Апельсины и Васильки

«И что нам делать теперь?» Даже сегодня и даже сейчас, нахлебавшись «волшебного зелья» от местного знахаря и борясь с головной болью от жуткой и долгой бессонной ночи, он думал лишь об одном: что же им делать теперь? Это был тот самый день и тот самый момент, когда ничему не хочется радоваться, когда губы отказываются улыбаться, а глаза мигать долгожданным счастливым светом — в груди лишь стойкое желание упасть на кровать и проваляться в ней до самого вечера, а может, и следующего утра. Сколько дней прошло с их неудавшегося разговора? Три. Три светлых дня и три темных ночи Натан только и мог, что думать и думать, все больше накручивая и без того взвинченные нервы. Может быть, оттого и течка началась раньше — сегодня как раз был последний и самый легкий в последствиях день. Даже и отвар ему особенно не понадобился, так, заглушил сегодня только затем, чтобы не пропал. Эти, как правило, мучительные дни прошли для него во вполне спокойном и унылом забытьи, ведь омега практически не думал о страсти и инстинкте, а лишь о том, что же им делать со всем этим теперь. Часы уходили на анализ их диалога, еще часы — на выдуманные последствия их слов, а затем — день на осознание, что у них нет выбора: пан либо пропал, мирный переворот либо отнюдь не мирная революция. Третьего пути — не было, нет и никогда не появится. А что-то выбрать из этих двоих — сложно. Нельзя, никак нельзя отдаться на растерзание революции, впрочем, так же, как и нельзя убить немощного Императора, дабы сместить его с высшего поста… И ладно бы Натан, Его Величество даже формально ему не был родственником, но что говорить о принце, который жил с ним всю сознательную жизнь и… вроде как даже любил. Кому тяжело выбрать, так это Альберту: совесть и родственные чувства говорили одно, а логика и долг вторили первым другое. Да и… Натан и сам не знал, что выбрать. Не знал и потому надеялся, что третий путь все же найдется. Однако даже без тумана в голове он все не мог найти этого идеального решения. Как будто его попросту не было и искать — бессмысленно… Ха, как будто это могло его остановить! Конечно же, нет, но вот настроение подпортило знатно. Да еще в какое важное утро! Утро, которое бы он предпочел не встречать. Оказалось, волосы у него отросли знатно. Его давно не расчесанные патлы слугам пришлось драть и драть всякими гребнями и расческами, заново, раз за разом, промывать, чтобы они сделались хоть сколько-нибудь чище и, главное, распутаннее, а он сам как-то и не думал о том, чтобы следить за его старым белым ежиком — как будто столь короткие волосы нуждались хоть в каком-нибудь уходе! Но нет — омега и не заметил как-то, что теперь белые волосы стали золотистыми, а к тому же кудрявыми, доходящими аж до середины шеи. Вообще весь день был для него днем открытий: то всяких ненужных проблем, то каких-то удивительных мелочей, то грусти, то вздохов и охов, то нетерпения, то противной скуки ожидания. Так только сегодня утром омега смог наконец увидеть собственный свадебный наряд: рубашка с накрахмаленным и оттого стоячим воротником, на ней жилет, расшитый золотыми нитями и драгоценной пылью камней и светлые, подшитые понизу золоченными нитями панталоны с белыми высокими чулками. Тот традиционный костюм, о котором Натан знал, но уже досадно успел позабыть, еще висел (можно сказать, валялся) в его платяном шкафу. А вот наденет ли он его — вопрос. Все это зависело от того, что же они решат — что им все-таки, ответьте, люди добрые, делать теперь? Пусть уж ответит хоть кто-нибудь вместо них! Авось — и выбор будет так только легче принять. Однако, как бы там что ни было, решить все надо здесь и сейчас — это понимал и Натаниэль, и Альберт, да и все, так или иначе посвященные в их дела. Вот только когда? И придется ли это делать в ущерб настроению и веселью? Наверное; впрочем, не такая уж и это потеря — радоваться и танцевать ему что-то совсем не хотелось. Эх, только бы побыстрее этот день уже прошел!.. — О чем же вы задумались, мой господин? — Деяти, стоявший хоть и сзади, пытавшийся расчесать его кудри (читай: колтуны), тем не менее заметил, как его хозяин отчего-то притих, дыхание его стало поверхностным и редким, точно тот погрузился в некий транс — проще говоря, все своими действиями показывал, как глубоко и надолго он задумался. Натан, к сожалению, не учел наблюдательной природы своего слуги, а посему мог бы только второпях придумать сносную и реалистичную отговорку. Однако врать набегу омега совсем не умел. Что делать? Только говорить правду. И он выдал ее сгоряча, просто, так, как крутились мысли в голове: — Да я думал, что… зря все это. Зачем сейчас, почему не потом? Страна на пороге разрушения и разве что ходит по лезвию ножа, но вместо того, чтобы решать эту проблему, двор по непонятным мне причинам организует свадьбу. Ты понимаешь, настроение поганое, как будто сейчас за окном не лето, а тусклый ноябрь — терпеть не могу всю эту его грязь, опалые листья… Грустно. И совесть мучает: понимает, нутром чует, что еще не время, знает, что пока это все похоже разве что на при во время голода. Какая обстановка в стране, какие жуткие вещи происходят на улицах, но нет, надо ведь было обязательно!.. Тьфу ты, не могу. Я врать и фальшивить умею, но ненавижу. Изображать, как тебе весело, когда тебе грустно, и веселиться, зная, что кому-то в этом мирке сейчас плохо и грустно — не могу и никогда не умел! И… вот не хочу. Отказался бы даже идти, если бы я не подвел своим поведением других. В итоге как собака на сене — и не себе вроде, и не другим. И что я, Деяти, все-таки за человек такой, объясни? Эх… Слуга какое-то время молчал, подбирая в уме слова. Хоть он и говорил что-то нередко с бухты барахты, но советы раздавал дельные и думал на каждым долго, пытаясь как можно точнее подобрать слова и при этом сказать все так, чтобы не задеть собеседника своими наставительными речами. Сейчас же он успел дочесать чужие волосы и расправить на кровати костюм, прежде чем начать говорить: — Возможно, я сужу об этом несколько нетрезво и неверно, но я все же я лично считаю, что император принял такое решение неспроста. Он, думаю, знает и понимает, что революция точит свои ножи на императорский трон, а страдают от этого лишь люди, попавшие под их горячую руку. Они боятся выходить на улицы, они боятся того, что вдруг станется с ними завтра, а так быть не должно. Однако, к счастью, у Его Величества нашелся способ их развеселить, извините за прямоту — Ваша свадьба. Потому она устроена как раз-таки ко времени, самому важному и нужному — люди смогут позволить себе веселиться и радоваться хоть когда-то и где-то. И Вы тоже не должны волноваться и противиться этому. Вы же так ждали этой свадьбы, Натаниэль. Неужели Вы позволите чему-то испортить Ваш день? Гоните волнения из своей головы, оно сейчас неважно вовсе! Покажите всем бедам, что Вас окружили, что Вы не сломлены и готовы бороться с ними улыбкой. Наверное, это лучшее оружие против проблем, какой бы природы они под собой не имели. Будьте сильны ради себя, ради Его Высочества, ради всех, кого Вы любите и цените. И улыбайтесь. Вот как я думаю. Конечно, Ваши порывы не лишены благородства… И в этот момент Натан действительно понял — а зачем волноваться? Наоборот, это лишь покажет его слабость, которую он сам обнажать не любил. Вообще любые слова и силе и бессилии трогали его, точно ожог огня — так же больно и предсказуемо. К таким словам омега прислушивался лучше всего и от них же всегда становилось легче. Как и сейчас. Как и теперь. Да, он откажется от этого волнения и страха, потому что они обнажили бы его слабую червоточину. Да, пусть он чувствует этот страх, но ведь и сила заключается в том, чтобы перешагнуть через себя и свои собственные заморочки. И потому он будет сильным. Уговорит себя порадоваться. Да и почему бы и нет — это его день, который никто и никак не посмеет ему испортить! — Спасибо, Деяти. Ты и правда помог. А теперь давай уже покончим с этим костюмом — я так, боги, устал сидеть!.. *** — Гавин, как же я рад, что ты наконец приехал! — Альберт пожал ему руку, а вслед за тем поцеловал ладонь его беременного мужа, поддержку и опору небезызвестного друга Его Высочества по переписке. Принц был действительно рад их приезду, причем даже больше, чем, пожалуй, хоть месяц назад — новые лица как-то освежили затхлую и паническую обстановку во дворце. Они своим прибытием, казалось, с лихвой заменили ему братьев, которых так не хватало его сердцу — Гавин был похож на Эльдара, только, разве что, был не рыжим, Пьер же своей миниатюрной фигурой в точности повторял силуэт еще молодого, а оттого и звонкого Люция. Словно к Альберту вернулись все те первые месяцы нынешнего года, когда единственным, кто его беспокоил (в хорошем смысле, конечно), был Натан. Точно не было ни того отъезда в Глобулу, ни самоубийственного прыжка из окна башни, ни «предательств» и ссылок в другую страну, точно еще вся семья вместе — и собралась на веселье по случаю свадьбы одного из ее членов. Жаль, что все это лишь «словно» и «как будто», иллюзия и мираж, внушающий надежду, а оттого еще более ужасный и мерзкий, ведь ничего хуже, чем давать ложную надежду тому, кто ее уже потерял. Смотря на этих двоих, Альберт видел своих братьев, с которыми его разлучила судьба, а из-за этого в груди быстрее стучало сердце и больнее сжималось в груди, искажая болью все его внутренности и все полотно души. Он видел — и одновременно понимал, что всего лишь хотел видеть, нежели видел по-настоящему. Знакомо ли вам то самое чувство, когда ты яростно делаешь, видишь, ощущаешь что-то, а вместе с тем понимаешь, что то — всего лишь игра зеркал, всего лишь иллюзия? Если знакомо, то вы непременно знаете, как это больно — когда реальность кардинально отличается от мечты. Нет ничего больнее, чем эта ложная самостоятельно созданная надежда — и осознание всей ее никчемности. — И сам рад, — Гавин, который, как и всегда улыбался, невольно вывел своими словами принца из ступора, и тот, не медля ни секунды, провел своих гостей внутрь дворца, в гостевую комнату, специально для них освобожденную. Думается, Его Высочество мог позволить себе потерять немного драгоценного времени и проводить своей друзей лично, чем доверять это очередному слуге. Само торжество — где-то через два-три часа (он особенно за временем не следил), а наряд уже надет, волосы обрезаны и завязаны, все обязанности и поручения давно исполнены. В груди осталось лишь прохладное чувство выполненного долга — а почему бы и не позволить себе в таком случае побездельничать? — А я-то как рад! — вздохнул Пьер, супруг Гавина, пытаясь отчаянно сдержать гримасу усталости, никак не покидавшую его лицо. Впрочем, немудрено — беременный живот доставлял ему проблем со спиной и ходьбой, а к тому же не давал нормально двигаться: казалось, даже от малейшего усилия на омегу накатывала ни с чем не сравнимая усталость. — Эта поездка, право, так меня утомила… — Так если ж устал, голубушка, может, отдохнешь? — И пропустить официальную церемонию? Ну уж нет! Вытерплю как-нибудь. — Эх… Ваше Высочество, ну поясни, что это за человек такой? Сам же на свое здоровье плюет, а потом и меня винит во всех своих бедах и болезнях! Вот как это называется? — Альберту было прямо отрадно на них смотреть: Гавин шутил ерничал, а Пьер смеялся в ответ таким чистым и искренним смехом, что невольно хотелось засмеяться с ним в ответ. И с одной стороны, они все больше и больше напоминали Альберту братьев, его братьев, но с другой, краем сознания он успел ухватиться за мысль: «А у нас тоже будет так?» И тут же подумал себе в ответ: «Конечно, будет, если даже есть и сейчас. Лишь бы… наше положение не давало нам столько несвобод…» — Будет Вам, у Пьера хватит времени отдохнуть. Так что не ругайся, друг мой, сердцу больно оттого, что супруги, пусть и любящие, но ссорятся друг с другом. Пойдемте. Он повел их через сплетения коридоров, пока сам вдруг вновь не вспомнил о ложных надеждах, о братьях и том, что эта свадьба, как и все, превратится в жалкое и никому, по сути, ненужное чудо — на один день, даже, можно говорить, на один маленький час. Он знал все: зачем свадьба именно сейчас (и по нужной причине, и по прихоти отца), каково ее значение для империи — и потому понимал, что, в сущности, торжество только для его и для Натана, праздник для влюбленных сердец, как бы романтично и сопливо это ни звучало, превратился в политический инструмент. В противную ложную надежду на то, что революция замедлит свой ход и рассыплется так же быстро, как она успела возникнуть. Ложная. Чистота — в грязь, истина — в ложь, воздух — в рыхлую землю, свадьба для них двоих — в последнее оружие против переворота. А это… до нелепости грустно. Как же так — он так ждал этого торжества, как, знаете, чего-то особенного, воздушного, одухотворенного, и в то же время земного, как соединения духа и плоти любви. А что получил? По сути, лишь грустную действительность с ее типичными проблемами и нерешенными бедами. Даже в день свадьбы — думы лишь об одном, как бы удержать страну на плаву. А ведь… хочется, да и нужно иногда… не думать. Она затем для того и устроена — чтобы хотя бы на один день люди забыли о том, что их так тревожило вчера и будет тревожить завтра. А как же молодожены? А о них, наверное, и забыли… — Ваше Высочество, а ты вырос. — В каком таком смысле, Гавин? Расти я перестал еще с семнадцати лет, друг мой. Шутки шутками, конечно… — Да не о том я, друже, не о том! Прямо не точно вырос… Возмужал. Взрослее мыслишь и говоришь. Твой Натан так на тебя небось повлиял. Уж я то знаю — любовь со всеми и всякими творит чудеса! Не отговаривайся, нет, нет, и не смей, я от слов своих не откажусь. Но ты мне лучше другое скажи — чего ты грустный такой? Зрелость, она ж не от расстройства и уныния твоего зависит. Говори — что не так? — Альберт поспешно открыл перед гостями дверь в гостевую комнату, велел пройти, а сам остался стоять у стены. — Не думаю, что тебе будет так интересно это узнать. Да и грусть — дело преходящее. Может быть, я волнуюсь вот так, а время пройдет, и улыбка на лице засияет и ничего, — Его Высочество встал около дверей, облокотившись на косяк стены, и спрятал руки за спину, пытаясь нашарить скрытыми от чужих глаз руками ручку и как можно скорее покинуть помещение: воспоминания и сомнения начали разъедать с новой силой, что хоть падай или плачь. Да разве мог он показать это своему закадычному другу, такое пренебрежительное, пусть и по понятных причинам, отношение? Конечно же, нет; так что уйти нужно, отговариваясь и смеясь, но хоть как-то да как только быстрей. А не давали. — И все же, Ваше Высочество, — встрял Пьер, полулежа на мягком диванчике, — разве есть на свете люди, которые грустят в день своей долгожданной свадьбы? Только, наверное, те, кто женится или замуж выходит не по любви. А Вы отчего, раз все вышло по обоюдному любовному согласию? Мне непонятно; а поэтому прошу пояснить. Хотя, нет, нет, я догадаюсь сам. Вы ведь недавно потеряли брата, я прав? Извините за прямоту, но неужели только от этого Вы так грустите? Жизнь и смерть — это вещи преходящие, волноваться по ним — пустая трата Вашего драгоценного времени, Ваше Высочество, поэтому… — Ах, если бы только об этом, господин Пьер. Нет, мне все еще грустно от этого; наверное, с этой пустотой я больше никогда не расстанусь. Но главная проблема все же в ином. Мне не нравится то, как это свадьба превратилась в пустой фарс, нужный для реальности только затем, чтобы хоть как-то попытаться сохранить страну. Это не плохо, о нет, ни в коем случае, однако и не тогда, когда главное ее назначение, что называется, остается в арьергарде. — Да разве кто-то умаляет ее значение? Побойся бога, Ваше Высочество, как бы ты отчаянно в него не верил. Первый и единственный, кто думает эту треклятую чепуху, лишь ты сам! Правда-правда, не хлопай на меня своими глазищами. Вполне понимаю, — Гавин поднялся с кресла и положил руку принцу на плечо, заглядывая прямо в его ярко-синие, как море, глаза, — твои страхи, но ты лишь за зря накрутил себя, думая о том. Какие бы проблемы тебе сейчас не выдались, как бы не хватало времени и сил их решить, не лишайся веры в чудо, друже. Не веришь, вот и думаешь всякий вздор, когда счастье прям колышется у тебя под носом! Иди и приведи себя в порядок. — Есть, сир, — шутливо, не без улыбки отдал Альберт честь. И попрощавшись, вышел. Хотел бы сказать «спасибо», да не успел — как-то окрыленный новой надеждой и искрами чуда… он полетел. И только на краю сознания еще леденели противные мысли о том, что же все-таки ждет их завтра... *** Ветер, что несся быстрыми потоками из-за угла, развевал его длинные иссиня-черные волосы, забранные в подобие хвоста, и чужую белую, блестевшую в слабом, точно утреннем свете солнца фату, раздувая ее как огромный воздушный шар. Темные багровые шторы скрывали их двоих в ярких, шитых золотом и серебром нарядах от посторонних глаз. Три мраморные стены, плотно задернутая занавесь — все скрывало их от внешнего мира. Только витражный потолок, отливавший где розовым, где желтым, где синим, а где фиолетовым, их не столько скрывал, сколько наоборот показывал свету — голубому чистому небу с белым солнцем на его облаках. Теперь ими могли любоваться и желать удачи разве что перелетные птицы, снующие туда-сюда, как пустынные кочевники, или голуби-пройдохи, что не преминут украсть у тебя кусочек белого или черного хлеба, или даже воробушки, вороны, синицы — да какие угодно пернатые, что только способны перьями по ветру рисовать. А что же до людей, так им пока не положено: остается только толпиться в зале, увитом цветами и складками газа, или толкать друг друга на площади, лишь бы пробиться как можно ближе к балкону, откуда их поприветствуют молодожены. А ожидание — оно всегда мучительно, как бы ни было длинно или коротко, больно колит в сердце и как будто ковыряется в нем, отдаваясь тупыми неприятными иглами. Двое тоже ждали, переминаясь с ноги на ногу, краснели и силились, чтобы не ухватиться за грудь: ожидание, проклятое и беспощадное, все никак не оставит в покое ни разум, ни душу и даже ни сердце. Говорить отчего-то не говорили. И вроде было о чем, да язык, что ли, не поворачивался, губы застыли, не раскрывались, а может, не шли слова — только и стояли, мучаясь от витавшего в воздухе вопроса. — Алик? Натан глядел лишь украдкой, бросал короткие, но частые взгляды и то и дело отмечал про себя, во что, как и почему Альберт одет. Его костюм почти что не отличался от повседневного простого наряда: сорочка, жилет, сюртук, шейный платок и неизменные брюки. Разве что — все красовалось новенькой белизной, исшитой и подчеркнутой серебром: его блестящие нити составляли узоры на лацканах сюртука, его пуговицы блестели на на жилете и манжетах рубашки. Натан невольно отметил, что серебро Альберту шло: оттеняло как-то по-новому его глаза, синие как море, волосы, черные и прямые, молочную бледную кожу и его природное сходство с полуночной луной, такой же загадочной и доброй. Омега подумал, что во всем этом даже есть какой-то сакральный смысл, впрочем, стертый временем и людьми. Ему казалось, что его одежда неспроста шита золотом, как и наряд принца — серебром, как будто так задумалось изначально, что один из них будет Солнцем, а другой — Луной, один будет у всех на виду, а другой останется внутри дворца, первый будет говорить и убеждать, а второй руководить всем, как невидимая рука. Жаль только, что в их случае роли распределились несколько по-другому, более… однородно и равно. Наверное, традиция подразумевала, что альфа или бета — это империя, а омега — ее лицо. Однако… их случай был для этого слишком особенный. — Да? — Альберт как бы невзначай придвинулся и сжал ладонь омеги в своей. Как будто чувствовал, что Натан дальше ему скажет: — Ты знаешь, что нам делать теперь? — Нет, — альфа виновато посмотрел на него, грустно улыбнулся и покачал головой, — не знаю. Впрочем, казалось, он сделал это фальшиво — что-то альфа все-таки знал. — А я знаю, — продолжил омега, смотря в пустоту. Сказал точно так, как какой-то ребенок: просто, без тени сарказма или укора. — И что? — Альберт, — Натан повернулся к нему и заглянул в глаза, — ты же и сам знаешь ответ на свой вопрос. Просто боишься сказать об этом и мне, и себе самому. Ну да ладно, постой, я скажу. Что нам делать теперь? Для начала — насладиться тем днем, которого мы так долго ждали. Сегодня неважно, что будет потом. Сегодня важно, что будет сейчас. Понимаешь? Иногда в будущем есть такие вещи… на которые лучше не загадывать. Вот так и сейчас. Лучше синица в руках, чем журавль в небе, как говорят. Мысли о будущем, они только делают хуже, какими бы радостными или печальными они ни были. Вот так вот… Эй! Альберт отпустил его руку и тут же положил свою на плечо, прижал как можно ближе к себе и засмеялся. Чисто, радостно, как будто солнце попало ему на уста. Натан быстро подхватил этот смех, и скоро они стояли и хохотали уже вдвоем. Два влюбленных идиота —а что с них взять? Пусть себе смеются, пока есть такая возможность. Пусть наслаждаются последним радостным и смешливым деньком. Пусть — пока реальность их не столкнула в омут отчаяния и непроглядной печали. Пусть. Два влюбленных идиота — что с них взять? *** Буквально несколько минут назад они только обменялись брачными кольцами с врезанной в них золотой каплей янтаря, а уже входили на подмостки балкона, чтобы поприветствовать так ждавший их свадьбы, а точнее, последующего торжества, народ. Еще за деревянными крепко сжатыми дверьми они слышали нескончаемые крики на самый разный манер: высокие, низкие, громкие и слишком громкие, пьяные и трезвые, похабные и любовные, сливавшиеся в один густой поток разговоров и слов. Что и кто именно говорил, конечно, было не разобрать — одни слова перекрывали другие, большие фразы заглатывали меньшие, а чье-то пьяное пение заглушало и вовсе все вокруг. Все, что осталось, и все, что можно было услышать — какофония голосов, звуков, шуршаний, криков и шепотов, плача и смеха, природы и человека. И… это по-особенному волшебно. Подумать только — столько людей встало на площади в ожидании одного-единственного поцелуя! Да и кого с кем: сироты, пусть и вовсе не безродной, и принца, наследника, великого человека! И, тем не менее, все случилось именно так: люди ждали неравного поцелуя, но в то же время того, что был равнее других. Сколько сейчас совершается браков по договору, по выкупу, этакой торговой сделкой? А этот — все-таки по любви. Пусть разница в возрасте, пусть в положении и в состоянии, но все-таки из взаимного чувства — а значит, все-таки равный, если уж не равнее других. Гвардия открыли перед ними тяжелые двери и пустили на открытый балкон. Ветер, солнце, голоса — они врезались в этих двоих, даже не предупредив и не извинившись. Летнее солнечное тепло затопило белый балкон, на чугунной решетке его скакали яркие желтые блики, ветер ворвался в волосы и растормошил такие аккуратные и зализанные прически (и, пожалуй, сделал живей), а голоса, раздававшие повсюду, как-то их разбудили, вытряхнули и скучного счастливого сна, погружая в пусть ненадолго, но счастливую реальность. На мгновение они даже притихли, чтобы хором вскричать: «Совет да любовь!» — и испугать этим никак не ожидавшего Натана. Парень как-то растерялся и невольно опустил глаза в пол. Только чужая рука в его ладони и чужой голос, шептавший: «Все хорошо», — как-то быстро позволил ему успокоиться. А клич толпы все нарастал. Громкий, бьющий набатом по ушам, он им совсем не оставил выбора. Приблизившись вплотную к чугунной решетке, они помахали людям рукой, и некоторые даже ответили тем же, но кричать не перестал никто. — Эй, Алик. Знаешь, это самые сложные слова в моей жизни, — шепнул Натан принцу на ухо. — Я люблю тебя. — Я тоже, — ответил тот улыбнувшись. Глянул на Натана, мигнул и, получив немое согласие, притронулся губами к чужим, все таким же тонким и обветренным. Прямо как в первый раз.