Апельсины и Васильки

Он никак не мог унять ту волнительную дрожь, что электрическими разрядами била сквозь его тело, от которой тряслись ослабшие пальцы, взбудораженная голова, даже перо у края стола — и то дрогнуло, подпрыгнуло над столом, словно мяч, так же упруго и высоко. Он пытался не тревожиться как мог, но сердце билось в ребра предательски быстро и глубоко, словно колоколом, его пульс отражался в затылке и висках. Казалось, еще чуть-чуть — и его голова лопнет — разорвется на сотни осколков костей, смешанных с кровью. Сперло дыхание, и глаза со скоростью звука бегали туда-сюда по классной комнате — то ли в поиске подсказки, то ли поддержки. Однако они не встретили на своем пути ни того, ни другого, пожалуй, уцепились лишь за образ учителей, вытянувшихся по струнке за партами у доски, и их донельзя холодные, равнодушные очи — как будто не живые люди, а какие-то куклы, марионетки. Впрочем, краем сознания, свободным от страха, омега понимал и принимал, что его прекраснейшие учители, милейшие люди, которые всегда были готовы его поддержать, улыбнуться и ободрить, в этот раз изменили своей привычке по довольно логичной причине — Натан должен был справиться с этим экзаменом сам. Как же иначе он сможет показать, чему научился за эти месяцы бесконечной учебы, если в конце концов менторы не выдержат и подскажут ему? Нет уж, так быть не должно. Омега еще раз обвел волнительным взглядом всех мужчин, кто сегодня собрался следить за ходом этой знаменательной в жизни Натана работы: тут был и сэр Адам, его любимейший учитель, мастер на все руки, что преподавал омеге и право, и историю, и даже основы внешней политики, сэр Роберт, математик и физик, господин Артур, бета, лучше прочих смысливший в естественным науках, сэр Сэмюэль, намертво вбивший в голову своего ученика любовь к экономике и статистике, и, несомненно, господин Янош, единственный здесь омега, но не менее прекрасный учитель иностранных языков. Каждый из них держал на столах стопку бумаг — то была и письменная часть экзамена, и ответы к ней, и билеты (из которых, к слову, ему дали выучить лишь малую часть). Эта работа была максимально приближена к тому экзамену, что пишут выпускники юридического отделения Риксфорского* Императорского университета. Он делился на пять блоков: основные важнейшие дисциплины (арифметика и родной язык), право и священная история, экономика, естественные науки и иностранные языки. На выполнение заданий каждого блока выделяли по одному академическому часу (только право удостоилось двух), причем половину выделенного времени студент должен был потратить на устный ответ. Никогда раньше Натану не приходилось работать так быстро. Но делать нечего — надо сдать. В классной комнате мерно тикали ходики — единственное, что развеяло тягучую, грузную тишину. Около пятнадцати минут назад Натану выдали первые листы, а он не то что не приступил к заданию, так и вовсе не мог прочесть, что же на них написано: от нараставшей паники мутился взгляд, мысли метались, как угорелые, не давая омеге и секунды, чтобы сосредоточиться на работе. И лишь когда сквозь открытое окно в дурной воздух ворвался ветер, а уж за ним и свежесть, и легкий шлейф самых разнообразных запахов: и цветов, и древесной коры, и моря, и сырой земли, — в омеге пробудились силы и уверенность в собственных знаниях. От ударившего в нос аромата апельсинов исчезла дымка страха, плотно окутавшая рассудок, и фактически сделала невозможное — заставила юношу сосредоточиться и с вызовом улыбнуться учителям, говоря этой самой улыбкой и вздорным блеском карих глаз: «Я смогу все, чего бы мне это не стоило!» Однако у Ната невольно возник вопрос — откуда вдруг и появились апельсины здесь, при дворе, когда они даже не созрели на Юге? Впрочем, разницы нет — спасибо и на том, что помогло. Страшные секунды ступора остались позади — Натан сжал в пальцах перо и принялся проворно выписывать ответ. Сознание охватил внимательный трепет, шестеренки зашелестели, хлюпая маслом, в голове словно заработал часовой механизм. Мысли летели легко. До сих пор… немного непривычно. Раньше учеба шла по-другому, раньше она ощущалась совершенно иной, хотя чем, по сути, отличалась от нынешней? Даже наоборот, в школе и уроки были легче, времени оставалось больше, это тебе не месячный марафон без нормального отдыха и мало-мальски крепкого сна. Может, в том все и дело! Зачем ученику давать так много времени на освоение простейших навыков счета, письма, поиска информации да и многого чего другого? Зачем ментор стремиться разжевать ему все, что только написано в учебнике, вместо того, чтобы подогреть интерес и заставить учиться для себя? Учитель оправдается тем, что отработкой навыков студент заниматься вне школы не будет, а значит, так и останется ходить с пустой головой. Наглая ложь. Если бы мальчик заинтересовался, если бы мальчик что-то не понял, он бы взял в руки любое пособие и принялся усердно читать. Эта же система излишне расслабляет и губит всякие задатки в юном человеке, нежели хоть как-то старается ему помочь. В итоге, не отработав материал дома или еще где, но только не на уроке, ученик и вовсе забудет все, что учитель честно пытался вложить в его тугую черепную коробку. Пожалуй, Натан от этого страдал не меньше остальных, если не больше. Ни один школьный предмет, кроме литературы, на которой они больше рассуждали о жизни, чем читали, не смог в должной мере привлечь к себе это юное существо. Слишком скучно, слишком просто, учитель, как всегда, туповат и визглив. Нат разве что отрабатывал норму для хорошей оценки и думать про учебу забывал. Омега познавал законы жизни, пока кто-то усердно, но, по мнению тогдашнего Натана, за зря, познавал науки. Впрочем, что получалось у этих старательных усидчивых детей? Разве что зазубрить, но не понять. На экзаменах вылезло все — кто что забыл, не отработал, не понял, оставил и наплевал. Натан, честно говоря, до сих пор не понял, как вообще смог все это сдать… А эти преподаватели, нанятые Императором еще для первого сына, сделали то, чего никогда бы не смогла школа — они дали омеге интерес, любопытство и организовали атмосферу истинного безумия, но определенно веселого. Для этого им и делать было нечего — ученик аккуратно, незаметно даже для себя загорелся тем огнем, что видел в чужих глазах. Однако, говоря открыто, Натаниэль долгое время серьезно недоумевал, к чему были все эти занятия, учителя, если если он все равно не сможет управлять страной? Недоумевал, пока не осознал, что его положение куда лучше, чем думал сам. Закон говорил четко и ясно: «Верховными правителями Лиадорской Империи являются законные супруги, внутренние члены Янтарной Звезды, прошедшие коронацию. Каждый из них в полной мере обладает правом и в то же время обязан руководить внешней и внутренней политикой государства, использовать право вето, заключать мир, провозглашать войну и тому подобное. Если же один из супругов откажется от выполнения этих процедур, полная власть переходит в руки второго монарха». То есть, формально говоря, он, омега, имел право на власть, а значит, тем более должен был овладеть всеми знаниями, какие ему, как будущему Императору*, пригодятся. Другое дело, не отговорят ли его управлять страной… Ха, не отговорят, своего он добьется уж наверняка! Да и предчувствие подсказывало — опробовать себя в управленческой стезе Натану доведется скоро и никто не посмеет ему помешать. Предчувствия вообще во многом управляли его жизнью, словно бы омега чувствовал будущее и его возможности. Особенно крепко Натан задумался над этим спустя пару дней, когда получил долгожданные результаты экзаменов и просматривал работы за письменным столом. И, должно сказать, ни одна оценка его ни сколько не удивила. Порадовала, расстроила — да, но ни одна еще не заставила усомниться в его способностях к прогнозам. Впрочем, вряд ли бы тот день отложился в памяти Натана, если бы все закончилось только этим. Более того — все только началось. Ему же все еще должно быть семнадцать, да? А вот он не был бы в этом так сильно уверен. Хотя бы потому, что, вдохнув свежего утреннего воздуха, он почувствовал не только горький запах травы и дымящегося табака. Сначала в нос ударили хвоя и мята, затем — сладкий аромат переспелых груш, мягкий кофе со сливками и свежий хлеб, морская соль, ваниль, лаванда, хотя она зацветает только к середине лета. Где-то — яркие ноты знакомых апельсинов, где-то — манящий горький шоколад. Даже запах потушенной свечи — и тот пробился дымом через окно. Омега отложил листы, наклонился через деревянную раму окна и, думая проверить свои догадки, еще раз втянул в себя воздух, только на этот раз больше и тщательнее. Опять груши, кофе, хлеб, ваниль… Еще пахло игристым вином, вишневым суфле и яблоками в карамели. На фоне маячили полевые цветы. В воздухе смешались сладкие и кислые, горькие и свежие, а главное, неповторимые ароматы, что могло значить только одно — Натан наконец вырос. Рановато, конечно, но, видно, именно стресс от важных экзаменов поспособствовал этому скорейшему взрослению… На радостях омега позволил себе усмехнуться и повалиться на кровать, раскинув в стороны руки. Спина с характерным хлопком погрузилась в матрац. Нат старался дышать как можно глубже, чтобы уловить каждую нотку из знакомых и неизвестных доселе запахов. Ароматы, то и дело врывавшиеся в легкие, действовали опьяняюще, словно опиум туманили взор, заставляли вдыхать еще глубже, больше, чувствовать и чувствовать. Он терялся в запахах, как в лабиринте, и не находил выхода. Только уловит один, тут же бросится другой, затем третий, четвертый и без конца, нагромождаясь друг на друга, играясь и смешиваясь. Сейчас Натан представить не мог, как раньше обходился без этого наркотика, а ведь совсем недавно боялся, как бы ему от обилия ароматов не сойти с ума. Со стола свалился листок. Натан вздохнул, совершенно не хотевший работать, поднялся было за бумажонкой — да так и застыл, вчитываясь в неловкие грязные от чернил строки: Слова… За что даны в уста Они простому человеку? Ведь он не знает никогда, Уж как использовать по делу Сей страшный инструмент — слова. Ведь слово можно извернуть, Ведь словом можно и обидеть, Ведь словом можно ковырнуть, Убить, втоптать, заставить сгинуть… На что даны в его уста — Сей страшный инструмент — слова? Совсем старое стихотворение. Он его сочинил, когда он только учился писать. Была морозная зима, холодно, ветра леденили пальцы, горели и щипали щеки. В приюте тоже было прохладно, потому как все комнаты продувало из-за старых сгнивших оконных рам. Пальцы почти не шевелились, а чернила превратились в вязкую маслянистую жидкость, но омега все равно творил, потому как не мог остановиться. Вот это было вдохновение! Хотелось писать и писать, слова сами лезли в голову и впервые так легко ложились на бумагу, точно попадая в ритм. Наконец-то вышла хоть какая-то стихотворная мелодия! И несмотря на кучу недостатков, иногда глуповатых слов и отсутствия какого-либо глубокого смысла, Натан его любил. Интересно, как оно слетело со стола, если он потерял его этак пару лет назад? Ах точно, нашел же, только уже перед самым уходом из сиротского дома — а бумажка эта просто спряталась под шкаф. После взял с собой, положил во внутренний карман потрепанной куртки, а ведь после того, как попал во дворец, ее сняли и куда-то унесли. И как могли прознать про эти записи только сейчас? Омега подскочил на месте и начал рыться на столе в поиске еще кое-каких набросков и черновиков, которые он так и не решился выбросить в свое время в печь. И ведь нашлись! «Сказания Дальней Стороны», «Покинутый» и «Ветровая шляпа» — ну все, все тексты, которые страстно любил, перечитывал и не решался даже редактировать, не то что от них избавляться. Через сжатые губы невольно вырвался звонкий смех. Экзамены, запахи, рассказы и стихи… Что же еще хорошего за сегодня случится? Впрочем, не привыкший ждать милостей от судьбы Натан сам позволил этому «хорошему» случиться — перелистывая рассказы, он вдруг решил, что было бы неплохо вспомнить, о чем омега в то время писал. В «Ветровой шляпе», скажем, все повествование было так или иначе основано на запахах, а точнее, их отсутствии. Главным героем был совершеннолетний бета, который, впрочем, так чужих ароматов и не услышал. Что в день рождения, что через неделю и месяц… Мало того, к нему с этим только и лезли: «Как ты хорошо пахнешь!» — или: «А я, чем от меня пахнет? Ну скажи, ты же должен знать!» Ага, конечно. Должен, да, только не знал. Эти обстоятельства не могли не вогнать главного героя в страшную печаль и разочарование жизнью. Каждый день он с этим просыпался и так же ложился спать… Бета не мог дождаться дня, когда же прекратится эта пытка. Однако никак не дожидался. По романтическому замыслу Натана это должна была быть героическая повесть, но писать омега кончил как раз на том моменте, когда герой решил с проблемой что-то делать. Там должна была быть и магия, и чудовища, и всякое преодоление себя. Впрочем, продолжать «Ветровую шляпу» юноша еще тогда не спешил. Он любил героические романы, но прекрасно понимал, сколько надо вложить в текст, чтобы получить более-менее адекватный, интересный результат. Тут же… простенько, хотя идея и была неплохой. А если и писать, то чтобы со смыслом, глубоко, вкладывая всего себя. «Сказания Дальней Стороны» ему в этом плане определенно нравились больше. Более молодые, чем «Ветровая шляпа», красивые рассказы с атмосферой под языческие легенды. Он тогда особенно сильно ими увлекся, даже пытался, как делал сейчас, переписывать их и добавлять художественной ценности. Однако быстро остыл и переключился на другое, что и выразил в «Сказаниях…» — Натан решил сам придумывать легенды. Одно время он был увлечен этим яростно, каждый день выписывал и усердно редактировал, но как и к прочему, ему постыло занимать рассказами, а вскоре они были заброшены полностью. Это были красивые истории, с по-своему глубоким языческим смыслом, но без общей сюжетной линии, а это больше всего расстраивало омегу. В сказаниях, хотя и красивых, метких, все снова было поверхностно, без полутонов и подоплеки. В «Подкинутом» какой-либо мало-мальски значимой идеи не было. Натану больно нравились в нем описания природы и жестоких побоев (вот так совмещение, не находите?), но только это. В остальном текст был зауряден, скучен, очередным бессмысленным чтивом эдак на пять минут. Написанное от балды, так, чтобы прокричаться. — И все же… М-м-м? Что это? Натан невольно уловил своим носом очередной пленительный запах и все никак не мог понять, отчего он кажется ему столь поразительно знакомым. Тянуло… апельсинами и пряностями, вещами до резкости ароматными, а потому омега мог поклясться, что ни разу в жизни — в том числе и сегодня — не слышал подобного запаха. С чего бы он казался Натану таким глубоко знакомым? Вот он, горько-кислый аромат разрезанных пополам апельсинов с островатой нотой корицы. Похожий на тот самый, пожалуй, который он слышал во время прошлой течки… Стойте! Тот же самый? То есть?.. «О боги!..» — воскликнул юноша, бросаясь к двери. С скоростью ураганного ветра он отбросил ее тяжелую створку и выдохнул громко, удивив принца своим столь неожиданным появлением. Что и говорить, оба были обескуражены сверх всякой меры. Натан, признаваясь честно, и сам не понял, как схватил альфу за руку и начал говорить, да еще так четко и спокойно, будто сердце вовсе не бултыхалось в груди: — А ты освободился, стало быть? Ну-ка, ну-ка, пойдем прогуляемся. Погодка — загляденье! Да и расскажу я тебе одну историю, удивишься как пить дать!.. *** Спустя неделю Звезды. Эти мелкие точки-фонарики, вечерние светлячки, сверкающие бриллиантами на небосводе, точно его задернет смутно-синяя ночная темнота, эти крохотные воздушные существа, пульсирующие белесыми вспышками среди черных древесных крон, и эти же светящиеся гиганты, жаркие, сияющие ярче десятков, сотен, тысяч желтеющий по утру солнц. Они любили смотреть на их плеяды, точно образующие в небе бурный, летящий во все стороны белыми искрами водопад, любили восхищаться одинокими, но самыми яркими светилами на небосводе, и непременно расстраивались, если звезды так и не показывались, скрытые мраком туч. Впрочем, иногда на них было куда приятнее взирать пасмурным днем, когда голубое полотно небес скрыто за мутной облачной дымкой, а Солнце еле-еле просачивалось сквозь этот сереющий туман. Не было нужды смотреть ввысь! Да и зачем смотреть куда-то наверх — звезды теперь не на небе, звезды теперь — в них. Звезды запутались в темноте карих болот, рвались и рвались прочь, да так увязли, что остались только блестеть. Запутались в прядях цвета тягучей ртути, сверкали сквозь нее, да так и прилипли, что остались только сиять. Звезды теснились на кончиках холодных чувствительных пальцев, отражались в темной, точно ночные небеса, синей радужке глаз, веселились смешинкой на уродливо-тонких, но таких манящих губах, и длинных чернявых ресницах. Они любили смотреть на звезды, особенно — на звезды в самих себе. Аккуратно поместились в кресле, кто — на его мягкой подушке, кто — на менее мягких коленях, и точно взглянули друг на друга вблизи — и глаза отказались видеть. Слишком ярко, слишком яростно, болезненно близко, будто пламень ударил в пустой зрачок так же метко и тяжело, как ударяется о скалы морская волна. Решили отвернуться на время — нечего испытывать судьбу, ведь она всякого может наворотить, вдруг окажись что не по ее разумениям и желаниям. Связали пальцы левых ладоней, то ли извиняясь за свое никудышное человеческое зрение, то ли… неизвестно зачем, а просто так, захотелось вдруг, в эту самую секунду, взяться за руки, да так, что уже и не выпустить. Жизненно необходимо, что одному — почувствовать струящееся по венам тепло от чужой горячей, как небесный костер, руки, что другому — остыть, вдохнувши в кровь этот родной, но колкий, как лед, холод. Настолько их мучила эта жажда, что невозможно было ограничиться лишь одной ладонью. Соприкоснулись и второй, прильнули нежно рука к руке, а тело к телу, сквозь одежду чувствуя заветные прохладу или жар, а затем — притронулись губами к губам, все не открывая слабые человеческие глаза. И как же раньше они могли без этого жить? И как же раньше находили упорство отказаться? Дни тянулись за днями, листьями осыпаясь с календаря, солнце сменялось луною, луна — солнцем, шелковый песок времени капал часы, минуты, секунды — время шло, и с этим что-то неуловимо менялось пусть не для всего мира, но для них двоих. Как-то захотелось общаться, гулять, браться за руки, валять дурака, общаться и раскрываться, одарять поцелуями чужие пальцы, веки и щеки, словно свои — спустя месяцы было невозможно обойтись и без нежных прикосновений, и без разговоров на ночь глядя, без смеха, споров, веселья и уютного молчания, свойственного лишь крепким друзьям или влюбленным. В какой-то момент эта привязанность переросла во что-то большее, совершенно другое и по-особому теплое — в какой-то момент, совсем недавний, сложный для них обоих, а потому плотно засевший в памяти, они поняли, что готовы принять друг друга такими, какими они появились на этот свет. Нет людей, которые бы искренне любили кого-то за материальные или иные достоинства, любить по-настоящему можно только вопреки. Есть ли смысл вообще переделывать кого-либо, кроме самого себя? Ты не он и никогда таким не станешь; каждый — личность, в чем-то похожая на других, в чем-то иная, в чем-то хорошая, а в чем-то плохая, в чем-то способная, в чем-то — не очень, а ведь в этом и есть вся магия человека — быть таким схожим и таким разным одновременно. В противном случае, жить в этом мире было бы куда скучней. Надо научиться понимать и принимать людей со всеми их заскоками и несовершенствами хотя бы потому, что одинаковыми двое человеческих существ не станут никогда, а если и станут, то их неминуемо настигнет сплин. Эта же парочка научилась подобному приему еще в начале своего знакомства: даже не общаясь, невольно подмечали чужие недостатки и достоинства, но ни одно еще не возводили в абсолют, даже стараясь ненавидеть за минусы, не могли отказать другому и в плюсах, после и вовсе отказались замечать, какая из черт любимого прекрасна, какая — несносна: между ними все стало едино. И тут же, несколько дней назад, впервые над этим задумались. «За что ты так привязан ко мне? Иногда даже кажется, что я этого не заслужил». — «Любят не за что-то, любят даже не вопреки, а просто так, подчиняясь порыву своей души». Сплетая руки, губы, тела, жадно глотая носом манящий аромат летнего луга, заполненного апельсинами, они все вспоминали и дивились — да разве могло случиться по-другому? Они все же… Нет. Истинность ничего не решает. Решают характеры, принципы, убеждения и стремления — в целом, душа, что-то внутренне и неподвластное природе. Решает не тело, решает — ум. Даже сейчас все нежные порывы и поцелуи сводились к одному — к разуму. Плоть хоть и была рада принимать ласку, но не отзывалась дикарским желанием в паху, поскольку эти двое так всего лишь разговаривали — без слов, пытаясь скрасить меланхолично-дождливый день уютным теплом, объясниться в тех чувствах, о которых и не было нужды упоминать. Сознание накрывал сон, радостный и легкий: совсем разморил их теплый свет звезд, что запутались в карих глазах и волосах цвета воронова крыла. Перестав, наконец, дразниться поцелуями, они остались сидеть в любовных объятиях и потихоньку засыпать — ведь так и не открыли их, собаки, эти злополучные очи… Стук. Альберт и Натан неохотно открыли глаза, потягиваясь и зевая. Альфа остался сидеть, дабы не вызывать вопросов, а Нат вскочил и поспешно отошел за ближайшую стенку, а то ведь неизвестно, кто мог бы быть их неожиданным гостем. Не перед каждым, увы, можно было показывать такую близость: за целомудренностью омеги следили чуть ли не с самого его появления во дворце, а в последнее время — свадьба все-таки не за горами! — наблюдение только усилилось. Было это несколько неприятно и неудобно, да делать нечего — таковы уж традиции и порядки, а к другим, как известно, со своим уставом не лезут. — Войдите. Дубовая дверь тихонько скрипнула, и в комнате послышались легкие семенящие шаги — стало быть, дворцовый слуга. Какая радость! Значит, Натан имел возможность преспокойно выйти из своего укрытия, что сделать и собирался, да вдруг… — Ваше Высочество! Ваш брат, Его Высочество Люций, он… он… мертв. …остановился и ошарашенно уставился в стену. Не мог поверить. — Как так — мертв?