Апельсины и Васильки

Летнее утро, а особенно самое раннее и свежее, поистине способно поразить всякое человеческое воображение. Вот вы могли бы представить себе зарю, однако не нежную и легкую, какой она часто является к нам в мыслях и во снах, но красную и тяжелую, как кровавый закат, как плотный пурпур монаршего плаща, с алым небом и темными полосами туч, с красным солнцем, наливным, как сочное спелое яблоко? Не еле-еле сереющее у краев небо с розовым пятном, стелющимся понизу, а яркое, рыжее, вечернее, с сияющей на нем темно-оранжевой звездой — точно высокий искрящийся пожар. Как будто ночью небу перерезал кто-нибудь горло, а на утро вся кровь просочилась из его глотки на голубую поверхность земного свода. Выглядит это странно и жутко, но истинно красиво — именно потому, что необычно, как-то уж… по-особенному, что ли. Словно красная луна в ночи — явление редкое и впечатляющее. Здесь — то же. Глаза загораются этим высоким красным светом, руки, ноги, волосы охвачены его кровавой дымкой, и все остальное красное, как ягода лесной земляники: земля, вода, травы, леса — такое не часто увидишь, но если заметишь хоть краем глаза, то уже никогда не забудешь. И пусть говорит примета, что красное небо сулит к беде, пусть говорит, что горе придет в каждый дом, каждого, как только видел эту зарю, узнает и пронзит, невозможно не встать и не насладиться этим природным великолепием. Так и Альберт, разбуженный какой-то неведомой силой, встал, чтобы взглянуть на прекрасную и такую редкую зарницу, что таила в себе опасность… Он вышел к окну, прикрытому сиренью занавесок и штор, одернул складки ткани и ахнул: реки крови разлились по небу, словно после битвы тысяч воинов на воздушных полях войны, темный круг солнца пульсировал и шипел, облака собирались сереющими полосами, что ломтями разрезали небесную плоть. В груди радостно затрепетало сердце, но при этом так скоро и тяжело, словно оно чего-то боялось. Боем столичных часов отдавая в виски, оно ударяло в ребра, да с такой великой силой, как будто непременно намеревалось исполнить свое коварное намерение — лишить своего хозяина жизни, напоровшись на острые концы его сломанных костей. То ли кровь так действовала на него, а точнее, подобный ей вид, то ли… оно верило тому, чему, в общем-то, никогда и не стоит — тем старикам, что вещают «правдивые» приметы, и тем остальным, которые в них верили и будут верить, повторяя и перенося из поколения в поколение. Нет, как же так! Нет, он никогда бы… не смог с этим смириться. Он — и верить во что-то? Да ну, бред. Как так можно — принимать какое-либо суждение без доказательств, хотя бы видимых человеческим глазом или слышимым его ушами! Однако сердце и душа — те вещи, которые удивительны в своей иррациональности и между тем серьезной разумности. Значит, если то, что не подчиняется его рассудительному сознанию, идет ему наперекор, то, может, ему все-таки стоит довериться? Пусть. Даже если и так — чего именно ему боятся? Не той же крови, что разлилась в утренних сумерках на небесах! Да нет, ерунда. Нечему верить да и нечего: это всего лишь летнее небо и всего лишь необычная заря. Всего лишь — не из чего разводить шуму, не из чего делать страхов и сплетен. Все до боли понятно и просто. И чего это оно? И он — тоже чего?.. — Наверно, сердце так забилось от погоды. Отец говорил, что у него тоже часто бывает, почему бы тому и не быть и у меня? Полежу пять минут — авось успокоится… — но у мира на принца были несколько иные планы. Только он задернул шторы и присел на кровать, голова его отяжелела и вот-вот наклонилась, чтобы упасть на мягкую подушку и мечтательно прикрыть глаза — постучали. Так резко, как обычно стучатся в его двери гвардейцы: за всю свою жизнь они так привыкли всякое качество изменять силой, что уже даже стучали в чужие покои с привычным неистовым нажимом. Альберт вздохнул, но все же разрешил войти. Он повернулся, пытаясь убрать с потного лица спутавшиеся за ночь пряди, и уже было хотел говорить: «И чего вам сегодня не спится?» — но увидев их лица, принц отказался от подобных слов. Его солдаты выглядели… не то что обеспокоено, нет, это слишком мягкое слово, нет, они выглядели так, как будто ужас связал их члены, страх отразился на лице, от него же на выкате оказались глаза. Напуганные до смерти — и никак по-другому не сказать. Почему же — Альберт не спрашивал у них, да и не собирался, в общем-то, знал, что те скажут сейчас все сами, емко, обернув в единственное слово, но и так, чтобы выразить им полноту того ужаса, который им же довелось испытать. И сказали, помявшись и сняв убор: — Ваше Высочество. Назревает революция. Альберт понял, почему его сердце так сильно билось в своем плену. — Доложите обстановку. Зачем небо показало ему тот кроваво-красный рассвет. — Сегодня, к шести часам утра, была совершена попытка взорвать левое крыло дворца. В то же время часть революционеров проникла во дворец и также попыталась с динамитом пробраться к комнатам народа Янтарной звезды. Ныне все нарушители взяты под стражу. Жизни императорской семьи ничего не угрожает. Пока. Он понял, зачем перед ним разлилась кровавая пелена, зачем она тяжелыми тучами ложилась на плечи, сознание и глаза. — Его Величество знает об этом? — Нет. Как и все остальные члены семьи. Они все спят, а в вашей комнате мы слышали шаги, поэтому и… Зачем душа предупреждала об опасности. Зачем разбудила раньше обычного. Зачем заставила встать и подойти к окну. — Зашли, куда получилось, я понял. Ну и чего тогда вы стоите тут? Оповестите дворец и усильте охрану по периметру. — Так точно, Ваше Высочество! Теперь он знал. Это революция перерезала небу горло. *** — Робин? Они скрывались в кустах дворцового сада, стараясь как можно тише дышать и ни чем не подавать солдатне намеки о своем присутствии в имперском саду: ни кашлем, ни чихом, ни шепотом разговора, ни шелестом юбок или складок штанов — их не должна была заметить ни одна птица, ни даже луч света, а что уж говорить про шастающих туда-сюда сонным шагом солдат. Они сидели на корточках с затекшими от грубых смоляных сапог ногами и держали в руках крепко-крепко мушкеты — то импровизированное орудие самозащиты, которое не помогло бы им ровно ни чем, но придавало какой-то уверенности своим присутствием, что ли, в сжатых с неведомой силой пальцах. Холодный металл ствола, ядрышки пуль и гладкое на ощупь дерево — грело им душу, давало надежду на то, что они выживут и выберутся из этой страшной до невозможности заварушки. Как только гвардия перестанет искать в саду, как только успокоит свой шаг, как только вернется во дворец допрашивать пойманных, они выпрыгнут за ограду и побегут без оглядки — хоть куда-нибудь, лишь их их следов потом не нашли. А пока — ждать, ждать и ждать. Ждать тихо, даже бесшумно, не позволяя себе подвинуться хоть на чуть-чуть, а тем более размять затекшие члены, помотать головой и, главное, почесать языком. Так хотелось поговорить, излить в словах весь тот страх, который теснился в проклято узкой и малой груди, избавиться от нервов и энергии, так резко ударившей в голову, хотелось говорить без умолку, перебивая и даже не пытаясь слушать партнера, просто, лишь для себя, говорить. Хотелось подвинуться друг к другу, сжать руку и хотя бы шепотом, на ухо, сказать хоть одинокое слово. Увы… Нет! Шаги. Они начали отдаляться, редеть и становится все тише и тише, точно они не только уходили за поворот стены, но как будто в другой мир, мир утренних сумерек, наконец позволив этим двоим остаться наедине. «Солдат Маккейн! Передайте Его Высочеству, что сад чист». Сад… чист? Чист. Чист! Неужели? Невозможно поверить, но… Они и правда уходили, исчезали за мрамором построек, фонтанов и беседок, а через пару минут и стихли вовсе. Можно же хоть теперь… поговорить? — Робин, эй, Робин. Они, кажется, все-таки ушли, — юноша говорил так, как будто не верил своим словам. Удивленный и сконфуженный, он сел на подол собственной просторной юбки, вытянул ноги, кое-как поправил складки, чтобы ткань прикрыла голые серые икры, и уставился на этого Робина, который все еще не позволил себе шевельнуться — разве что голову повернуть в сторону своего вынужденного напарника. — Да… Похоже на то, Тэфф. И все же, что-то мне кажется… — Ну-у-у! — вскрикнул юноша шепотом и так же порывисто схватил Робина за руку, которую тот держал на земле. — Ушли — значит, ушли. Будешь думать слишком много — состаришься. — А тебе сильно хочется умереть молодым, а, Тэфф? — Робин невольно ухмыльнулся этому наигранно радостному поведению омеги: сам-то он знает, что шуметь нельзя, даже если солдаты ушли, а, смотри, бахвалиться и все-таки говорит! То ли мальчишка так привык полагаться на пресловутое народное авось, то ли действительно думал, что все обошлось — так, наверное, подумал бы каждый, кто бы впервые увидел его. А Робин знал — знал, что этого малого нужно уметь читать между строк… Поэтому, несмотря на свои опасения и недовольства, альфа все же сел наземь, оправил штаны и даже — скорее, ради Тэффи — покрутил больными и затекшими запястьями. За кустами все еще не раздавалось и звука: то ли действительно нет никого, то ли, собаки, затаились и ждут. — И пусть ждут, если им очень надо, — продолжил Тэфф, словно угадавший мысли напарника, — а мы тут посидим и подождем. Краснота исчезнет — так и двинемся. Тучи затянут солнце, небо потемнеет, видно нас не будет, так и побежим… — и замолчал. Наверное, задумался на минутку, слушая тонкие трели садовых птиц. Буквально лишь на это короткое время, прежде чем продолжить снова: — Робин, а что будет с ними? Альфу всегда поражала в юноше эта детская наивная непосредственность, эти простые слова и простые вопросы, но при этом такие… взрослые, что ли, прямые и храбрые. Не каждый альфа найдет в себе силы говорить про это вот так, не оборачивая в обертку красивых слов, не переминаясь со слова на слово, без единой запинки, которая выдала бы его страх, но при этом и так, чтобы это звучало точно из уст малого ребенка, которые не знает о жизни и смерти, который не знает насилия и ножа, который видит в ружье или кинжале лишь забавную блестящую игрушку, а не орудие холодного убийства. Который вовсе не знает, что такое это убийство! Казалось, Робин начинал привыкать к его манере речи, к его внешности, голосу и словам, пока снова… не слышал такие его разговоры. Робин почему-то всегда забывал, что этот по внешности маленький мальчик, что сидел перед ним, на самом-то деле уже почти взрослый, сильный и стойкий, повидал убийство и кровь, повидал беззаконие и познал грязь этого скучного бренного мира — а потому только и шугался этих слов. И, сказать честно, винить в этом Робина сложно: внешность у этого омеги была действительно ангельская. Белые волосы, большие голубые, точно лед, глаза, острые, пронзительные черты лица — если представить крылья за его спиной, то паренек вообще сойдет за настоящего небесного посланника. И пусть телом он был развит и силен, пусть серая, землистая кожа и ломкие волосы делали его похожим на мертвеца, но этими глазами на выкате он так нравился альфе, что второй не мог с собой ничего поделать… Однако отвечать ему все же пришлось. — Вряд ли их казнят — хотя, чего только в голову теперь не взбредет этому треклятому императору… Но, наверное, не казнят. Будут пытать, чтобы узнать, где скрываются остальные и и тихо прихлопнут. Стране не нужна революция. И пусть она гниет в рамках давно отживших себя традиций, пусть… — Но это ведь хорошо, Робин. В том смысле, что… если их собираются убить, значит, боятся. Значит, сомневаются в собственных действиях. Значит, мучаются. И значит, что-нибудь точно изменят. Пойдут на уступки. Ведь, знаешь, так еще говорил Александр: «Цель наша совсем не в том состоит, чтобы устроить революцию и разрушить построенное, но… м-м-м… указать на проблему». Мы… Наша миссия — в том, чтобы сказать: «Люди устали так жить. Дайте им возможность нормально существовать». А что бы было, если бы их просто отпустили? Тогда они бы показали: «Мы не боимся вас. Вы — пешки, щепки, пылинки. Нам разбить вас ничего не стоит. Знайте свое место, ублюдки». А так — хорошо. Они посеяли панику, посеяли слух — и скоро им взорвется народ. — Да как ты можешь так об этом просто говорить! Революция потеряла лучших своих людей! Тэфф, ты чего?.. — Тучи. Нам пора. Пойдем, — Тэффи, поджав ноги в больших сапогах, чуть привстал, чтобы было удобней идти. Казалось бы, Робину оставалось только подчиниться и идти вслед за юношей, но краем глаза он заметил какое-то движение за спиной… Робин попытался схватить Тэффи за руку, да, он честно пытался, однако — жизнь омеги с выстрелом пули оборвалась. А там и альфа, тот, что вскочил, дабы подхватить полумертвое бледное тело, услышал выстрел и почувствовал лезвие, что разрезало его поперек живота. Они упали. Совсем скоро — умрут. И сейчас уже закрываются глаза, дышать трудно, руки и ноги совсем не шевелятся… — Ро…бин. Ты… видел. Их. Лица?.. Ради… этого. И стоит. Сражаться. Два выстрела. Две жизни. Одна судьба. Одна — грядущая революция. Неотвратимая. И беспощадная. *** Он знал, что они так просто не остановятся. Ни на том, что достигли до этих пор, ни на том, чего могли бы достичь, нет, они шли бы и шли напролом, прорубая себе путь сквозь людскую толпу, сквозь традиции, наскучившие до предела, сквозь паутины закона, бессмысленные и беспощадные, стремясь к идеалам своего идеального государства — той вечной утопии, о которой мечтает каждый, но и каждый же — кроме них — понимает, что в реальности она… невозможна. И ладно бы, если бы они стремились к этой фантазии тихо и мирно, а не взрывая и убивая всех и вся, что мешается и маячит на их пути. А они!.. Шесть часов утра — попытка взрыва у левого дворцового крыла, девять часов утра — захват Маниловского завода, двенадцать часов — завод был еле-еле отвоеван армией Императора, час дня — семья графа Леф и сам граф взяты в заложники, два часа дня — начались переговоры через забор графского особняка… И это не предел! Далеко нет. Они добьются своей цели, если дворец ничего не предпримет, да только… что ему такого надо предпринять, чтобы революция была растоптана, а народ при этом не взбаламучен? От брошенного камня всегда идут круги на воде; так и от этой насильственной победы люди только взбунтуются и поднимут за собой то торжество, что революционеры так хотели увидеть. По крайней мере — подавляющее большинство из них. Некоторые… смотрят на проблему и революцию в более рациональном и рассудительном свете. Те немногие, кто согласился сотрудничать с короной, если между правителем и революцией будет достигнут компромисс — план немедленных реформ. Другое дело, что сотрудничать с короной сегодня стало настолько трудно, что и, наверное, почти невозможно. «Эти» поняли это давно, а поэтому сразу обратились к той силе, которая занимала промежуточное положение между Императором и его чиновниками — принцу. Его Высочество был значимой фигурой и мог сделать многое, но — лишь на скорое будущее и то лишь какие-то косвенные перемены. Он бы смог повлиять на отца, да только не так сильно, как этого бы хотел компромисс, а чтобы исполнить все условия этого договора — придется еще долго ждать… Натан встречал этого революционера здесь, на площади Весны, что соединяла собой город и дворец, пусть и дальше нее никуда нельзя забраться и тем более хоть шагу ступить. Его, этого странного пересмешника, звали Александр — почему Альберт ручался за него так, как будто знал всю свою сознательную жизнь. А Натану он казался подозрительным молодцом, ведь никаким пересмешниками нельзя доверять — если обманул кого-то другого, значит, сможет обмануть и тебя. Да и вид его был… несколько не бунтарский, а даже слишком тихий и прилизанный — точно перед омегой стоял маленький чиновник из не менее маленького городишка, а не крупная фигура во всем вечном революционном движении. В общем, он был странный и непонятный малый. Однако делать нечего — раз сказано привести, разве он мог противиться этому приказу? Разве что заговорить этому зубы и попытаться подобраться к его слабому месту, дабы знать, куда бить, если вдруг придется не просто стоять в стороне и слушать. Натан и начал: все-таки в умении чесать языком по поводу и без ему не было равных. Хоть и с незнакомцем это было трудней, чем с другом или родственником, а все равно… — Вот я не понимаю… Поясните, Александр. Почему я должен доверять перебежчику? И почему Его Высочество тоже — должен? Пересекши площадь, они направились к черному входу, скрывая лица капюшонами и руками. В руках у омеги бряцали ключи, то и дело звеневшие от легкого дрожи ладоней или даже нежного дуновения ветра. Этими самыми ключами Натан открыл замок, при этом стараясь не сильно шуметь, и затем первый зашел в кухню — куда и вела одна из тех черных дверей. Дальше их путь лежал через лестницу, пролеты коридоров и многочисленные повороты, в которых Натан уже довольно ловко ориентировался, прежде чем они наконец не настигли кабинета Его Высочества. Вопрос юношу угораздило задать лишь сейчас, за несколько метров до этих злополучных дверей. Так долго он собирался с мыслями и придумывал фразу, которой он мог бы запросто задеть противника. Думал слишком долго и оттого сказал все ни к месту и ни к времени. Но делать нечего — хотя бы задал и теперь страстно желал получить на него ответ. Осталось только вылупиться на него своими глазами-болотами и ждать, когда же дрогнут, наконец, чужие губы и начнут что-то ему говорить. Хах, и кто там про себя говорил, что он любит почесать языком? Так-то любит, это правда, но… начинать разговор — куда сложней, чем его продолжать. — Я не перебежчик, не предатель и не пересмешник, каким бы Вам это ни казалось очевидным фактом. Верно, Вы думаете, что предателю нельзя доверять, хоть он раз уже предал. Это верно, но и я не предатель, отнюдь. Я всего лишь не разделяю популярных мнений и разделяю непопулярные соответственно. Не кажется ли Вам, что это глупо — верить в чудодейственное спасение кровопролития? Революция решит все — так могут позволить себе говорить лишь глупцы и фанатики. И я в это не верю. Она как явление способна лишь разрушать. А рушить легче, чем создавать — а тем более создавать с нуля. Революция нужна лишь как дух, как злосчастный призрак, витающий над головой нерадивого правителя. Цель ее не в том, что разрушить и убить, но в том, чтобы показать — нужно что-то менять. Я в это верю и своих собратьев всегда учил этому, пусть и не все со мной в этом соглашались. — Вы, стало быть, — они остановились с разговором у дверей, — лишь покорно ждете перемен? Похвально, что Вы против крови и бессмысленных смертей. Я и сам, по-честному, никогда не понимал, зачем кого-то нужно убивать — особенно в угоду собственных мечт… мечтаний. Неважно. Вы ведь должны понимать, что в таком случае вам придется их еще долго дожидаться… Что Вы там себе задумали, Александр? — «как ведь по глазам вижу — лукавый лис, все мудрит да хитрит. Неспроста все это, ох неспроста…» — Проницательный Вы, однако, молодой человек. Я удивлен. Но говорить я все же не буду. Не хочу испортить впечатление. Сейчас Вы и сами обо всем догадаетесь, — с этими словами бета толкнул двери и пропустил омегу вперед. — А вот и вы! — воскликнули на другом конце кабинета. — Присаживайтесь, господа. Нам нужно слишком много решить, чтобы сидеть, — и от этих слов Альберт даже невольно похлопал по столу. Видно, в предвкушении. И хотел бы Натан сказать, что «что-то здесь, Алик, не так», а Александр начал раньше него… *** — То есть Вы предлагаете мне… убить собственного отца? Вот он, тот самый подвох, который Натан от него ожидал. В голове у омеги роилось огромное, бессчетное количество предположений, что тот мог сделать или сказать: попытаться договориться о дворцовом перевороте, самостоятельно захватить власть или же выпытать право самостоятельно убить нынешнего монарха, чтобы править самому через посредника голубой крови. Но он совсем не думал, что Александр скажет об этом так прямо! Для него самого было бы невозможно говорить так об убийстве да еще перед тем человеком, чего родственника погубить собираются. Это… не очень правильно да и неразумно, ведь что однажды кому-то сделаешь ты, то и тебе это вернется сполна. Натан думал об этом, стоя за Альбертом, у окна, и пытался уловить реакцию остальных присутствующих на эти слова Александра. Нет, конечно, и принц, и слуги, в это дело посвященные, и чиновники — все ожидали, что эти переговоры могут быть невероятно опасными, а то и вовсе превратиться в спор и борьбу, и даже этого его выпада никак не могли не просчитать. Однако — этот исход казался им наименее возможным из всех имевшихся вариантов развития событий. Ха. Наименее. Поэтому сейчас их лица выражали сущее недоумение, а голос Его Высочества был непривычно звонкий и как будто еле надломленный, как у только-только заболевшего человека. — Если так и предложить вам более нечего, убирайтесь. Наши переговоры не кончатся ничем. — Ну постойте, постойте, Ваше Высочество, — замахал бета руками и сжался, укрываясь от взглядов и рук подчиненных принцу гвардейцев. — Вы все поняли совсем не так, как я пытался до Вас донести! Альберт вздохнул и повел волосами. — Тогда объясните Нам еще раз, будьте любезны. — С великой радостью поясню! Как я уже и говорил, все беды и революционные настроения народа исходят от Вашего батюшки, Его Величества Императора. Значит, именно с ним и в первую очередь нужно что-то решать. Такого властителя лучше как можно скорее сместить с трона, иначе революцию будет не удержать. Поверьте мне, усиление государственного контроля еще никого из них не напугало и точно не напугает. Вы же — взрослый и полноправный наследник и сможете занять его место. Тогда лишь нужно, чтобы Император подписал свое отречение от престола и более не беспокоил никого из нас… — Чтобы затем Вы сами захватили власть? Знаем, плавали — как пить дать попытаетесь править через такого удобного посредника. Если откажется, пригрозите тем, что сами поведете революцию за собой, чтобы получить власть любой ценой. Пойдете, что называется, по головам. И добьетесь своего. Но я… мы. Мы за закон и законную власть, — закончил Натан нескладно, как только бунтовавшие в нем эмоции иссякли. Но главной своей цели он все же добился — раскрыл Александра. Тот отчаянно махал на чужие слова головой, но и с каждым звуков бледнел, а его движения слабели и чахли. Как будто омега говорил чистую правду, а бета уже ничего с этим не мог поделать. — Да как же Вы… — Натаниэль прав. Мы очень надеялись прийти с Вами к компромиссу, но, видно, реформа и революция никогда не найдут точек соприкосновения. Уберите его. Александр поспешно ушел, сопровождаемый солдатами. Значит, договориться им все же не удастся. Значит, мирного решения им не найти. — И… что нам делать теперь? — Не знаю, Натан. Правда, не знаю. И все же этот разговор не остался без своих результатов — в сердца этих двоих закрались сомнения. Прямо накануне свадьбы. Свадьбы, которую они так ждали когда-то и желали перенести теперь.