Апельсины и Васильки

В конечном счете, опасность обошла их семейство стороной. Его Императорское величество, хоть и находившийся на грани гибели, выкарабкался из столь плачевного больного состояния и даже потихоньку шел на поправку. Если какое-то время назад он отчаянно боролся за жизнь, ворочаясь в лихорадке и путаясь в горячих и липких от пота простынях, если раньше не мог и толком проснуться, то и дело ощущая себя в чем-то сродни фантазии или сну, то сейчас альфа казался на вид вполне здоровым, хотя и довольно бледным. Пальцы, которые беспрестанно тряслись в горячечной дрожи, окрепли, туман перед глазами исчез, кости более не ломило, да и мышцы тянули не так сильно, как раньше. К нему все быстрее возвращались силы, аппетит и твердый разум. Голос перестал быть хриплым и надломленным, кашель, как и насморк, прошел, все это осталось во времени далеко позади. Спустя несколько недель и температура окончательно спала, сознание вернуло себе привычную ясность, а сам больной больше не забывался в продолжительном бреду. Вскоре он смог легко вставать с кровати и немного ходить по комнате, хотя ноги, все равно ватные и усталые, еле-еле его держали. Но, как бы там ни было, империя счастливо выдохнула: их правитель, их свет, опора и единственная надежда, остался жив и будет жить, а что могло быть радостнее этого исключительно позитивного события? Народ, всячески чтивший своего Императора, был рад этому известию так сильно, как он никогда не радовался обильному урожаю, своим детям и результатам собственных тяжелых трудов. Люд привык надеяться на Его Величество, привык жить, опираясь на его массивную, величественную фигуру, а потому бы и его смерть перенес со слезами на глазах. Впрочем, болезнь отразилась на Императоре куда серьезней, чем о том могли подумать далекие от двора лиадорцы. Прежде всего, на его рассудке и душевном благополучии. Ливер, который на протяжении почти что месяца сидел около супружеской постели и тщательно наблюдал на состоянием мужа, с ужасом рассказывал о длинных ночах, полных вздохов и испуганных криков, о том, как Его Величество беспокойно спал, метался по подушкам, ворочался и в остервенении что-то шептал, о том, как он, просыпаясь, всякий раз тяжело вздыхал и рассказывал о новых ночных кошмарах. Только бета пытался дремать, только он, наконец, засыпал, как его тут же будила чужая сонная возня: спящий рядом с ним бил по матрацу, по покрывалу и стенам крепко сжатыми — до крови — кулаками. Поэтому Ливеру приходилось продираться сквозь сон, а после с удивительной для него силой и хладнокровием останавливать спящего и укладывать его обтесанные от ударов ладони обратно на одеяло. Он ковылял до оставленной ему доктором аптечкой и обеззараживал ранки на костяшках и внутренней поверхности рук. Бинтовал, как только это получалось у него в темноте. А затем… все не то что бы в точности повторялось сначала, но, в целом, шло довольно циклично: бета вставал со стула, скидывая с лица дремоту, и успокаивал метавшегося по простыням Императора. Под утро бедняжка уже дрых настолько крепко, что ни звон столичных часов, ни солнце, бившее в глаза, ни голоса, доносящиеся со двора — ничто не могло его разбудить. Просыпался бета только тогда, когда шум улицы становился нестерпимым. Протирая глаза, уставшие от очередной бессонной ночи, Ливер смотрел на часы, будил супруга и вслед за этим сам ложился на кровать, чтобы хоть когда-то и где-то иметь малейшую возможность отоспаться. Император свою очередь присаживался на кровати и принимался рассказывать о своих тревожных фантазиях. — Да как же так! Вечно все то же! Сон во сне, а этот сон — еще в одном, только большем сне… Всегда сначала мне кажется, что пол подо мной раскален и на стопах от него остаются ожоги. А после чей-то призрак нажимает мне на шею и грудь, крепко горло сжимает, словно рука у него даже не человеческая, а будто бы из железа сделанная. Я продержаться без воздуха долго не могу, глаза сами собой закрываются. И главное, всегда мне кажется, что там кто-то есть, ну точно кто-то должен быть, но я никого, совсем никого не вижу. Затем просыпаюсь, а рядом с кроватью, на стульчике, он сидит. Сначала мне кажется, что похож на тебя, даже глаза у него твои, и волосы, и жесты, но затем я понимаю, мол, что-то не так, что это не ты, а не кто иной, как наша маленькая пташка, Тори. Но проблема не в этом вовсе, а в его запахе. Может быть, оттого, что сон, может быть, у меня просто заложен нос, но его аромат мне кажется совершенно другим и неправильным. Ты же помнишь, когда мы и это проходили, и препирались, и ругались на весь дворец. Помнишь, как он вывел меня из себя? Так разозлил, что я его даже чуть не задушил… Вот и здесь так же: я, скорее машинально, подбрасываю его вверх и строго смотрю, но тут и опускаю, боясь ненароком убить. А тот мне и говорит, что-то все от течки, за что я так с ним и прочее… Не знаю, совершенно ужасные сны. Всегда одно и то же, и всегда я одно и тоже кричу — вздор! Вздор и ничего больше, — его глаза лихорадочно блестели, а тело потряхивало от дрожи. — Да, мой Император, я часто это слышал от вас по ночам. Как же мне жаль Вас, как на Вас повлияла болезнь! Возраст — это и счастье наше, и наше же проклятье… — Ну полно, про возраст ты мне будешь говорить! Тут кого жалеть надо, так только тебя. Сколько ты уже нормально не спишь, мышонок? И ладно бы я спал спокойно, ты мог бы лечь со мной, наконец, а тут боишься, как бы я тебя в кошмаре да не прибил, а? Знаю, точно думаешь об этом, иначе зачем… — Да что Вы, как можно!.. — Ливер встрепенулся, как продрогший на зимнем ветру воробушек, и уверенно замотал головой. И хоть сущность слов Императора была в чем-то точна и даже правдива, бета никак не мог согласиться, что боялся, что не ложился на кровать лишь из-за сильного страха перед собственным мужем. Он попросту не был способен спать в одной постели с тем, кто так мучился и так метался: не по совести это, видеть чужую боль и лишь больше ее усугублять. — Вы, мой милый, еще больны. Вы так страдаете по ночам, что я попросту не могу заставить себя лечь на эту кровать. Ведь этим самым сделаю только хуже, а делать Вам плохо с моей стороны — непростительная мерзость, недопустимое безрассудство и ребячество. Так что Вы уж меня простите, но хорошо поспать мне удастся только сейчас… «Эта тонкая шейка, хлипкое плечо, к которому порой боязно прикоснуться, нежный взгляд его больших блестящих глаз, еле-еле дрожащие ресницы и тонкие пальцы, зарывшиеся в жидкие пряди волос… Свет, которым он озаряет мою тьму — все в этих незаметных мелочах. Вся его любовь, стеснительность, страсть — я замечу за каждым незначительным жестом: за мимолетной улыбкой губ или за быстрым движением глаз. Я знаю его, как никогда не знал себя. Тогда: и эти трогательные объятия, и нежные звуки из его возлюбленных уст — почему они вызывают во мне отвращение? Словно грязь, тронувшая перчатки — так же мерзко, только с этим еще слащаво и приторно… Что это, Ливер? Что ты скрываешь от меня?» Бета перевернулся для удобства на левый бок, а потому не увидел, как стремительно изменился Его Величество в лице. В его голове мгновенно возникла сцена из собственного, до боли знакомого, изрядно надоевшего кошмара: Ливер сидел прямо перед ним, на стуле, и говорил похожие, если не вовсе идентичные речи. И там, и здесь он говорил стеснительно и рвано, и там, и здесь непременно ссылался на монаршью болезнь, не говоря уж про то, настолько структура их тезисов и предложений была похожа, практически полностью совпадала, но и там, и здесь лишь врал, лишь отмазывался, отнекивался и непременно уходил от темы… Император вскинул голову и громко втянул в легкие воздух, надеясь одновременно и успокоиться, и почувствовать, как будто в кошмаре, близкий и родной запах супруга. Однако сколько бы альфа не вдыхал (и каждый раз с небывалым остервенением), сколько бы не принюхивался, а… так ничего и не услышал. Кошмар вновь предстал перед ним — только на этот раз наяву. Его Величество не хотел в это верить (хотя подсознательно уже убедился в собственном приговоре), а потому попытался спросить: — Любимый, что-то со мной сегодня не так. Почему я не слышу твоего запаха? — А? — тотчас же проваливший в сон, Ливер не сразу понял, что его зовут, и после невольно пожаловался на свою ужасную «бессонную» судьбу. Он перевернулся на правую сторону, чтобы видеть чужое лицо, оперся на локоток и произнес: — Запах? Ваше Величество, запах беты от природы слаб, к тому же я старею и слишком устал, да и Вы еще несколько больны. Немудрено, что не услышали… — Нет. Ложь. Ты мне лжешь, — отвечал он без единой эмоции, точно нацепил на лицо безразличную маску, точно пытался сдержать порывы истинных чувств. Только вот он действительно ничего не ощутил. Страх, злоба, ненависть? Нет. Пустота. — Что? — и взорвался после секундного замешательства: — Мой Император, да как Вы так могли обо мне! Я никогда Вам не врал и никогда бы не посмел Вам соврать!.. — Все лжешь… Как ты мог, Ливер, как же ты мог… — Да что Вы говорите такое, мой Император! Нет-нет, это не Вы, все вздор, все в бреду… Я же говорил, Вы еще больны, что бы там не хотели о себе возомнить, — а притронувшись ладонью в чужому лбу, интенсивно и уверенно закивал: — Да у Вас жар! Я пошлю за доктором… И в тот самый краткий момент, когда бета чуть пристал с кровати, а супруги таким образом сравнялись в росте, Император в исступлении перехватил мужа за талию и, опрокинув на кровать, надавил ладонью на горло, будто пытаясь его задушить. И хоть в альфе не было ни злости, ни гнева, ни даже разочарования, хоть он будто знал, что сам окажется сейчас не прав, что сам изволил высказать глупость, да и говорил все в страшном лихорадочном бреду, а все равно ударил — механически, не контролируя рук, но вместе с тем легонько и быстро. Все сны, все проклятые сны, научили, науськали, подчинили чужое сознание, а теперь творили всякое, что им только могло прийти в голову! Только вот… Ливеру было откуда об этом знать? Нет, он мог лишь судить по тому, что видел сам. А что видел? Его чуть не задушили. Да, в первый раз относительно легко и не так больно, но то ли еще будет потом! Он был с детства тому научен: раз альфа ударил его единожды, значит, побьет потом, и потом, и потом… Ударит того, кого чуть боле двадцати лет совместной жизни не бил. И… это было как минимум удивительно. Потому Ливер отшатнулся к дальнему краю постели, точно его отпустили, и, безумно глядя на супруга и что-то бешено шепча, пулей вылетел из спальни, не обращаясь к больному спиной, верно, за доктором. И врач действительно пришел, а сам бета… так и не вернулся. А войдет ли сюда когда-нибудь вновь? Никому не известно. *** Натан решился передохнуть от бумажной работы, методично сваленной на его неопытные плечи, а потому откинулся на стуле, потянулся приятно-приятно, встал и послал за Деяти, дабы он принес омеге хоть какую-нибудь еду. Время как раз близилось к обеду, желудок урчал, а выкроить хоть часок, чтобы спокойно и без спешки поесть, он бы себе не позволил: ложился рано, уже по привычке, а значит, должен был закончить с документами так же, не задерживаясь до поздней ночи. Соответственно, подобное было бы невозможно, если бы он давал себе прохлаждаться с этими часовыми обедами и полдниками, а жертвовать чем-то все же нужно. Натан лишь завтракал плотно, долго и с удовольствием, растягивая времени часа этак на два, ужинал легко, дабы не нагружать желудок, а потому и быстро, но вот с остальными приемами пищи… как-то не задалось. Ведь просто посмотрите: дай он себе три лишних часика свободного времени в день, лечь бы смог только ближе к полуночи, что бы окончательно сбило его и без того исковерканный учебой и дворцовой жизнью режим. Как в этом выживал господин Император, Натаниэль не представлял вовсе. Он знал лишь по отдельным слухам, что с бумагами Его Величество разбирался пять-шесть часов к ряду (и то потому лишь, что руку набил), а потому нередко ложился за полночь. К тому же Натан не исключал возможности, что Императору кто-то помогал с этими проклятыми документами, а Натан был вынужден перечитывать и заверять все сам и только сам. Спустя пять минут ожидания Натан таки уселся за еду. Хотя, как сказать, уселся… Только-только успел притронуться к тарелке, как опять отвлекся и произнес: — Правда? — Он и впрямь ударил его, мой господин. Хотя, я не могу быть в этом уверен — одни говорят, что ударил, другие — хотел задушить, третьи — чуть было не отправил к праотцам. И верю в первое я больше, чем в остальное. Но я, впрочем, не вижу в этом ничего предосудительного или достойного Вашего внимания. Сколько альфы избивают младших мужей — и омег, и, заметьте, бет — в своих крестьянских и рабочих семьях. А на то никто не жалуется. Дальше — больше: и аристократы любят припугнуть своих супругов руганью и насилием. Разве есть в этом что-то особенное?.. — в ту же секунду Натан с ужасом уставился на своего камердинера. Тот, впрочем, не замечал и продолжал говорить, заметив с опаской: — Поймите меня правильно, господин Натаниэль, но, я считаю, Его Величество должен был давно поднять руку на своего мужа. Тот совсем избаловался и изнежился. И характер у него не покладист, и решимости нет никакой ровным счетом, и способностями он не блещет, а ведь как супруг должен пользу уметь приносить… — Деяти, ты чего? — тот стушевался тут же, поспешно склонил голову к земле и сказал слегка дрожавшим от страха голосом: — Извините, извините меня, ради всего сущего в этом мире! Я всего лишь… — Да. Ты всего лишь высказал мнение, — сказал омега сквозь зубы, как бы натужно пытаясь успокоиться. — Я понимаю и совсем не в том хотел бы тебя упрекнуть. Любить человека или не любить, уважать или презирать — дело твое и только, лезть в подобное я права не имею. А вот разубедить тебя кое в чем вполне себе могу и даже сделаю это. Неужели ты действительно считаешь приемлемым со стороны старшего мужа колотить своего младшего, дабы, как говорится, «выбить дурь»? Может быть, оно в каком-то смысле и верно, да только, я уж знаю, альфы поступают так не затем, чтобы наставить супруга на путь истинный, а лишь потому, что хотят самоутвердиться за счет слабых. Разве приемлемо это, когда сильный бьет слабого, того, кто сам себя защитить не может, стоит, словно кукла, беспомощный, и только и способен, что ждать окончания этой безумной и страшной пытки? Я вот лично считаю, что нет. Как это низко — унижать слабых и потому ощущать себя на вершине самой высокой горы! — но постепенно Натан лишь раззадоривался, резко взмахивал руками, сводил брови и почти кричал — даже наигранное его спокойствие сошло на нет. Слишком близкая сердцу тема, слишком сильно его задела, как тут не бросишься в жаркие дебаты? С его-то желанием без умолку говорить… — А что, сильного победить не так просто, как слабого, куда сложней и затратней, верно? Вот они и выбирают себе жертв маленьких, хрупких, чтобы было на ком эмоции-то вымещать. Я сам знаю об этом не понаслышке — меня самого-то не били, крепкий слишком, не по зубам, а вот друзей моих приютских только так поколачивали. Я сам, впрочем, всегда вступался за них, а потому тоже оказывался бит. Еще видел как-то, что вся деревня собралась поглазеть, как альфа своего мужа публично порет за измену или что-то подобное. Все так восторженно на это глядели, улюлюкали, поддерживали, оскорбляли и так битого ни за что ни про что, а потом гоготали вслед своим «остроумным» словечкам… Отвратительное, знаешь ли, было зрелище. Все так жадно упивались своей силой, так неистово и противно, что меня на месте тянуло блевать. Я порывался беднягу спасти, да толку: толпа все равно не пустила, зачем? И сколько случаев таких по стране, даже представить страшно… — И все же, господин Натаниэль, Его Величество никогда раньше не поднимал на супруга руку, и силы, и уверенности в нем всегда было с достатком. Точно Вам говорю, ведь ударил не за себя, а за проступок! А значит, поделом и дело с концом… — Только послушай себя! Ты думаешь, в мире все насилием только и решается? — наплевав на личные границы и свое положение, Натан придвинулся к слуге вплотную, так, что чуть не касался кончиком носа чужой щеки, и внимательно посмотрел в глаза. — Прежде всего нужно научиться человеку не оружием оперировать, а собственными словами. От скольких бед мы бы разом избавились, Деяти, только от скольких!.. И здесь то же — почему бы Его Величество с мужем не поговорить сначала и не разрешить конфликт мирно? Почему же надобно сразу было опуститься до рукоприкладства? Слуга потупился, а Нат обратно присел на стул. — Нет уж, я уверен, они сначала поговорили, а потом… — Ах, Деяти, ну пойми же ты наконец! Когда сильный бьет слабого, когда любые люди дерутся друг с другом — это низко. И по-другому быть не может. Как бы Его Величество Ливер не досаждал супругу, как бы не делал ему плохого, как бы не капризничал и не ссорился, до драки опускаться — попросту ужасно, не по-людски, не по совести. — Да как же так! — его камердинер насупился, выражая крайнюю степень негодования и злости. — Значит ли по-вашему, что любая драка — это зло? И когда юноши-альфы дерутся на омегу, и когда… — Ох уж, конечно, самое настоящее и каверзное зло. Какая человеческая битва вообще бывает доброй? Разве что шутливая. Что до твоего примера… Зло, зло, да и только. Тут и с омегой обращаются как с вещью, а не человеком, а разве оно приемлемо, и сами парни калечат друг друга из-за красавчика, которого вполне можно было бы поразить и без кровопролития, а, скажем, своей благородностью и всепрощением. В общем, и глупо, и неэффективно, и подло, — омега выдохнул и проглотил остатки чая, осевшие на дне кружки. За время разговора Натан успел разве что выпить пару чашек любимого напитка и изрядно устать от столь глупого по идее своей спора. Натаниэль никогда бы не подумал, что так бывает — что бы насилие одобрял омега, которому, юноша был уверен, тоже подобными нападками досаждали. Но раз уж полез, придется решать. — Знаешь ли, всякая драка — это своего рода маленькая война. Особенно твой пример подходит под объяснение. Тут у нас есть две воюющие стороны, есть приз, за который они борются, и выгоды, которые они надеются после сей взбучки получить. То же и на войне — только масштабы побольше, да и крови уходит сполна. А теперь скажи мне: война — это плохо или хорошо? — Плохо, конечно. Война уносит жизни, уносит ресурсы, уносит благополучие, а в ответ дает только голод и смерть. Война еще никогда никому не принесла пользы. Несмотря на то, сколько государство получает, оно и теряет немало, если уж и не больше… — Видишь же. Значит и любая драка, как и война, непременно плоха. И хорошего из насилия никогда не получается и никогда не получится. Да и раз уж мы говорили с тобой про дело… За какое дело Его Величество мог ударить мужа так, что тот чуть ли не к стенке отлетел (как ты изволил выразиться), а след чужой ладони до сих пор виднеется на щеке? Ведь подумай: сколько дней, сколько вечеров, сколько ночей Его Величество Ливер рядом с Императором сидел, сколько не спал, успокаивая его в бреду, сколько волновался, сколько долго ухаживал за ним, сколько звал доктора и сколько сидел безвылазно в этой душной и дурно пахнущей спальне — не перечесть! Что бы он ужасного ни сделал потом, неужели он заслужил подобного к себе обращения? Мне кажется, нет. Закончив их бессмысленный диалог на этой емкой и гласной фразе, Натан поблагодарил слугу за обед и удалился восвояси. И рад бы он этот разговор забыть, но… Мысли все еще не давали ему покоя. *** Спустя несколько дней в его дверь постучали. Постучали слабо, медленно, тихо и ровно четыре раза — как стучался к нему лишь один человек на Земле. Тот, кого альфа и более всего, и менее хотел видеть. Ливер. В ночной рубашке, с растрепанными от сна волосами и чуть затуманенными дремой глазами. Его Ливер, его любимый муж, его солнце, его свет и тепло. Тот, кого он страшно обидел и от кого вовсе не надеялся на прощение. С одной стороны, ему было невыносимо смотреть в это крохотное, искаженное испугом лицо, а с другой, так сильно хотелось взглянуть, хоть глазком, хотелось привлечь к себе, поцеловать в макушку, в щеку, в висок, вся краснея и все горячась. Невыносимая двойственность, невыносимое положение, невыносимая совесть — все в мешалось в его душе и от всего становилось гадко. А хуже — только от собственных неуверенных слов: — И все-таки, значит… решил вернуться? Садись. Я думал, что ты больше никогда сюда не зайдешь, — он усмехнулся. Так сдавленно и фальшиво, что лучше бы вовсе не пытался. — И знаешь ли, это было бы вполне справедливо. Заподозрил тебя в чем-то неестественном, поверил сам себе, а потом напал на тебя, отказался слушать, следовал лишь слепому мнению и механизму… И ведь где-то в подсознание я знал, что не прав. Знал, но так и не смог остановиться. Что за вздор! Никогда бы не подумал, что способен опустить столь низко — будучи сильным, унизил слабого, ну каково! Ливер ему ничего не отвечал. Сняв ботинки, он с ногами присел на кровать и положил отяжелевшую голову на чужое плечо. Сам же знал, что поступал неправильно, так, как не никогда в жизни не должен был поступить. Всего лишь взял и… вернулся. Зачем-то. И только сердце понимало, почему и зачем. — Я… Да, мой Император. Вы совершенно правы в каждом своем слове, и я действительно не должен был приходить сюда снова. До поры до времени я думал, что смогу. Что буду ждать, пока вы сами не сможете прийти ко мне, что забуду, но все равно не прощу. Однако натура у меня слишком мягкая и влюбчивая, чтобы так долго держаться за мелочи и обиды. Да и… верите или нет, я заскучал без Вас! Совсем страшно, а оттого невыразимо смешно. Да, я слишком люблю Вас, чтобы удержаться и не вернуться. Слишком люблю Вас, чтобы бросать. И слишком люблю, чтобы бросаться. Как Вы говорили мне? Кажется, как-то так: «Сквозь огонь и воду, сквозь грозы и горные реки, сквозь снега и непролазные скалы — я пройду через все ради тебя». Вот и я решил, что пройду через все ради Вас. Да и разве могу я иначе? Разве могу бросить Вас одного, разве могу и сам остаться один?.. И ведь какая штука — действительно не могу. Вы так сильно привязали меня к себе, что я бы не смог никогда и не смогу от Вас бежать. Хотя, почему привязали? Я и сам был привязываться рад. Да так привязался, крепко-крепко, что ни один человек не разрубит и не разорвет. Даже я, даже Вы — наша связь все равно останется вечна. И что же в таком случае лучше — вернуться, забывая о прошлом, или уйти, страдая по настоящему? Я выбрал. Вот и вернулся. — Мышонок мой… — тот тихонько прикоснулся пальцами к чужой шее, на которой блестели фиолетовые синяки от его рук. — Как же я… — Оставьте! Давайте помолчим, — но тут же изменив своим словам, он добавил: — И все же обещайте мне. — Да. Я больше не посмею поднять на тебя и пальца. Обещаю. И хоть Император заявил сие вполне искренне, но вопрос оставался открытым — так ли уж можно было довериться этому обещанию?..