Апельсины и Васильки

Самое сложное — выйти из дворца. — Господин Натаниэль, куда же Вы? Его Величеством наказано строго-настрого… Главное — безразличное лицо. Главное — сжатые губы. Главное — презрение в глазах. Главное — надавить на самое больное. Жадно, беспощадно, не думая и не сожалея. Ни о чем и ни о ком. Главное — отвечать с таким смелым ехидством, с каким он в жизни не смел говорить, и притвориться, что это не больно. — Офицер Гергё, позвольте, Вы забыли собственную клятву? Вы ведь как-то говорили мне: «И теперь, несмотря ни на что, я Ваш должник!» А долг всегда нужно возвращать, — и продолжил, выдержав паузу: — Так вы пустите меня, офицер? — Тогда… Проходите, Ваша светлость, — вымолвил Гергё, еле дыша. Он знал, понимал и признавал, что сам заслужил подобного бесчувственного, но справедливого отношения, и все же… не мог не хотеть обратного. И судорожно вздрогнул, вдруг услышав тихое, но четкое: — Прости. Самое сложное — выйти из дворца. А уж сделав это… останется думать только о последствиях. Что станет с бедным гвардейцем, который ослушался приказа и теперь так жалобно глядел ему вслед? С Деяти, который свалился от снотворного и «не уследил» за великовозрастным подопечным? С Альбертом, который успеет поседеть до возвращения блудного жениха? А с ним самим, так безрассудно нарушившим императорский запрет?..

Море — словно холодное, кристально чистое озеро — раскинулось перед ним прозрачно-небесными водами, кидая соленые брызги, белую пену волн, с ласкою отца омывавшую песочный берег, раскинулось во всю свою мощь — не было его синеве ни конца ни края. Водица непривычно легко и мягко щекотала его оголенные стопы: она пузырилась между пальцами, тоненьким ручейком протекала под ногой и наскоро собранным песком оглаживала пятки. И хоть эти ласки были приятны, но непривычны — вода-то оказалась холодная, да дробленная галька — тоже, точно отказывалась впитывать солнечную теплоту. Подумать только — середина лета почти, а от влаги морской тянет разве что дрожать! Будь эта вода спокойнее и стылей, точно бы сделалась приятнее да лучше для человека. Впрочем, так ли оно, это тепло, важно, если ради него придется пожертвовать буйной природой этих чистейших вод? Ведь тогда в ответ на грозу море не вспенится, не поднимутся высокие волны, способные любого смести на пути, их пена не станет шипеть и ворчать, пробегая искрой по каменному утесу… Вместо того водица только проглотит молнии да всколыхнется от нового грома. Так уж ли важно это спокойствие? Наверное, нет. Завороженный романтическими мыслями, Натан и сам не заметил, как остался нагим: чуть поодаль, на камнях, небрежно свесились маленькое полотенце, рубаха и штаны, от них неподалеку стояли калоши. Теперь осталось только разогнаться и прыгнуть дельфином в синеватый лед — невозможно в холод такой да такую бурную воду заходить просто и постепенно. Западное море нежностей над собой не поощряло и не любило — лишнее достоинство его, стоит сказать, природы. Да и какой человек выдержит подобное издевательство над собственным телом? Пройдет по нему волна — кожу бьет крупная дрожь, только и держаться, что за водную ледяную сущность, ее острые стальные иглы, пребольно впивающиеся в мышцу… Кровь от мороза словно каменеет, ход ее замедляется, и кажется, будто сердце бьется все медленней, все тише, все слабей. Выжить в этом случае можно лишь так — на берегу набрать ход и пулей вторгнуться в синюю пучину, рыбкой прыгнуть, чуть проплыть, насколько хватит силы колющий легких, и только затем вынырнуть — чтоб под ногами не осталось сколько-нибудь ощутимого дна. Однако, автор уверен, читателя непременно начнет мучить вопрос — если сие так опасно и больно, то почему Натан решился на подобную выходку? Ответ прост — традиция, от которой некуда скрыться. Еще с детства ближайшим к приюту водоемом было море. Жарким летом без него было не спастись: работа на огороде отнимала уйму сил, поэтому после детям ни чуть не хотелось идти в дальнюю деревню за колодезной водой — проще уж сразу в море. Его ледяные объятия нередко бывали спасительными. Уже значительно позже, когда дети выросли из того, чтобы находить развлечение в беготне и купании, один Натаниэль не перестал посещать морские берега, а позже и вовсе решил отмечать заплывом каждый день рождения — хотя бы до восемнадцати лет.* Делать себе, так сказать, ежегодный подарок: других ему все равно никто никогда не носил. Вот и сейчас, в эту сокровенную секунду, юноша отошел на пару-тройку шагов и… побежал. Песок коричневатыми искрами прыскал, отскакивая от стоп, поблескивали капли воды, а он все бежал и бежал, не смея остановиться даже перед барьером воды. Только-только его ноги запутались в волнах, как, не теряя ни секунды, Натан прыгнул и погрузился в этот лед с головой. Словно рыбешка, что балансирует между течениями неохватного океана, словно песчинка на его необъятном дне, словно ножик, что пытается разрезать волну — так он чувствовал себя, отчаянно быстро разгребая давящую на сознание толщу воды. Боясь выдохнуть и силясь не вдыхать, Натан все равно плыл, гонимый неизвестной силой — от берега прочь. Неисправимый романтик! Для него все должно было быть в полную силу: светит солнце — так пусть так, что слепит глаза, волнуется море — так пусть мощно и высоко, ветер гуляет по улице — так пусть кроша черепицу, вырывая деревья с корнем и даже дома, гроза — так такая, чтобы камня на камне не смела оставить, а если жить — лишь жить, отдавая всего себя. Вынырнул омега довольно далеко в море: несмотря на прекрасное зрение, он видел только тончайшую полоску пляжа, размытые пятна крон и редкие точки камней. «Страшно». И не тварей, что скрывались темноте волн, не своей слабости, не проклятого холода он вдруг забоялся, а исключительно самого себя и собственных мыслей. «А я вообще… назад доплыву?» С чего бы, казалось, ему сомневаться? Да, неблизко, но никогда подобное препятствие не могло остановить этого юношу. А дело все в том, что испугался Натан не себя, а того великого простора, что раскинулся перед глазами. Безмятежная бирюзовая гладь, дальний горизонт, пространство, неограниченное и величественное — силой мироздание умело и умеет внушать не только восторг, но и страх. Всякое Возвышенное заставляет человека невольно сжаться, почувствовать всеобъемлющую беспомощность, слабость и мнимый «независимый дух». Природа, искусство, музыка… Император?.. Да, пожалуй, без последнего точно не обойтись. «Но страхи ведь на то и нужны, чтобы их побеждать. Существование любого человека зависит от того, смог ли он сразиться со своей боязнью и ее сокрушить. Победа — жизнь, поражение — смерть, разве не так? Вполне себе. Невозможно вечно жить с розовым туманом на глазах. Может быть, это жестоко и неправильно, но… возможно ли по-другому? И что же собираюсь делать я? Подчиняться или подчинять? Падать или побеждать? Что же собираюсь сделать я?..» Спустя какое-то время то ли странного отдыха, то ли напряженного раздумья, когда кончики его пальцев начинали синеть, Натан вдохнул — и погрузился в до боли знакомую бездонную синеву. Да и разве мог он позволить себе помереть? В общем-то говоря, омега и так знал, что нужно плыть, сколько бы не истощились запасы сил, и раздумывал на другим — как бы заставить страх отступить. Боязнь прогнать сложно, какую бы природу она ни имела и какого бы человека ни поразила. Тут могло помочь лишь одно — для начала, признать собственную слабость и затем заглянуть эмоциям в лицо, поставить себе ультиматум, какую-то цель и заставить себя к ней идти, несмотря ни на какие преграды. Уверенное и отчаянное наступление заставит страх посторониться перед его хозяином. Натану, как видите, помогло. И дышать, и думать стало легче, в руках и ногах унялась дрожь. Силы вернулись. И, кажется, даже появился стимул плыть назад: на берегу вспорхнула белесая точка с черной макушкой — другой человек. Если в одиночестве панику не так просто победить, то чужое присутствие уносит ее дуновением ветра. Даже если это всего лишь незнакомец, как, например, сейчас. Или же?.. Нет, этот — кто больший, чем человек!.. Но в том-то и дело, что кажется — то было обычное видение. Видение, от которого хотелось взвыть. Кое-как выплыв на сушу, Натан грохнулся наземь и судорожно задышал то ли от усталости, то ли эмоций, резко нахлынувших на безрассудное молодое сознание, а то ли — от всего вместе. Он вдруг вспомнил все, что с ним было до этого: пресловутый побег, чужая обида и незрелые, стыдные мысли в голове... Чем он думал, когда так опрометчиво решил сбежать? Уж точно не головой! Как он мог так жестоко промахнуться? И чем руководствовалось его сознание, подставив перед глазами силуэт Альберта на песке (ведь этого именно он — кто-то больший, чем человек)? Ведь… он за ним не придет. Хотя бы потому, что не знал, где искать. Да и не обязан вовсе! Он ему не отец, а Натан не малолетний ребенок... — Хотя и веду я себя точно дитя… — сказал омега, усаживаясь на влажном берегу. — Я ведь мог и не являться к этому треклятому морю, чего мне стоило перетерпеть? Не слабак все-таки. Чего мне стоило нарушить этот дурацкий ритуал? Все розовое детство в голове! «Запрещаете, стало быть? Да это вызов!». Так думают и так поступают разве что самые отбитые люди на свете. Сдалась ли тебе, дурачина, эта свобода?! А так еще и… — Да. — …людей подставил… — нет, Натан не верил своим ушам. И рукам, которые нещадно теребили его волосы полотенцем. И губам, тронувшим его заледеневшую кожу. И словам, которые он так хотел услышать от себя, только не мог сказать: — Сдалась. Значит, это все-таки был он — та крохотная белесая точка с черной макушкой. Тот самый другой человек. — Ты дышишь этой свободой. Ты и есть эта свобода. Отчего бы тебе она не сдалась? Нет. Кто-то больший, чем человек. — Альберт, это ты? *** Пыль. Это извечная пыль, точно въевшаяся с плесенью в бумагу и столетия пролежавшая на ней теперь слоистыми ломтями отскакивала под твердым нажимом его пальцев — а что же было делать, если за ее серо-зеленой грязью не было видно ни буквы? Альберт вздохнул: то ли от усталой грусти, то ли от осевшей на документах тяжести, то ли он вновь и вновь поражался своеобразному остроумию отца. Это мнимое «повышение», продвижение по карьерной лестнице в сущности было ни чем иным как ссылкой! Отныне альфе предстояло взяться за то, что никем не разбиралось годами, а то и десятилетиями. В один миг из государственного чиновника, обладавшего какой-никакой, а властью, он превратился в Императорского прокурора (занял должность, в общем-то, отмершую, никакого влияния не имевшую даже на простой народ). «Ты, сын, показал себя с лучшей стороны в эти две непростые недели. Я горжусь тобой и непременно распоряжусь, чтобы ты был повышен до того поста, который подходит тебе по статусу». Нет, отец, хватит лгать! Мне, по твоему мнению, нужен скорее пост такой, чтобы быстрей заткнуться и не рыпаться. И как давно он стал таким... Нет, несомненно, своеобразным юмором Его Величество отличался еще давно. Однако раньше он не переходил из личной сферы на сферу общественную. Да и перешел всего-то неделю назад. Отец изменился за время болезни. В нем взяли свое и мнительность, и зависть, предрассудки и необоснованная жестокость — как по отношению к подопечным, так и близким к нему людям. А сколько же всего Император успел натворить своим воспаленным от паранойи сознанием! И объявить войну (которой чудом удалось избежать), и разорвать торговый договор (не один и не два), и законы принять, нарушавшие старинную — хотя теперь и сомнительную — Конституцию. Постоянно менять направление внешней политики, а о внутренней не озаботиться вовсе — ни капли не похоже на его прежде пусть странноватого, но рассудительного отца. Казалось, тот начинал медленно, но верно сходить с ума. Так, Альберт был уверен, его поразила смерть Люка, а болезнь только усугубила душевный разлад. Конечно, подобное нелепое поведение можно было объяснить и каким-то хитрейшим планом, созревшим в монаршей голове, и возрастом, все больше берущим свое… Точно, возрастом! Как-то Альберт уже успел позабыть, что Император давным-давно разменял пятый десяток. Может быть, оно и есть крепчающее старческое заболевание? По крайней мере, это объясняет, почему он вдруг и запретил Натану выходить за пределы дворца. Как он разъяснил сам, это мера предосторожности: все-таки у омеги приближалась течка. Одно но — до ее начала оставалась не так уж мало времени. Более того, запретил под угрозой и вовсе запереть. Натан, само собой, это известие принял в штыки. И сколько бы Альберт ни говорил с омегой после, как-то не то что переубедить, но просто успокоить его альфа смог не сразу. Почему? С одной стороны, юноша всячески сопротивлялся чужим словам, а с другой, принц сам не верил, что такое говорил. Он, либерал, приверженец свободы, тайный ее обожатель, смел сказать, мол, подыграй старику, а пожить какое-то время можно и без нее. «Нет-нет, ты не понял меня! Я знаю, что подобный запрет ни на что не влияет: я в любом случае бы не стал выходить за ограду дворцового сада, как будто мне заняться нечем! Но дело все в другом. Его Величество посмеялся над моим зависимым положением и фактически бросил вызов. И пусть по природе своей я скорее уступчив, а не упрям, тут я не могу сдаться. Плевать, старик или нет. Он намекнул мне до боли четко: „А не слабо ли?“. А мне не слабо!». В конце концов, впрочем, они пришли к согласию, хотя настолько хрупкому, как будто то было не согласие вовсе, а всего лишь ссора, кончившаяся ничем. — И о чем я только думаю?.. Еще бы с этой стопкой разобраться, что уж говорить про весь архив. Ах, с людьми общаться все-таки куда приятней, чем бумажками. Впрочем, ладно. Работа есть работа — делать надо. Итак, что тут у нас… Как же Альберт ненавидел те моменты, когда его отвлекали от дел. Был ли то стук, скрип, шорох, чья-то неожиданная фраза или просьба, сказанная за спиной, или отчаянно звенящие ходики — его раздражению всегда не было предела. В особенно плохом настроении в стены летели предметы, но чаще он импульсивно ударял кулаками по столу — и выдыхал. Сейчас же он был скорее рад отвязаться от работы: должность его была лишняя, важных обязанностей альфа не исполнял и, кажется, не исполнит, никакого начальства над ним не имелось — почему бы хоть чуточку не расслабиться? Развеется и примется опять, да еще с новыми силами!.. Поэтому Альберт со всей своей актерской харизмой молвил: «Входите», и присел в рабочее кресло, дабы создать видимость активной деятельности. В этом, впрочем, не было необходимости: в кабинет вошел Деяти и тут же, дернувшись, как шарнирная кукла, поклонился. Ни первое, однако, ни второе не предвещали Альберту что-то хорошее. Наоборот, это означало, что у Натана какие-то проблемы. Невероятно серьезные проблемы. Разгребать которые, похоже, придется его жениху. — Ваше Высочество, умоляю Вас простить меня за то, что вынужден отвлекать Вашу милость от исполнения важных обязанностей, — его некогда стройная речь походила на кашу: от волнения он тараторил, все сильнее картавил и отчаянно смешивал слова. — То, что я хочу Вам сказать — дело первостепенной значимости. Господин Натаниэль… сбежал. Одно-единственное слово было слышно хорошо — сбежал. «Хорошо, я подыграю ему. Так и быть. Но только ради тебя». Так ты говорил? Врунишка. — Что? — Альберт рывком выскочил из кресла — так он был удивлен. — Сбежал? И в твоей лжи виноват только я: не договорил, не разъяснил, не дал понять. Виноват и в том, что тебя запрут в собственной комнате, словно тюрьме. Это я во всем виноват. — Да. — Кто-нибудь еще об этом знает? И поэтому я должен тебя найти. — Кроме меня и Вас, нет. Пока нет. И Вы знаете, чем это может обернуться для меня, поэтому… — Да, Деяти, я найду его, обещаю. А ты… Позаботься о том, чтобы никто и не узнал. Поднимись. И помни, ты ни в чем не виноват. Натаниэль бы все равно нашел лазейку и возможность улизнуть, как бы старательно ты за ним не присматривал. И я найду. Мало ли что… может произойти. *** Сила цепи — в ее самом слабом звене.* Что же пошло не так, Альберт до сих пор не мог понять. Как быстро его твердый, но медленный шаг перешел на задыхающийся бег? Как скоро его спокойное, словно камень лицо исказилось в гримасе страха? Как давно его плотно сжатые губы расплылись в зверином оскале? И как так получилось, что по дороге альфа растерял всякие мысли, кроме одной: «Где ты? Ну где же ты?» Как, в какой конкретный момент в его душе все переклинило? Когда он успел утратить остатки рассудка? Когда позволил распускать себе руки? Когда потерял почти всю свою верхнюю одежду?.. Словно с каждой его думой, с каждой прежней частичкой спокойствия отрывалась часть и от него — оловянная пуговка, покрытая позолотой, еще одна и еще, простенький, но не дешевый жилет, манжета рубашки, даже шнурок, плотно закрепленный на его запястье. И вообще, когда он стал таким… отчаянным? Да, было волнение, даже сиюминутный страх, но ведь — ничего еще не предвещало беды. Отчего же сейчас альфа точно сорвался с цепи? Все просто: где тонко — там и рвется. Вот и у Альберта — порвалось. И если в начале пути и страх, граничащий с паникой, и злобу на весь белый свет, и безумное желание броситься вперед держала тонкая цепочка благоразумия, то в один прекрасный момент одно из звеньев ее… порвалось. Отпустило. Не удержало. Освободило. Одно-единственное малюсенькое звено, какое, казалось бы, мало что могло решить — переменило Альберта. Окончательно? Необратимо? Вряд ли, но на то короткое время, когда секунды решали все — непременно. Хотя, пожалуй, почему все решило оно? Альфа… так сам захотел. Сам не переставал думать, изобретал планы и раз за разом их отметал, сам нагнетал панику, сам тяжко дышал, спускаясь по скрытой от глаз винтовой лестнице. Сам допросил караул и сам набросился на гвардейца, который смел ослушаться приказа и отпустить его. И хоть до драки дело не дошло, и хоть краем рассудка альфа приметил, что солдата не стоило поносить, его, сорвавшегося в городе с тормозов, было не остановить. За принцем все уверенней и быстрей скрывались дома, улицы, скверы, бульвары и аллеи. Он бродил цепким взглядом по каждой мелочи, но так и не приметил ни одного, кто в точности походил бы на Натана. Пусть он видел и высоких омег, и блондинов, но, пожалуй, ни у одного из них Альберт не заметил ни карих глаз, ни тем более темных бровей: такое редко когда, где и на ком было встретить. Ко всему прочему, все те люди глядели на него с благоговением и опаской, чего бы Натаниэль не позволил себе никогда. Да что уж и говорить — каждый, даже самый маленький человек, попавшийся принцу на пути, глядел на него именно так, считал своим долгом немедля остановить, поклониться, а некоторые — и сказать пару стеснительных фраз. Альберт, к великому сожалению, был вынужден слушать всякого и не оставаться ни у кого в долгу. Чем же больше людей к нему подходило, тем медленней тянулось время, отпущенное для поисков, но тем скорей уменьшались шансы Натана благополучно вернуться во дворец. И не растолкаешь их, и не откажешься говорить — репутация в народе ему была дорога — но и Натана бросить было бы невозможным поступком. И что? Что делать дальше? «Где он? Куда же он мог ускользнуть? Паб? Кабак? Трактир? Выпить он мог бы, да, но на какие, однако же, средства станет? Ни талла в кармане, так что… Не на что. Тогда где? Площадь, парк, ратуша, ярмарка? Нет, в отличие от меня, он для этого слишком умен. Людные места, гвардейцы на каждом шагу. Увидят — и сразу под руку во дворец. Нет, он не мог об этом не знать. Значит, и шел улочками крохотными, темными, чтоб не приметили. Да, точно!.. Протиснусь между ними — и пойду пустыми переулками… Но куда же можно выйти, лишь петляя между домов? Разве что, на один из них. А может ли быть такое, что он отправился на комнату или квартиру к своим… м-м-м… друзьям? Если оно так, то разыскать его будет проблематично. Разве что отправится во дворец и пролистать недавнюю почту. Пришло бы раньше — и выскользнул бы не сейчас, ведь обидеть не хочет никого. А до этого затворником сидел в библиотеке — ну никак не мог! Впрочем, слабо верится, что друзья бы не отправили свой адрес раньше. Место жительства Натана известно давно и хорошо каждому, кто хоть раз в месяц листает газеты. Значит, все-таки не друзья. И… куда же тогда? Куда еще можно прийти, петляя по малоприметным улочкам столицы? Разве что в обиталище дешевых мотыльков* или пьяниц без крыши над головой… Хотя… Если я правильно помню… Да-да, есть к нему такая дорога. Если долго-долго идти или чуть быстрее бежать, останется только пройти через заросли и тогда… Да! И место идеальное — тихое, пустое, особенно по утрам. Приходят туда немногие, и то скорее по вечерам — в сумерках все-таки романтичнее. Тихое местечко… Да, решено!» Вырвавшись, наконец, из крепкого кольца людей, Альберт взял курс к месту, о котором так старательно думал — пустынному столичному пляжу. На этот, западный, морской берег жители Риксфора, да и не только, ходили крайне редко, поскольку в соли не постираешь вещи, не вымоешь как следует тело, да и купаться в такой холодной воде было решительно невозможно. Море народ предпочитал реку, которая, впрочем, находилась на окраине и ходить туда было куда дальше, чем до этого моря. Тем не менее последнего и в таком случае шугались, предпочитая следовать традициям и не лезть на рожон. «К тому же одежду действительно в море не постирать…» — вот последнее, о чем подумал Альберт, прежде чем пройти сквозь заросли и увидеть того, кого так и желал — Натана, что уже стремительно подплывал к берегу. И вроде бы альфа был рад, но кое-чего упорно не понимал. «Зачем?» Вот действительно, зачем ему было лезть в это море, соленое, холодное, грозившее опасностью и бурными волнами, и ядовитыми животными, и не менее смертельными растениями? Свой свободный бунт и протест можно показать, пойдя и в другие, более уютные и романтичные места. К чему же он решил поступить именно так? Да еще в собственный день рождения! Да еще в собственный день рождения… Ну конечно! В этом и крылась основная причина. День рождения. Была ли это какая-то традиция, языческий ритуал — не суть важно. Главное, что у этого всего был и вдруг — для Альберта, конечно — появился смысл. А значит, это не было одним из способов покончить с жизнью или свалить вину за свою смерть на отца-Императора и только него самого. Эта мысль еще больше (правда, куда еще) окрылила альфу и заставила буквально бежать по песочному и отчаянно сыпавшемуся под ним оврагу, потом — лететь по ровному пляжу, не застревая ногами в его бело-золотом блеске, чуть позже — схватить оставленное кем-то полотенце за ближайшем к морю валуне, и точно приблизившись к Натану, пусть и его дрожавшей спине, — обнять так сильно крепко, как Альберт никого еще не обнимал. Было холодно от капель влаги, впитавшейся в его костюм, кожу, волосы, было неприятно от соли, что прилипла и коснулась губ, но принц не хотел его отпускать. Пока решил протереть его тело и волосы полотенцем, но рук, тем не менее, не отпускал. Вот уж точно, где тонко — там и рвется. Где было тонко — там и порвалось. — Я, Натан. Я. — И, значит, ты правда считаешь так? — Не только считаю, но и верю. Натан, солнце, ты самый свободный и независимый человек, которого я когда-либо видел. И я бы ни на что и никогда не променял эту внутреннюю свободу, окажись я когда-нибудь тобой. — Даже если бы доставил другим людям хлопот? — Даже если и так, не отдал бы ни за какие калачи и безделушки. Да и пока, — Альберт улыбнулся ему, только омега поворотил к принцу свое мокрое от капель — не слёз — морской воды лицо, — ты их доставил только мне. Натан улыбнулся ему в ответ. — Знаешь, я… Просто хотел побыть здесь один. Одиночество и холодная вода решают даже самые тяжелые проблемы за меня. Когда не понимаю, сижу один и магическим образом разбираюсь. И сейчас было так же. Я многое понял, думаю. Особенно когда только выплыл на берег. Знаешь, это было очень странное и непонятное чувство. Как будто до этого я поставил перед собой какую-то неясную цель, мне не сдавшуюся и ненужную, а когда достиг ее, то не понял, зачем вообще принимался за то дело. И я был готов кричать на весь пляж, честное слово, от того, в чем разобрался и в чем посчитал себя виноватым. Ведь по сути — я виноват. И теперь совесть жадно меня жует. Но так подействовало не только одиночество. Сейчас еще на меня хорошо подействовала и соленая вода — правда, я не думал, что она в этом году настолько холодна… — Натан… — Алик хотел было что-то сказать, но осекся, а продолжил уже совсем не так, как хотел: — Ты и раньше купался здесь? — Вообще на каждый день рождения свой хожу. Так что, думаю, мне есть с чем сравнить. — И сколько тебе сегодня? Уже восемнадцать? — Ага. Официально, — омега усмехнулся, — я уже взрослый. — Но взрослым, наверное, тоже дарят подарки? — Натан посмотрел на него вопросительно, словно подобного выпада от альфы и не ожидал. Какие еще подарки? Ему последний в пять лет, разве что, преподнесли, так что, само собой, омега на них и надеяться не думал. А зря. — И я, пожалуй, не откажусь. Алик, сказав последние слова, улыбнулся и завлек Натаниэля в поцелуй. Первый взрослый. И желанный. Альберт уже совсем не волновался и не злился на себя, потому что сегодня вдруг понял, насколько Натан для него — свобода, и уяснил для себя, что отдаст все, пожертвует всем, лишь бы Нат всегда оставался таким и никогда не пытался быть другим, никогда не пытался быть искусственным, никогда не пытался быть несвободным. Он любил Натана и волновался за него, но теперь узнал — иногда, чтобы искренне любить, не надо накручивать себя и злиться, по пустякам или нет, а уважать и понимать действия партнера, несмотря ни на что. Натаниэль тоже совсем успокоился и хоть чувствовал свою вину, но теперь понимал, что поступал не как ребенок или подросток, а просто слишком свободная птица, та, что привыкла жить на воле, а потому против всех взбунтовалась, точно кто-то из людей посадил ее за прутья клетки и на цепь. Чувства его… были двоякие и смешанные, а посему в них еще предстояло как следует разобраться. Пожалуй, только одно он знал для себя как никогда четко — он любил и был любим, у него все это время был человек, которому можно было довериться, которому не страшно было бы поставить защищать свою спину. Эта была та любовь, которая жаждала отдать всю себя для возлюбленного, но вместе с тем всего и забрать. Это были… магические, волшебные, чудесные эмоции и такое же великое чувство. Они обнимались, целовались и ощущали себя самыми счастливыми людьми на свете. Это… долго объяснить. Да и сложно. Им просто хотелось побыть друг с другом еще чуть-чуть и еще ненадолго отложить момент триумфального возвращения во дворец. Хотелось отложить момент, когда придется все сидеть и переваривать, согласовывать с собой и думать. Ведь сейчас… можно было думать только друг о друге. И ни чем больше. Правильно, конечно, как-то говорил ему отец: «Сила цепи в ее самом слабом звене. Если оно даст трещину — ни одно другое звено не сможет принять на себя удар». Одного он только в своих разговорах не учел: чем слабее звено цепи в начале, тем сильнее станет оно потом. Да, пусть поначалу тонкое рвется и портится, а затем мучительно болит, но там же после кое-какой починки будет так прочно и толсто, что никто и никогда уже не порвет. И с Натаном было и будет так же, достаточно дать немного времени на исцеление и укрепление уз. Достаточно лишь чуточку подождать, помучившись и думая обо всем этом, вновь и вновь прогоняя мысли по кругу. Достаточно преодолеть этот кризис доверия, чтобы затем доверять друг другу, как могут только Истинные. Достаточно лишь поговорить, попытаться залатать раны, скрепить их брачной и любой другой сильной клятвой, и все пройдет. Действительно пройдет и тогда узы между ними станут практически единственным, что когда-нибудь их спасет от великого бедствия. И ведь такая ситуация оказалась совсем не за горами… Они ушли с пляжа буквально через несколько минут. А показалось — что через целую вечность.