Апельсины и Васильки

Однако как бы радушно и радостно они не решили отношения между собой, как бы не извинялись и не прощали, это не могло отменить последствий его поступка и того, что их еще предстояло решить. Натан более не намеревался скрываться от проблем и тем более махать на них рукой, пускать на самотек и, как это раньше — только он поселился во дворце — было привычно ему, плыть по течению, будто надеясь, что все разрешится само собой. Когда-то, еще несколько месяцев назад, он мог закрыться от внешнего мира, зарыться в книги, учебу и не вылезать из своего надежного библиотечного убежища. Книги, окружившие его высокой стеной, защищали омегу от окружающего мира, ограждали от разговоров, прикосновений и всего незнакомого ему дворцового общества. Составляли так называемую зону комфорта — теплый и мягкий плед, из-под которого так не хочется иногда по утрам вставать. Он мог прикрыться философией, литературой, научными трудами от всего, что только могло причинить ему вред — в том числе и от неразберихи в собственной голове. Это было легко — погрузиться в чтение и уйти словно с головой под воду тихой огромной реки, чтобы она несла его по жизни вперед да к чему-нибудь когда-нибудь прибила. Таким же он был и в приюте — было проще помогать на кухне чистить картошку, взахлеб читать в сарае новую книжку, которую кинул директор под его хлипкую детскую кровать, свернуться калачиком в темном углу, одному погрузиться в пучины холодного моря, нежели пойти гулять и общаться с другими детьми. Да, у него были друзья и были враги, но, в сущности, ни он их толком не знал, ни они — тоже. Это было легко всегда — уйти в мир собственных грез. Но правильно ли? Ведь не все то золото, что блестит. И здесь то же. Иногда, а то и чаще всего, самый правильный путь — самый сложный, самый заковыристый и самый черный. То, что легко и доступно — неправильно. Чаще всего. И его случай не входил в список редких аномальных исключений. Нельзя закрываться от людей, даже если тебе так комфортней. Жизнь — это вечное переступание через себя самого, выход из собственной зоны комфорта, достижение пределов тела и бытия. Жизнь зовет нас на великие свершения, а мы… как будто ее не слышим. Можно ломаться и отвергать ее зов, но, в конце концов, решиться и идти, но никогда, никогда не позволяйте себе быть глухим по отношению к своей судьбе. Это… глупая и грубая шутка. Катастрофическая. Но он больше не будет глухим. Цель… расставила все на свои места. Он теперь понял, ради чего жить, ради чего идти вперед, стараться и совершенствоваться, а потому уже никак не мог быть глух и слеп по отношению к своей жизни и к ее бесконечному чуду. И ведь действительно, с ним произошло невероятное чудо! Каких-то несколько месяцев назад он воображал себе литератором, которые и двух слов связать не мог, и только и мог мечтать о том, чтобы не сдохнуть через неделю в какой-нибудь сточной канаве, как его вымышленные родители. А теперь его жизнь поменялась настолько, что до сих пор сложно поверить, что это не сон. Омеге повезло так, как многим не везет — нашел Истинного, который любит и во всем простит, полюбил и научился тому, о чем бы в старой жизни никогда не узнал. А как же та самая цель? Будь он хоть сословием пониже, то никогда к ней не пришел. Да, с ним случилось невероятное чудо. Однако и жизнь для того и жизнь, а не смерть, чтобы хоть иногда подыгрывать людям-фигурам на своей черно-белой доске. Главное — научиться использовать эти дары с умом. И он научился, а потому больше никогда не будет существовать. Только жить. Встречая взлеты и падения, ссорясь и мирясь, плача и смеясь, зигзагообразно, точно по скалистым горам. По крайней мере, говорят, что это и есть самая настоящая жизнь, во всех ее мыслимых и немыслимых проявлениях. Его Императорское Величество ждал Натаниэля на аудиенцию. Как бы Альберт не старался омегу поскорее найти, скрыть побег от великих монарших очей ему все-таки не удалось. Может быть, то выпытали у солдата, может, прачка видел, спускаясь к реке, а может, и какой-то придворный, бездельно свесившийся из высокого дворцового окна — да оно и неважно совсем. Главное — знал. И собирался наказать омегу по всей ему присущей безрассудной строгости. «но оправдываться я больше не буду. Еще чего — сделал значит сделал, за поступки надо уметь отвечать». А что из себя представляет оправдание? Желание защититься, последняя попытка задержаться с зоне невидимого комфорта. Это легко, инстинктивно и присуще любому человеческому существу. Но неправильно. Истинный путь человека — путь героя на пути из обычного мира в мир великих высших богов. А первый порог на пути становления героя — это принятие себя самого и своего личного выбора. Не бывает выбора правильного и неправильного — есть только выбор и его последствия. Последствиями нельзя пренебрегать и тем более от них отворачиваться: это есть то же, что и оправдываться, а значит, жалеть себя и не двигаться вперед. Существовать, но не жить. Мог ли омега позволить себе подобное? Конечно же, нет. Даже думать о таком себе запрещал, поскольку, как известно, мысли — вещь практически материальная… Гвардия, не долго думая, пропустила омегу (сочувственно глядя тому вслед) в ныне пустую имперскую залу. Заседания к этому часу уже закончились, придворные и люди, собственно, желавшие этой самой аудиенции, давно разошлись, получив все, что им было необходимо, и только гвардия осталась стоять на посту — охранять своего Императора. И охранять его было зачем, однако… пусть это останется темой другого разговора и другого текста. А пока — к Натану. Тот еще раз постучался в тяжелые деревянные двери и, не дожидаясь разрешения, вошел. Он, честное слово, пытался совладать с самим собой — и сердцем, и разумом — но как только он встретился глазами с омутом чужих царственных очей, то… ноги подкосились. И омега упал, впрочем, и подниматься особенно не собираясь. Его Величество же не стало делать упреков по поводу этой странной и неуважительной позы — то ли уже привык, то ли не заметил, то ли решил не обращать внимания, не в этом суть. Говорить монарх все равно начал, чуть выдержав паузу и не сводя немигающих глаз с провинившегося перед ним омеги. — Ты ведь знал, что тебя ждет наказание. Но зачем-то все равно пошел наперекор моим словам, — он замолчал, будто бы собираясь с мыслями. И выдерживал паузу сравнительно долго. Лишь спустя пару минут он вновь заговорил: — Похвально. Для детей революции. Но не для отпрыска Народа Янтарной Звезды. Неужели, — он встал со своего импровизированного трона, — ты желаешь уподобляться этим низким крысам, что первыми бегут с тонущего корабля? Я знал! Я знал, что никому из вас, лживый народец шлюх, доверять нельзя… — Да Вы что такое говорите?! Я… Да как же так… — Натан вылупил на него глаза и даже не знал, что и думать. О чем говорил, что, зачем — точно какое-то сумасшедшее привидение… — Но тебе повезло — я на некоторое время отложу твое наказание. И вот только тогда, когда ты станешь полноправным членом моей семьи, я покажу, что нарушать мои приказы — ха, — непозволительная для омеги роскошь… — Император подошел к нему и наклонился прямо над ухом, как будто хотел что-то прошептать мелодично и грубо, но вдруг… закричал: — Брысь! *** Так Его Величество своим волевым решением перенес дату свадьбы сына, выверенную еще более полугода назад, примерно на неделю до того самого задолго выбранного единственного числа. Подготовка, и так двигавшаяся довольно быстрыми темпами, теперь бурлила столь бешено и живо, что даже известный своей суетливостью и быстротой жизни дворец не выдерживал подобного шума: мрамор стен невольно сотрясался от топота сотен ног, каждую минуту разносившегося в узких коридорах его левого ветхого крыла, и ни самые надежные двери, ни занавешенные шторами окна, ни тем более одеяла и ковры не могли защитить его обитателей от созерцания непривычно скорой и грустной свадебной суеты. Слуги бегали по коридорам без отдыха, лишь изредка позволяя себе перехватить краюху хлеба и на полчасика прикорнуть в садовой траве, словно заведенные и покорные пешки, они выполняли всякий приказ своего господина, насколько бы тяжело и безрадостно им не было на душе. Приглашенные на торжество придворные тоже не сидели без дела, между тем они помогали устроить сие незабываемое торжество: заботились о еде, украшениях, гостях, музыке, соблюдении всех древних обрядов и прочее — хотя все-таки чаще сидели в комнатах и страдали от давящего на их нежные уши шума. Высокопоставленные гости принимали пригласительные письма и отправлялись в дорогу. Женихи носились с самими собой, с костюмами, речами и чувствами, параллельно с учебой и работой одобряли планы придворных или охотно отвергали их, не могли найти ни единой свободной минуты, чтобы хотя бы посмотреть друг на друга одним глазком. Подготовка продвигалась полным ходом, учитывая, что и до торжества осталось совсем немного драгоценного для подготовки времени. Однако… как бы хорошо все ни старались, была в этом своя загвоздка, ложка дегтя в бочонке меда, этакое крохотное «но» — радости от приближения столь поистине грандиозного события никто не чувствовал. Было ли все дело в том, что за суетой никто не успевал насладиться чувством предвкушения, не успевал подумать и осмыслить, что же произойдет, когда солнце взойдет в тот самый день, или же всякое пред торжественное веселье портила накаленная до предела атмосфера, царившая в обществе и разнесенная проснувшимся революционным улеем — невозможно сказать наверняка. Единственное, что, пожалуй, можно было выдать за факт — многим, если не всем, эта чистая янтарная свадьба казалась ни чем иным, как пиром во время чумы. Но кто бы посмел ослушаться предписаний государя Императора? Поэтому люди готовились, поэтому хоть как-то пытались натянуть на лица улыбки и бегали по дворцу, как будто надеясь, что от этого им станет сколько-нибудь легче. Но увы. Мысли как дворца, так и всего народа занимало лишь одно — грядущая революция. Что, как, зачем, а можно ли будет ее избежать — эти вопросы крутились у них в головах, точно заведенные и не перестающиеся от этого крутиться часы. И с чего бы, конечно спросит читатель. А ведь это немудрено узнать: пока Натан пыталась найти себя в пучинах холодного темного моря, а Аль — найти и понять Натаниэля, в городе случился первый терракт. Онтрон Императора, разряженный и украшенный многочисленными золотыми вензелями и вставками из крошки янтаря, цокал копытами благородно белых лошадей и собственными черными высокими колесами по одной из главных мостовых столицы. Что на тот момент Его Величество делал в городе — никому не известно, кроме его камера и него самого, а и что, впрочем, не особенно важно. Главное — другое: в какую-то секунду, когда экипаж ехал по улице, провожаемый с тротуаров десятками мирных людей, человек в белой маске и черных неприметных одеждах бросил бомбу ему под колеса. Люди чудом остались живы. Хотя, как считали многие, у него и не было цели кого-либо убить, лишь припугнуть и предупретить. Они, эти революционеры, очевидно, считались с кодексом рыцаря Среднего Времени и воспринимали его как собственный свод нравственных правил и, конечно, именно поэтому позволили Императору прежде всего узнать об их существовании и силе, до того, как бы они не совершили их заветный имперский переворот. Однако официальная версия гласила, что революция «подло и нагло попыталась после стольких лет затишья свергнуть единственно верную власть абсолютного владыки монарха» и потому должна поплатиться за свои злодения. Впрочем, это тем более не причина устраивать свадьбу именно в такой горестный и трудный момент, скорее, повод о ней на недолгое время забыть. Логики, в сущности, в том не было никакой, хотя и люди пытались отчаянно ее найти. Не смогли. Оставалось надеяться лишь на одно — Император слишком умен, чтобы человек даже его близкого круга понял, что же тот на самом деле задумал. Или в этом действительно не было ни малейшего смысла? Как знать, как знать… По крайней мере, ни Альберт, ни Натан старались об этом не думать. Первый занимал себя тем, что разгребал архивы, параллельно помогая министрам разобраться с последствиями того, что совершал его отец, а омега старался особенно не высовываться из билиотеки, в которой опять зависал чуть ли не круглые сутки, но уже не напирая на учебу, а пытаясь найти безболезненный и простой способ минимизировать эффекты течки и ее последствия. Он уже вполне себе четко ощущал ее приближение и знал, что, очевидно, она выпадет именно на дату свадьбы — не слишком-то хорошо, верно? Если бы ее не перенесли, то Натан бы смог вполне спокойно провести эти бешеные жуткие дни, но ему не повезло вызвать монарший гнев… Ведь пытались запереть его именно из-за этой проклятой особенности природы и отомстили, в итоге, тоже ею. Сколько у нее, течки, насчитывается побочных и противных выражений? Головокружение, тошнота, слабость, желание потрахаться со всеми подряд, лишь бы зуд в заднице наконец прошел — и это малый список того, что приходилось испытывать ему и многим другим половозрелым омегам. Как от этого избавиться — серьезный вопрос! Кому-то помогали травы, кому-то — крепкое вино, кому-то — явственный запах корицы в носу, но и то это были средства, скорее, облегчающие положение омеги, чем позволявшие ему по крайней мере относительно нормально существовать. И ведь он знал таких замечательных знахарей, которые помогали омегам с этой проблемой и при чем вполне успешно! Значит, способ, так или иначе, существовал. А вот если он не сможет найти это в книгах… Что ему делать? Неужели придется опять уйти и идти куда-то тайком, а то как бы еще он попал к знахарю? А ведь похоже, что придется. Хотя он надеялся, что все-таки найдет и так, на страницах этих чудесных книг. Их здесь, пожалуй, так много, что он точно-точно найдет. Обязательно. Вот еще бы, еще бы чуть-чуть полистать и тогда… Он обязательно это найдет! Надо лишь потерпеть и… *** …И он прогадал. Сколько книг перерыл — сотен пять, а то и все десять — а ничего толкового так и не нашел. Узнал, какие травы уменьшают боль, головокружение или желание, какие помогут с обострившимся запахом, но все они, так или иначе, имели такие страшные побочные эффекты, что ими проще было в принципе не пользоваться, да ни одно средство не помогло бы справиться ему с обильно выделяющейся смазкой (настолько обильно, что на ней при желании можно было бы и поскользнуться). Единственное, что омеге еще пришло в голову — попробовать уговорить Его Величество изменить его мстительное решение и перенести дату свадьбы хотя на три дня вперед. Более того, Натан знал, что, если он хорошо постарается, Император, не задумываясь, уступит. Все же он не настолько изверг, чтобы причинять своему почти что сыну такие страдания. Однако… омега непоколебимо стоял на своем — торжеству быть, несмотря ни на что. Ему опять бросили вызов, и омега вновь принял это пари. Само собой, он знал, что, скорее всего, оно не приведет ни к чему хорошему, но, к счастью или наоборот, говорить «нет» он, наверное, не научится никогда. Не научится так же, как и склонять голову, когда непременно хочется ее поднять, садится на колени, но ноги так и тянут вперед, смиряться, когда птица в груди все сильней и сильней колышет хлипкие цепи души. Может быть, он даже жалел о своем решении, ну да, впрочем, чего сейчас-то об этом жалеть! Раз выбор сделан, исправить ничего уже нельзя — только разгребать его последствия. Вот и сейчас юноша уже благополучно возвращался назад из деревни и молился богам, чтобы никто не заметил его неожиданного отсутствия. Под мышкой он нес завернутый в тряпицу флакон с дурно пахнущей жидкостью внутри. Она бултыхалась от тряски, булькая и причмокивая с характерным стеклянным звоном, но почему-то, казалось, так громко, как не будет шуметь никакая вода. Или оно так только ему причудилось? А может, оно для него так громко стучит потому, что сердце отдается в ушах? Тук-тук-тук — как в висках звенят кровяные сосуды, так стучится волнами пахучая вода по бутылочному стеклу, похоже, как будто барабаны, по которым бьют в унисон. Он бы остановился, чтобы проверить, да люди смотрели, провожали подозрительными взглядами его худой и грязный капюшон, натянутый на глаза, морщились при виде подола плаща, когда-то цвета речного песка, а ныне напоминающего грязную дождевую лужу, которыми бывает изрезаны дороги деревень после продолжительных летних ливней, и вообще бросали крайне не добрый взгляды. Может, как-нибудь потом. Сейчас — только вернуться. Не зря в свое время Алик показал ему потайные дворцовые ходы — ключи юноша благополучно украл, нашарив у принца в кармане, пока тот стискивал его в объятиях. Не то чтобы ему нужно было обжиматься только лишь этого ради, нет, скорее, момент подвернулся ему довольно удачно… А впрочем, есть ли разница? Главное — омега знал для себя самого, что не думал хитрить и лукавить, а уж как подумают о нем остальные — дело десятое. Украл и украл — зато сейчас вернется целый и относительный невредимый, правда, не в свои покои, а те, что по соседству, но потом, если уж что, оправдается, что все время просидел у жениха в комнатах — и на то имел бы полное право! Поверят ему или нет — уже дело другое, если, конечно, вообще заметят его очередную пропажу. Решив это для себя, Натан отправился в ближайший переулок, темный даже при свете дня, и рукой проверил флакон: все-таки потерять его парню не особенно и хотелось. Он знал, что дальше отправится к тому самому белому холодному пляжу, пройдет, набрав в ботинки песка по самое «не хочу», взберется по высокому берегу, усеянному деревьями, и, кое-как выбравшись из-за их ярко-зеленых зарослей, найдет замазанную под стены потайную дворцовую дверь. Провозившись с ключом, он поднимется по крутой винтовой лестнице, скрипящей от старости и ветра, а когда, запыхавшись, взберется наверх, войдет в пустые покои принца и упадет на пол, бессильно и часто вдыхая легкий воздух из его высокого окна. Если в спальне будет не пусто — сначала надышится, а потом поднимется с пола и скажет «привет», так глупо и невинно моргая глазами, как будто и не крал, и не вторгался без спроса в чужое жилище, и не напугал своим таким до боли эффектным появлением. Они, может быть, даже вдвоем посмеются, обнимутся и, сидя на кровати, погрустят, но, так или иначе, омега вернется назад к себе, точно нигде и не был боле, точно все это время дня сидел и мечтательно глядел на стремительно менявшиеся солнце и небеса. Ну да ладно, оно еще все в будущем, а пока нужно бы еще разобраться с настоящим. Например, с той склянкой, которую ему выдали за какие-то золотые серьги — так уж вышло, что за неимением денег Натану пришлось платить тем, что было в закромах его погребенного под пылью будуара. Когда у него получится достать эту бутылочку, когда же выпить все ее содержимое — не лучше ли все это сделать накануне свадьбы, даже если у него и нет гарантий на то, что за ним никто и ничто не будет следить? Или же пока есть возможность, нужно воспользоваться ей? Точно омега войдет в свою спальню и скроется с глаз стражи и других нежелательных лиц — или все-таки подождать? Эффект от этого средства вечен не будет — с одной стороны, а с другой — если кто-нибудь это заметит, то значения всякие сроки уже не возымеют, увы. И что делать? — Пока лучше просто идти. Не забивай голову, Нат. Как будто и без этого нет забот. — И действительно — ему бы для начала хоть забраться внутрь, а уж потом думать, что, как и когда. Ведь на улице его могут заметить еще раньше, а еще, такой молодец, он мог взять неправильные ключи, ведь откуда ему, в конце концов, знать, какая отмычка открывает эту тайную дверь! Как говорится — нечего думать, до того бы надо еще дожить. Однако омеге все-таки повезло. Дверь открылась пусть и со скрипом, но он быстро успел забежать внутрь и дождался, прячась в тени, пока гвардеец ходил туда-сюда у дверцы, как будто надеялся обнаружить там нарушителя. Через пару минут топот стих, а омега с чувством выполненного долга принялся взбираться по лестнице. Как и в прошлый раз, далось это ему непросто: крутые и темные ступени, хлипкие перила и скрипящая, готовая вот-вот рухнуть лестница — по такому сооружению без опаски и усилия не взберешься. Увы. Спустя добрых пятнадцать минут — хотя, может, и все тридцать, часов Натана с собой не было — он таки дошел до заветной двери и обнаружил комнату за ней пустующей и до странного тихой. До странного. Вот колыхались занавески от ветра, под его ногами шуршал ковер и проскрипела старая тайная дверь — а людей нет. Мертвая тишина. Но как будто бы неверная и притворная… Странная. И только в последнюю секунду «до» омега наконец услышал мышиные шажки сзади себя и чужое дыхание… Не успел Натан толком испугаться, как из-за спины он услышал голос, далекий, отчаянно похожий на шепот: — Так вот, где я выронил свои ключи…