Апельсины и Васильки

Возвращение Его Величества из мира мертвых в мир живых задело всех, весь народ Империи, никого не оставило равнодушными: ни обычных граждан, ни более богатых, и тем более хорошо знакомых с императорской семьей и даже самих ее членов. Радость затронула и затопила всех: от мала до велика, с запада до востока, с севера до юга, от крупных городов до деревень. Люди радовались безумно и гордо, как будто десять своих детей спасли от, казалось бы, уже неминуемой смерти. Они судачили, спорили, горячились, то отстаивая одно мнение, то другое, то одного Императора, то зачем-то переключались на принца — у них появилась идеальная тема для пустого и не очень разговора, а вместе с тем столь редкий повод для веселья и забав. И даже горы, такие отдаленные и малонаселенные, в отличие даже от самых маленьких деревень, не остались от этого в стороне. — О, доброго утречка, господин Пьер! — мясник оторвался от разговора с местными омегами, о чем-то радостно щебетавшими ему на ухо (наверное, расспрашивали о здоровье мужа, недавно подарившего ему крепенького наследника-альфу), и с великим благоговением посмотрел на своего спасителя — расспросы эти ему уже успели тяжко надоесть. Он поспешно попрощался с клиентами, спровадил их прочь из лавки под неясные мигания и смешки и, выдохнув, обратился к Пьеру, чье общество ему было куда как приятней. — Вам, как и всегда, все то же? Не тушуйтесь, мой дорогой, не надо, — поспешно замахал он головой. — Понимаю, понимаю, у нас положение у всех единое. У кого есть такие средства, чтобы позволить себе изыски — да и когда вам, если вскорости появятся новые траты. — Да как уж вскорости — еще месяца два ждать, пока рожу, — омега важно, хотя и не без улыбки поклонился мяснику, удерживая в руках пока наполовину пустую, но уже оттягивавшую к земле корзину. Вышло это у него довольно неуклюже из-за большого беременного пуза, но важности отнюдь не отменяя. Мясник этот, по памяти Пьера, всегда был крайне словоохотливый малый, про каких говорят, что за словом в карман не полезет. Всегда говорил, говорил и говорил, расспрашивал, параллельно с этим быстро разрезая чью-то огромную тушу, с таким живым интересом интересовался каждым клиентом и ни одному не мог отказать в разговоре. Ну, как, он сам его же первый и начинал… Бывало, конечно, что ему наскучивало общаться с кем-то другим, и альфа, как бы куда-то спеша, выпроваживал нерадивых собеседников вон, при этом до боли тактично что-то нашептывая им на ухо. Эрвин — а именно так звали этого человека — любил разговоры пуще всяких денег и богатств, хотя, если быть честным, сам-то он только что и делал, так задавал наводящие вопросы и ждал, когда ему накатят словесную простыню. Альфа всегда был благодарным слушателем, не перебивал и не стягивал беседу на себя, словно одеяло, скорее, наоборот, подталкивал партнера к рассказу, какой бы собеседник ему не достался. Он обладал удивительным по-своему способностью — умел из каждого вытягивать слова, да не помаленьку, а так, что они лились бурной рекой даже из самого молчаливого рта. Какой, например, был у Пьера, с детства предпочитавшего всякой болтовне — своей и чужой — действия. Магия Эрвина — а назвать это чем-то окромя магии у омеги не поворачивался язык — влияла на него благостно: если он даже дома предпочитал разговорам с мужем тишину и взаимные нежные ласки, то здесь расходился (по своим меркам, конечно) не на шутку. Настолько «не на шутку», что нередко даже принимался отчитывать альфу так, как будто он его супруг, а не какой-то, будем честны, проходной знакомец. И вы только представьте картину: маленький, надутый, как самовар, беловолосый и милый омега распекал высокого и крепкого альфу, способного при надобности быка завалить, так мало того, заставлял наклонить голову будто бы от стыда, все поносил его чем-то, все обвинял. Зачем? Так он, по сути, отводил душу и радовался, что такие люди, как Эрвин, попадались ему на пути. — И в связи с тем, мой милый, как поживаете? Не тяжеловато ли так мотаться из горного домика в город? Знаю, дом отсюда недалече лежит, да все же по склонам да пригоркам шататься и мне будет непросто, — говорил он, заворачивая товар в газеты. — Не понимаю, как муж еще отпускает Вас на рынок в Вашем-то положении… — Ну уж, нашли в чем его упрекнуть! Ни минуты покоя нет, — принялся он причитать, покачивая в такт словам головой, — целыми днями то туда, то сюда, по горам, по лесам бегает, экая егоза, пусть уж хоть иногда, когда получается, отдохнет. Вот бы господин Император отправил сюда хоть еще одного врача! Только повитухи и травники здесь и водятся. В одном деле помогут хоть как, а как плечо вправить, кровь остановить, от лихорадки вылечить, так более некому. Ах, если бы только хоть чем батюшка подсобил… Да если и попытается, успеет ли отправить вообще? Вы слышали, говорят, Его Величеству все только хуже и хуже, ну натурально последние деньки коротает… — И то верно, господин Пьер, говорите Вы дело правое. Только в одном ошибаетесь, — торжественно заявил альфа, показав ему отрывок из недавней, вчерашней, газеты, которую он успел разорвать под обертку для мяса. — Господин Император жив и вернулся на свое законное место! Так что надейтесь, господин Пьер, надейтесь, я уверен, что все вскорости для нас всех образуется. — Неужели? О небо, какое счастье! А я уже даже и не надеялся. — Истинное, господин, истинное счастье. Вам здесь это кто угодно и как угодно докажет. Ведь даже я уже смирился с неизбежностью — все-таки люди в наше время и в таком почетном возрасте умирают часто и тяжело — а тут вон оно как все повернулось! Да и принцу этому еще надо бы подрасти, знаете, набраться опыта хоть какого, прежде чем вот так вот лезть на рожон, как считаете?.. — Может быть… Не знаю, — это задело Пьера за живое. — Извините, ради всего святого, извините, но ответить на этот вопрос я не могу. Еще с тех времен, когда я только познакомился с Гавином, мой муж находился с принцем Альбертом в близких отношениях, настолько близких, что они до сих пор ведут между собой переписку, а потому я знаю о его возможностях и усилиях слишком много, чтобы… об этом рассуждать на публике. Честное слово, извините меня за обидные слова, но иначе я разве могу? Эрвин несколько стушевался от всей той бравады, с которой он говорил такие презрительные и скверные вещи. Пусть он не поверил словам Пьера о том, что его муж якобы переписывался с Его Высочеством (скинул это на фантазии беременности), но не мог не признать, что выразился весьма… критично. Скорее всего, от небывалой в нем раньше радости. Если бы несколько лет назад кто-то сказал ему о подобном, альфа бы только фыркнул. И зря. — Да что Вы, голубчик, право, это я виноват во всем. Нечего рассуждать о тех вещах, о которых имеешь мало представления, а то и не имеешь вовсе. Однако же, господин, я говорил все не затем, чтобы как-то обидеть, а всего лишь к теме подвел. Сколько бы усилий Его Высочество не прилагал, а Император все равно опытней и серьезней его в делах, и я крайне рад, что все вот так вот сложилось. Держите, господин Пьер, — он подал омеге товар, перекинувшись через прилавок. Его большая и загорелая рука легко, как будто пушинку, держала корзину, доверху наполненную разномастными товарами: и овощами, и зеленью, и обернутым в газеты мясом. В сравнении с ней тонкая и болезненно бледная омежья ручка выглядела как будто такой хилой и мертвой, что не смогла бы ни даже перышка на своей ладони удержать. И, как бы там ни было, а корзинку действительно упустила: плетеная и крепкая, она тут же свалилась на пол, как только Пьер благодарно принял сосуд из чужих рук. Хорошо, хоть не опрокинулась — омега ухватил ее двумя ладонями за ручку и поднял, как бы не заметив своей недавней оплошности. — Да что же такое! Я же вижу, как Вам тяжело, давайте же, я помогу! Закрою на часок лавку — покупатель все равно не убежит… — А я, — с чего-то вдруг заявил Пьер агрессивно и гордо, — не согласен с Вами. Я, как и Вы, рад, что Его Величество жив и здоров, что готов продолжить свое дело с тем же толком и расстановкой, что и прежде. Да только не понимаю, почему возраст играет для Вас такую большую и значимую якобы роль. Его Высочество обучен ремеслу правителя, знает, как действовать не хуже отца, а мысли и методы у него другие — и это разве не хорошо? Разве это ли не прекрасно, когда что-то в твоей жизни меняется? Приведет ли это к плохому, к хорошему — важно не так, как-то, что эти перемены хотя бы происходят, что в правительстве появляются новые мысли, идеи, движения! Вот как я считаю и… — омега отчаянно глотал ртом воздух, как будто совсем им не мог надышаться. Лицо его раскраснелось, даже волосы, казалось, порозовели у корней, глаза заблестели лихорадочным сиянием, а тело все вернее и вернее наклонялось назад, чтобы удержать в руках свою тяжелую ношу. — И… — Да что Вы, милый мой, что Вы, пусть будет по-вашему, — альфа, подошедший прямо к омеге из-за прилавка, казалось, не на шутку испугался его состояния. Он пытался, одновременно лживо кивая ему и точно надеясь, что это хоть как-то поможет чужому успокоению, вырвать корзину из слабых рук и, что удивительно, даже силой не мог разжать напряженных пальцев. Только лишь в конце пламенной речи они поддались ему, Эрвин взял корзину себе, поставил на пол и попытался привести беременного в чувство. То потряхивал за плечи, то махал перед глазами рукой, пока он, наконец, не замолчал и не добавил: — А? Да нет, нет, Вы что, я и сам как-нибудь доберусь. — Ну, теперь это, мой господин, вряд ли. Идти, я надеюсь, можете? Вот и хорошо, и пойдемте. Все мужу Вашему расскажу, чтобы неповадно было! И даже не думайте возражать, голубчик, — а на этом альфа закончил и продолжил уже скорее для себя, закрывая шумным ключом магазинчик: — Зря я все-таки завел с Вами этот разговор… *** Имеют ли эмоции свойство иссякать? Те, что одно время лились бурным потоком горной реки, что в начале своего пути били так же остро и твердо, как родник чистейшей ледяной воды, что метались, клялись и шипели, как грозы, что вспыхивали ярче молний и звонче грома, что бились в груди как птица, желавшая освободиться и выпорхнуть в небеса — неужели все они когда-нибудь обязательно кончатся? Как будто осенние листья, как будто снег, солнце, ночь, день, ветер, шторм, покой, как будто жизнь и как будто смерть — неужели все это вот так? Неужели когда-то человек проснется по утру и почувствует… ничего? Его не будет волновать погода за окном, холодный утренний воздух, от которого по спине бежит дрожь, не будет раздражать обязанность вставать по зову петуха, а не лежать в постельке до тех пор, пока он сам этого не захочет, он припомнит о любимом или о друге, но воспоминания даже сердца его всколыхнут, он не порадуется новому дню и не опечалится о вчера — в душе пустота, огромная зияющая рана, от которой человечество еще не придумало избавления. Возможно ли? Еще сегодня утром он думал, что — да, еще как все это реально, еще как человечно и еще как просто. Сегодняшним хмурым и дождливым для лета утром. Но не теперь. Его захватило чувство — то ли ожидания, то ли мурашек по телу, то ли страха, а то ли и удивления, а может быть, смесь всех этих невольных и глупых эмоций. Да и как это было б иначе: ведь кабинет министров, не только он один, затаил дыхание в ожидании владыки. С чем было связано это воодушевление, этот неописуемый восторг — кто знает, но не признать того, что атмосфера волнения все сильней и сильней давила плечи, было попросту невозможно. Конечно, они и ранее на таких собраниях волновались, но больше за себя и за настроение Его Величества, чем за него самого, как обычного человека. Это волнение было для них, а особенно для него, чем-то новым. Что оно значило, это новое странное чувство? То ли, что в нем наконец проклюнулся росток патриотизма, то ли, что он проникся любовь к владыке, а может, и что-то еще — по крайней мере, это было первым, что приходило этому министру на ум. На ум. Сердцем же он уже знал ответ, и он… мягко говоря, всякого был бы способен разочаровать. Он не думал о том, но верил и знал, что дрожь, что волнение, что пот на ладонях значил отнюдь не то, что он вдруг да проникся к Его Величеству чувствами, но… банально боялся того, что будет дальше. Подсознание рисовало красочные картинки безрадостного будущего, пугало и будоражило, а сердце вторило ему своим: «Что-то здесь не чисто, ах, что-то здесь не так!» Что не чисто, что не так — не понятно, но точно «что-то». Что-то, что скоро заставит о себе говорить. Паника их достигла пика, когда двери кабинета раскрылись наотмашь и в них показался не-кто-иной-как. Принялись перешептываться, кланяться и кивать. Полупустая комнату превратилась в тесный и шумный улей, чего, впрочем, никто не замечал: одни за делом пытались угодить правителю и сыскать его преходящую благосклонность, другие тупыми глазами смотрели в пространство, слишком измотанные прошлым волнением, а он все продолжал думать: «И все-таки, это что-то — что?», когда ответ уже был у него под носом… *** В жизни все меняется быстро. Словно молния, словно смерч, ураган — скоро и необратимо. Есть, конечно, в мире вещи, которые остаются прежними и навсегда останутся, но, пожалуй, таких если и можно пересчитать, то лишь по пальцам одной руки, а все остальное… увы и ах, не может не изменяться и не двигаться — неважно, вперед или назад. И нередко такие перемены… не приводят ни к чему хорошему, даже если от них подобного ждали. Люди только и страдают, что от этих «неправильных» изменений, только от их переменчивого ветра, только от их больных колючих шипов и острейших, словно бритвы, подводных камней. Подобные «реформы», которые пытается продвигать судьба, и лишь они приносят в человеческую жизнь то, что более ни одна вещь не способна привнести — мучения, пытка, боль, все те противные явления, которые любое живое существо старается избегать. Так о них, что ли, заботятся боги — эти творцы жизни, переплетений судьбы, а главное, препятствий на пути человека к силе и знанию, к счастью, в чем бы оно не выражалось в его мозгу, к удовольствию, к солнцу, к любви — ко всему, что люди ставят своей мечтой или целью и пытаются всяческими мыслимыми и немыслимыми ухищрениями достичь. Зачем? Все дело в том и состоит, что за исполнение мечтаний, верно, всякому нужно платить. И чем меньше исполнима мечта, тем больше боли ты должен испытать, тем больше крови вылить и больше страдать. И Натан не был, увы, исключением. Вся его жизнь во дворце состояла из постоянных — выгодных ему и не очень — движений, перемен, сопротивлений, коллизий, которые он переживал за великую цель и свою жизнь. Каждое из этих препятствий он достойно выдержал, пусть сомневаясь, пусть падая, но принимая решения и снова вставая. И только омега вздумал, что его путь кончен, оказалось, это было только его начало. Его Величество выздоровел. Что, казалось бы, могло лучше для народа и империи? Их великий правитель вернулся в ту стезю, в ту колею, из которой так неудачно и больно для всех выпал, принялся за то, что делал с опытом и расстановкой, в чем был куда более подкован и точен, чем его молодые преемники, в общем, занялся своим старым любимым делом, которое всегда так хорошо у него получалось. Натаниэль и сам в начале всего был рад, пусть и смотрел на Императора украдкой с недоверием (все-таки насилие для него казалось неприемлемым и, ко всему прочему, странным действием для того, кто прежде и сражался разве что с учителем по рукопашному бою…). Однако после всего, что случилось затем, юноша не мог смотреть на будущего родственника не иначе как на сумасшедшего, кого к подобным личностям и причислял. Может быть, думал все это сгоряча, может быть, у него не было на то ни оснований, ни доводов, ни аргументов, лишь независимое мнение, построенное на… да ни на чем вовсе, но он все равно верил себе и всячески сторонился Его Величества, боялся прикоснуться к руке, боялся смотреть в глаза, сидеть или стоять рядом, боялся даже проходить мимо, а то как бы чего не вышло… И представляете, кто боялся! Натаниэль, юноша ростом под восемнадцать шагов, чуть-чуть ниже Его Императорского Величества, с подтянутым, точеным и сильным телом, полным здорового духа и молодых сил, омега, который любому альфе мог дать отпор, дравшийся на улицах и практически всегда выходивший из потасовки победителем. Он — и паниковал, словно маленький мальчик без сил! Но боялся, но страшился, словно огня, сам не зная отчего и зачем. Понимал лишь, что двигало им то необоснованное мнение, да так сильно взяло под свой контроль, что омега не мог выбраться и хоть на секунду успокоить нарастающий страх внутри. Как, поди, он позволил так ввериться тому, что не имело под собой ни малейшего доказательства? Все просто — доказательство было. Его собственное шестое чувство. Натан знал не понаслышке, что интуиции нужно и важно доверять, как бы она ни казалась противоречива, склонна сгущаться краски и видеть проблему там, где ее не было и не могло быть. Увы, но подсознательно человек может увидеть больше, чем одной своей логикой и одним ощущаемым сознанием. Всякий никогда не считавшийся с интуицией человек обречен на большее страдание, чем-то, что насулили ему боги, чем-то, что он заслуживает сам. По сути, небо шлет знак ему через мысли и образы, а он отказывается от них, как «необоснованного бреда», и выбрасывает, толком в знании этом не покопавшись, а после кричит и рыдает, что зря не послушался интуиции, зря не послушался жестов небес, которые так благосклонно их ему преподнесли. Конечно же, вы можете сказать, что и шестому чувству нельзя всегда верить. Омега бы с вами не согласился. По его мнению, достаточно уметь различать идеи и бред от интуиции и ее великих даров. Он умел, потому как уже не раз пользовался и благодарил небеса за то, какие точные знаки они ему преподносили. И на этот знак он был предрасположен положиться. Сколько же раз спасала его интуиция из передряг, сколько раз делилась тем, что позже оказывалось правдою, сколько раз помогала, точно Натан оказывался в беде — не пересчитать. Разве можно в таком случае оказаться не убежденным приверженцем незримого чувства, разве можно не верить в его существование, пусть призрачное и действительно от человека далекое, разве можно не полагаться, пусть и было в чем сомневаться? Нет, нет и нет — он знал, что должен и всегда будет доверять самому себе независимо от того, будет ли доверять другим. Поэтому и считал, поэтому и боялся, поэтому и сторонился. Потому что верил в себя и верил себе. Впрочем, была этому еще одна, не менее важная причина — он не понимал своего положения. Словно ребенок, которому на время дали поиграть с каким-то, скажем, плюшевым мишкой, а потом отобрали его, ничего толком и не объяснив. Знаете ли, это было то самое двойственное положение, когда не знаешь, обладаешь ли ты хоть сколько-нибудь значимой властью хотя бы над собственной жизнью или нет, когда не понимаешь, что же, в случае последнего, делать теперь, чем заниматься, чем развеять скуку и сплин, которые настигли его как ветер. Подумать только, посидел немного омега один без дела — и уже оказался у края бездонной пропасти с названием «серость навеки и навсегда». Он не представлял, куда деть руки, куда деть ноги, куда сунуть голову, чтобы больше не чувствовать пожирающего изнутри червя праздности и уныния.* А вид Императора лишь больше усугублял и положение души, и недосказанную неловкость между ними, и ставил вопрос: «Чья же власть?» — ребром. Натан перестал понимать себя, потерялся так же быстро, как и нашелся, он бесцельно бродил во коридорам дворца и не знал, куда приткнуться, не знал, где его место, что он должен, а что — нет, что будет с ним дальше и стало теперь. Не знал ничего. Не знал, хочется ли есть, хочется ли спать, чего вообще ему хочется и как же жить с этим фундаментальным непониманием дальше. Перемены показали ему цель, указали путь и вместе с тем тут же скрыли его туманом и спрятали всякую зацепку, как же снова его найти. Пока… — Натаниэль, мой друг, — окликнули его из-за спины. Омега поспешно повернулся, поник головой, чтобы скрыть удивление и неприязнь в карих глазах, и подошел к звавшему. Императору. Тому самому Императору, которого Натан не хотел и не мог видеть, к которому боялся подойти и о ком сейчас беседовал у себя в голове со своими же тараканами. Тому самому Императору. — Рад видеть. Его улыбка не внушала доверия. Интуиция так и кричала Натану: «Беги!» — но он не смел уступить и шага. Но не из страха. Из гордости. Из той же гордости он поднял голову, заглянул Его Величеству в глаза и твердо спросил: — Да, Ваше Величество, и я рад. Вы что-то хотели? — Проницательно, молодой человек, хотел, — и лицо его тут посерьезнело, больше нагнав на омегу нехороших предчувствий. — Кем бы ты себе не мнился, ты омега. Привлекательный омега для разного рода мошенников. Особенно в нынешнем положении. Они следят за нами и в том числе за тобой. Ты же не хочешь подвергать семью опасности? Посему я запрещаю выходить тебе за пределы дворца. Это понятно? — Предельно, Ваше Величество, — продолжил Натан, не веря своим ушам. Продолжил говорить, продолжил оправдываться, что оговорился, что не понял, что просит объяснить еще раз да доходчивей до его отупевшего на секунду рассудка, затараторил про течку, которая будет лишь через неделю, про «них», всячески сомневаясь в реальном существовании подобной группы шпионов. Продолжил говорить, говорить и говорить. Впрочем, продолжил он уже в пустоту: Его Величество ушел так же быстро, как и появился.