тот ловко лег в ладонь. Название, написанное, казалось бы, самыми обычными чернилами, вдруг — и по-другому заиграло в рыжем блеске свечей. — Такими темпами этого запаха если и хватит, то только на четыре-пять дней. Я должен победить прежде этого срока, да только… получится ли? Нужно предпринять что-то еще, — решимости омеге было не занимать. Вопрос стоял в ином — что именно? Никакие духи — теперь это ясно — не помогут без лишнего стимула. Казалось, можно было просто признаться в своей чистой любви — казалось. Не в правилах благородных альф, а тем более членов Янтарной звезды, бросать Истинных по чьему-то первому зову. Другое дело — будь Юлик сам этим Истинным, настоящим, нежели «самозванцем». Именно фальшивый запах помог бы решить эту проблему — только работал не так, как хотелось бы. Что же делать? Ясно одно: — Нужно вмешательство извне. А Вы, Ваше Высочество, что думаете? Бросив флакон в груду белья, Юлик повернулся к дверям: в проходе, сопровождаемый парой наемников, стоял сам принц Эльдар. Руки его были заведены за спину и связаны на запястьях пеньковой веревкой, а ее конец держал один из охранников. Второй стоял чуть поодаль, сзади, прикрывая всякий путь к побегу. Казалось, безвыходное и слабое положение. Тем не менее, ни гордо поднятая голова, ни глаза, смотревшие с вызовом и привычной усмешкой — ничего не говорило о том, что он сломлен и вынужден подчиняться. И действительно, вместо ответа принц только хмыкнул, косясь на взбудораженных слуг. — Все молчите? — и на этот вопрос, заданный минутой позже, Эльдар не собирался отвечать. Юлику оставалось только одно — поставить зазнавшегося альфу на место. — Ведете себя, как непослушный ребенок. Неужели забыли, что грозит вашему ангелу в случае Вашего же неповиновения? Ха, — тут он всплеснул руками, почти вплотную подошедший к Его Высочеству, — только подумать, что за ангел — альфа, да еще старше Вас! Я видел его — косая сажень в плечах, испещренное мелкими морщинами золотое лицо, хвост, завязанный самодельной черной веревкой, глаза, узкие и красноватые, словно бы от песка — что за ангел! И этого человека вам было суждено полюбить! Впрочем, какое тут суждено? Что Истинный, что нет — где разница? С таким же успехом Вы могли бы найти себе милого омегу из высшего общества и зажить припеваючи в какой-нибудь императорской резиденции… Что ж, пусть, я это пойму как-то и как-нибудь, однако одно мне остается невдомек — отчего вам пришло в голову назвать кочевника, личность дикую и таинственную, ангелом? — с этими словами Юлик взмахнул руками, будто крыльями, за спиной. — Впрочем, неважно. Слушайте дальше: один Ваш презренный взгляд, один жест, несущий мне опасность и даже смерть — наемники, приставленные следить за Вашим ненаглядным, выйдут из тени и нападут. И я не ручаюсь, жив ли он останется или же мертв. Решать только Вам — молчать или говорить. И если Вы так неравнодушны к судьбе возлюбленного, ответьте: что мне сделать, дабы наконец занять место в сердце принца? Однако Эльдар все молчал: поджатые губы и стиснутые кулаки никак не давали ему проговориться. Он все взвешивал внутри, что пересилит — родственные узы или чувства, испытанные временем и судьбой? Впрочем, только принц решился открыть рот, омега более не нуждался в его словах — один раз взглянув на полное гнева и решительности лицо Его Высочества, Юлик понял, что стоит предпринять. Если все пройдет должным образом, фальшивый запах, наконец, позволит выиграть ему войну. И тогда… все деньги и усилия окажутся потрачены не зря. — Знаю! Через день в поместье графа Андрасского пройдет благотворительный маскарад. Туда приглашены и я, и Вы, и принц (я, надо сказать, за большую плату). И мне понадобится Ваша помощь. Вы, мой дорогой Эльдар, должны будете убедить Альберта в том, что я — его Истинный и никто больше быть таковым не может. Знаете ли, даже чутье альфы может ошибиться! А если откажетесь… Сами знаете, что за этим последует. Ну так что? Могу ли я рассчитывать на Вашу помощь? Альфа ответил, пусть и совершенно неохотно: — Пока Вы гарантируете безопасность Мишеля, я согласен выполнить любой Ваш каприз. — Прекрасно. — Юлик поспешно отошел вглубь комнаты, попятившись и заложив руки за спину. «Склонил голову, прикрыл глаза — точно невинный ребенок! И не поверишь, что он отнюдь не агнец. Выдает только улыбка, натянутая и хитрая, коей пользуются лишь отъявленные мерзавцы и плуты. Выдает, кем этот омега является на самом деле. Вампир. Одно отличает его от истинных, пусть и нереальных, кровососущих — он питается не жидкостями тела, но энергией души. Словно паразит, сначала вьется вокруг жертвы, располагает и приманивает, а затем, получив чужое расположение, принимается тянуть силу, словно одеяло, на себя. Бедный мой брат… Прости меня. Просто прости. Если бы я только мог, я бы никогда!.. Но в этом вся и проблема — я вынужден ему прислуживать и тем более вынужден так с тобой поступать. Если я только откажусь подчиняться… Нет, какие могут быть об этом мысли! Не откажусь. Никак и ни за что. Я защищу его, чего бы мне это не стоило! О, постойте-ка, что я вижу — на омега таки перестал улыбаться! Неужели и Юлик, этакий плут, может быть серьезен? Было бы смешно. Если бы не было так грустно». — Проводите Его Высочество: время позднее. Дверь захлопнулась, а Юлий остался один, не считая группы слуг, кучковавшейся за его спиной. Впрочем, те тут же осмелели и вновь окружили молодого господина со всех сторон. На этот раз омега им не противился: клонило в сон. «Пусть делают, что хотели». Только вот одно но: до этой секунды стремившиеся как можно быстрее завершить работу и удрать, они встали, как вкопанные, руки по швам, из чьих-то разжатых ладоней упали одежда и гребень. Юлик собирался прикрикнуть на нерадивую прислугу, как вдруг донеслось: — Молодой господин, Вы плачете?.. *** Семь часов вечера следующего дня Третий вечер в компании скучавшего супруга Императора. Натану было так же скучно и грустно. Впрочем, это было все же лучше, чем провести тот же вечер, но в компании Альберта. В последнее время бета каждый день приглашал Натана к себе под совершенно разными предлогами: то поговорить, то помочь, то что-то еще — тем самым изображая попытки наладить отношения; тем не менее, уже с самого начала было понятно, что Ливер преследовал несколько иные цели. В отсутствие Его Величества Императора (а тот на несколько недель покинул дворец) ему только и оставалось, что маяться от хандры. Кого бы он мог так же любовно обнять за плечи, к кому потянуться за поцелуем, с кем даже в молчании чувствовать себя расслаблено и спокойно? Вот то-то и оно. Между тем, заимевший довольно близкого и при этом относительно образованного омегу, Ливер нашел способ хоть на некоторое время избавиться от сплина, въевшегося в самое сердце. Вот и сейчас они сидели рядом: бета вышивал на огромном полотне у стены (он заканчивал поляну, усеянную цветами), омега, сидя на соседнем стуле, читал «Рассуждение о правлении» Д. Мокка — его, кстати говоря, современника. Чтение никак не шло: посторонние мысли, от которых так и не удалось избавиться, перемежались со строчкам трактата, определения мешались с думами о любви, основные положения политической философии — с представлениями о собственной никчемности. Вот Натан и решил, что так больше продолжаться не может — уж лучше озвучить и успокоиться, чем мучиться мыслями и страдать. — Ваше Величество, скажите мне только одно — что со мной не так? — высказался. Бета тут же отложил работу, воткнул иглу в канву, и, повернувшись, поглядел на него как-то сочувственно. Лицо выражало собой живое участие — довольно странно и необычно для того, кто чаще не обращал внимания на чужие проблемы. — Что ты такое говоришь, дитя мое? Что случилось? Этот несносный мальчишка опять тебя обидел? — почему-то Ливер любил вновь и вновь спихивать вину только на одного человека — Альберта. И хотелось бы сказать: «Нет, Вы что! И никогда не обижал», да только Натан сам не знал, что думать по этому поводу и как ответить. С одной стороны, Нат не имел никаких претензий по отношению к альфе, только к самому себе, а с другой — разве не поведение принца первопричина нынешнему состоянию омеги? Да и видеться с ним Натан не желал. Невероятно сложно! Единственное, что можно было сказать с точностью — Натан хотел это «недоразумение» как можно скорее исправить. — Не совсем. Меня беспокоит другое — почему я такой… не такой? Как мне сделаться заметным и красивым для других? Вы же видели этого Юлика, как Альберт изволил его называть? Вот он… — Значит, дело все в нем? Какая глупость! Хоть твои глаза и темны, точно ночь, я вижу в них все, в том числе и правду — все ведь куда глубже и сложнее, я не прав? Скажи же честно — тебя действительно волнует лишь внешность? Или нет, не так! Я и сам понимаю, что не она. Ответь вот на что — что тебя волнует на самом деле? — Я… — Натан слегка растерялся под пристальным взором зеленых глаз, но лишь на секунду, и тогда, собравшись с мыслями, продолжил: — Я хочу, чтобы ко мне относились с таким же… вниманием, что ли? Я же не статуэтка или ваза, а живой человек, и тоже хочу, чтобы на меня не смотрели как… А Вы?.. — Натану совершенно не понравились ни взгляд, которым его наградили, ни слова, сказанные после: — Ты меня разочаровал. — Ливер встал и, вплотную подойдя к тут же вскочившему от удивления омеге, заглянул в глаза: — Опять врешь. А я не люблю лжецов. Неужели хочешь сказать, что готов вот так вот щеголять перед всеми в маске шлюхи? Как уж по мне, лучше быть для других недостижимым, но от этого неинтересным божеством, чем доступным и приземленным проститутом. Признайся же, наконец! Ниже ростом на целую голову, бета был вынужден подняться на мыски, чтобы положить ладони на чужое лицо. Укрытые белым шелком, они с неприятным скрипом скользили по коже и никак не желали хоть на секунду задержаться в заданном положении. Впрочем, после некоторых усилий они-таки встали на место. Ровно так клали ладони на щеки ребенка папы-омеги, пытаясь добиться от них правды. Лично же на Натана это подействовало раздражающе. Какая Ливеру еще нужна истина?! Омеге остро требовалось лишь одно — отношение к себе, как к обычному человеку, нежели кому-то вроде бога или лица высокого положения. В конце концов, каков прок от положения владетеля и хозяина, если тебя принимают за вещь? Действительно, сомнительный. Да и ему… было завидно? Отнюдь нет — скорее, омега был полон жгучей, лютой ненависти к самому себе. Это странно, но он ненавидел себя всю жизнь — когда-то так сильно, что чуть не умирал, когда-то эти чувства притуплялись, нередко исчезали вовсе, чтобы вновь проснуться. Натан издевался над собой по разным причинам: то лишний раз показал слабость, то неправильно вывел формулу, то вновь забылся и оплошал. Мало ли поводов было? — Хотите правду? Будет! Я устал себя ненавидеть. Устал корить за каждую мелочную провинность. Устал, но почему не могу перестать? Что со мной не так?! — Натан в кратком порыве гнева оторвал чужие ладони от своего лица и отскочил, точно олень, испугавшийся охотника. Дыхание сбилось, его глаза искрились растерянным блеском, от напряжения и злости затряслись пальцы. Вместе с тем через несколько мгновений он прыгнул вперед, на колени, и обнял (даже не так — сжал) Ливера за талию. Хотелось орать — Натан вжался лицом в одежды беты, не закрывая глаз, и раскрыл рот в душераздирающе громком крике. Впрочем, ткани шелка и атласа заглушили голос омеги, и воздух вокруг сотрясло лишь тихое, но от этого не менее отчаянное мычание. Потом он громко и часто дышал, чтобы опять закричать так, как никогда раньше не кричал. Через три такие попытки Натан окончательно выдохся. Тогда же бета решил сказать: — Тсс, дитя мое, тише. Подними голову, — относительно успокоившийся, омега подчинился. — Вот так. Я не хочу лгать тебе, обещая, что все образуется и пройдет. Человек таков, что будет жить спокойно, только если вдруг окажется зауряден, а коли наделен хоть одним талантом — увы. Чем больше у людей получается то или иное дело, тем яснее им кажется, что делают они это недостаточно хорошо. А теперь посмотри на себя — никогда раньше я не видел более способной и упорной личности. За таланты, знаешь ли, нужно платить. Такова судьба сильных — ненавидеть себя. В довершение своих слов бета провел ладонью по его волосам, стараясь показать участие, однако лицо, полное отвращения, сводило все усилия мужчины на нет: Ливер не любил прикасаться к кому бы то ни было (кроме самого Императора, конечно). Спустя какое-то им обоим неизвестное время Натан, наконец-таки, поднялся с колен и тщательно отряхнул побелевшие от пыли штанины. После, выпрямившись в свой не по-омежьи высокий рост, склонил голову и пробормотал отчаянные извинения. И вы еще спросите зачем? Натан тут сотрясался в припадке истерии, пока бета хоть как-то старался ему помочь — довольно очевидно, что омега этим самым доставил Его Величеству крайние неудобства. По крайней мере, ему точно было бы неловко наблюдать чужие надрывные крики или рыдания и, тем более, пытаться успокоить бившегося в истерике человека. — Ничего, дитя мое, оставь. Это бы мне стоило извиниться перед тобой. Не думал я, что моя старая привычка все контролировать, не обращая ровно никакого внимания на личное человеческое пространство, приведет к такому результату. Я совершенно расстроен тем, что вынудил тебя рассказывать, пожалуй, довольно тайную истину. А учитывая, что добился совсем не того, чего хотел, так тем более должен раскаяться… — бета сел обратно на стул, жестом призывая Натана сделать тоже. Омега, однако, остался стоять, только книгу схватил, лежащую на втором стуле. — И что же Вы хотели услышать на самом деле? — Подумай, с кого мы начали этот разговор. С Юлика. А хотел я услышать то, что ты сколько-нибудь подозреваешь этого омегу или хотя бы завидуешь ему, но, очевидно, видя свои мельчайшие промахи, ты не обращаешь внимание ни на что остальное вокруг. Меня же этот омега беспокоит невероятно. Подсказывает мне сердце, что-то с ним нечисто. Подумай только, его запах изменился. Ты, конечно, не мог видеть его раньше, но не я: Юлик в детстве достаточно часто бывал во дворце. Бывал прямо-таки до своего восемнадцатилетия. И подумать только — раньше его запах был другим! Это и будит во мне всяческие сомнения. — Это довольно нормальное физиологическое явление, пусть и довольно редкое, — Натан покачал головой. — Извините за дерзость, ваше Величество, но мне кажется, что Вы видели так называемую истину не в моих глазах, а в отражении собственных. — Ах, Натан… — тот вновь уткнулся в книгу и всем своим видом показывал, что больше не хочет говорить. Увы, весь этот разговор привел только к одному — ответов не появилось, а вопросов стало все больше. — Тебе, может быть, не понять, но я чувствую кожей, что здесь что-то не так. Знаем — плавали, — с этими словами и Ливер вернулся к прежнему занятию. Лишь добавил в конце: — Хочешь — принимай мои слова к сведению, хочешь — нет, но потом не жалуйся, что в свое время отказался слушать! *** Темно. Мне страшно. Было трудно дышать. Страх, склизкими щупальцами исследовавший внутренности, с силой сжал сердце. Его и без того рваный бой теперь стал тише и медленней; кровь, что текла по сосудам бурной рекой, теперь будто покрылась первым осенним льдом и стала гуще, точно вишневый джем или мед. Лучевая артерия и вовсе перестала пульсировать, до сих пор явственно проступавший на шее пульс еле удалось почувствовать. Да и рука, приложенная к одной из сонных артерий, начинала от недостатка кислорода неметь; казалось, на ногтях проступала синева. А щупальца страха продвигались все дальше. Еще крепко держа сердце, они оглаживали печень, то ее сжимая, то разжимая, точно игрушку, желудок, проникли в кишку через порванную селезенку — низ живота скрутил спазм. Его острые стрелы сначала пронзали кожу, ощущаясь на ней молнией, затем погружались все глубже, хлюпали кровью и лимфой и сплетались между собой в узел — так, что уже не распутаешь. Хотелось сжаться пополам или хотя бы стиснуть на животе руку, да куда там! Ему было не согнуться: щупальце бы тут же почувствовало неладное и сжало сердце чуть посильней — оно лопнет. Оставалось только терпеть, медленно сползая по стене собственной спальни. Только мозг, еще не захваченный, еще не прощупанный страхом, искал решение и отчаянно кричал: «Мне страшно!» Его синие до отчаянного раскрытые глаза с безумием, свойственным самоубийцам, глядели в окно. На секунду возникла мысль, что неплохо бы выйти наружу и упасть. Впрочем, тело не слушалось и оставалось только стоять. За стеклом непроглядная тьма: вдовьей вуалью закрыты звезды, что должны бы светить, небо, которому полагалось быть синим, месяц, чье блестящее острие могло бы разрезать черную ткань темноты. Во мраке ночи растворились звуки: нет привычного днем пения птиц, не шелестели листья и ветки кустов, не качались в такт ветру тонкие осины и липы, не пыхтело и не брызгало пеной море — в целом, ненатуральная и абсолютная тишина. Возникло непреодолимое желание поднять к лицу ладонь — поднялась. Сколько пальцев на ней? Не видно: их очертания расплывались в темноте так, что не пересчитать. Странно, ведь даже во мраке глаза способны видеть — неясные формы и силуэты, конечно, но все же. Только если... Он резко сел на кровати, отчего на секунду закружилась голова. В глаза с боку ударил свет — так небо разгоралось предрассветной мглой. Копошившиеся внутри щупальца страха исчезли, сердце опять билось четко и ровно, стало легче дышать. Одно Альберту не давало покоя — чего же он так мог бояться? Да, в жизни творился полный абсурд: снова придворные интриги, игры в чувства и неразделенная любовь (как же он по этому соскучился!) — но в целом, опасаться было не за что и нечего. Кроме одного. Он был на грани и готов сорваться в любой критический момент. Особенно завтра. Особенно на благотворительном балу.