Апельсины и Васильки

— Ну и что, и что он? — вокруг него копошились солдаты, как будто мошки, восхищенно хлопая ресницами и стараясь как будто бы дотянуться до его лица, точно до солнца — с таким же выражением невозможности, но горького желания в жестах. Они набросились на него взбудораженным вихрем, как это свойственно для горячих юнцов. Ну, да и это было их право — надеяться на то, что план оказался успешен. Надеяться на невозможное. Их замутненные радостью и амбициями сознания точно не понимали, что все дороги упираются в моря, стихию, которую преодолеть невозможно. Хотя, что же скрывать, он и сам думал о том, думал, какие безграничные возможности перед ним открылись, думал о троне, золоте, о чем угодно, но никак не желал понимать, что море не так-то просто переплыть. И только сейчас — понял. Его окунули в ушат с этой морской, противной, щиплющей водой, заставили продрать в ней глаза и ужаснуть силе того моря, которое ему предстояло преодолеть. — Что до Его Высочества… Он обещал подумать. Казалось, передал все в слово в слово, точно так, как сказал принц, но насколько же разной была реакция на них солдат — и его самого. Они тотчас, как дети, обрадовались, кто начал отшучиваться, кто поддакивать и смеяться, кто-то положительно осмелел и дотронулся его скрытого кофтой плеча (хотя и тут же одернул руку от смущения) — а так или иначе, вся эта компания пустилась в хмельное и азартное буйство. Омега же остался стоять в окружении своих соратников, ничего решительно не понимая. Что до него и других трех заговорщиков, то они не спешили радоваться этим размытым и мутным словам; более того, Его Высочество сказал их отмахнувшись, скорее из желания побыстрее от этих четверых отделаться и остаться наедине со своими мыслями, тоном таким, который ничего не подтверждает, а наоборот, склонен вводить людей в заблуждение. «Господа, я обещаю Вам подумать над этим предложением. А теперь ступайте и выспитесь хорошенько; Вам это точно не повредит. Прощайте. Алкид, проводи этих господ в гостевые комнаты!..» — все в этой фразе так и кричало о его усталости, неготовности к разговору, желанию как можно скорее от них избавиться, прогнать их прочь и вообще больше на эту тему не заговаривать. Даже глаза — и те говорили: «Идите вон! Слышать и видеть Вас не могу!» Эмилю было известно, как ясный день, что эта тема для принца болезненна и нелегка, но одного омега все-таки не учел — Его Высочество сильнее, выше по положению и авторитету, да и… это не тот человек, которым было бы просто манипулировать. К тому же дело осложнялось тем, что находился он во дворце нелегально и тайно, самого Императора, конечно, не известив. Да и разве мог он, ведь о нем, о его родственной крови и мелкой, но хоть какой-то принадлежности к Народу Янтарной звезды не знал никто. Его происхождение выяснилось только лишь с десяток лет назад, вскоре после смерти папеньки, когда он был еще зеленым подростком. о его положении и происхождении во дворце давно знали — сначала помогало отцу деньгами, потом его самого отправили в элитный пансион, а после совершеннолетия удачно и быстро выдали замуж, чтобы даже не подумал никому о себе разболтать. Бедняжка оказался сослан к восточным границам, где и находились владения герцога Л’Адори, и не имел возможности выбраться оттуда. До недавнего времени. Конечно же, муж ни за что бы не дал ему самостоятельно отправиться в столицу, об этом не могло идти речи, но… его смерть все разрешила. Ближайших родственников у Эмиля не было и не стало, а потому в наследство он получил не только завидную сумму, но и самостоятельность передвижений. Впрочем, для Императора Ричарда он не должен был существовать где-либо, кроме поместья на окраине; вот и проходилось передвигаться и встречаться тайно, по ночам. К счастью, хоть об этом Его Высочество не волновался, потому как и родственника в омеге не знал. Хотя какую эта скрытность играет роль, если он вынужден ныкаться по углам и ничего в итоге не получить? Не уж, так не пойдет. «Если с Его Высочеством договориться не удалось, значит, придется действовать так. Хотя… Есть еще один способ. раз уж мне не удалось охмурить альфу, то почему бы не попробовать… с омегой?» ***

Кошмары имеют особое свойство сбываться.

Лето медленно, но по своему обыкновению подходило к концу. Днями становилось все холодней, небо все раньше и раньше серело, с него вечно не сходили густые белые облака, только солнце иногда-иногда проскакивало далеким лучиком сквозь эту плотную пелену, активнее и чаще лились дожди, а совсем уж недавно крестьяне взялись за сбор урожая, пировали на Лунасад с черничными пирогами: молодежь веселилась, омеги плели венки, беты играли, а альфы подпевали и с еще детским смущением принимали от омежек цветы — впрочем, довольно тяжелый и все еще жаркий. Летний зной все постепенно сменялся прохладой: то ветер дунет в лицо, омоет его как будто родниковой водой, то ночью выйдешь, а воздух — холодный, колкий, легкие с ним как будто сжимаются. Да и летние сочные краски растворялись в оранжево-пастельных тонах осени: зрели ягоды — красные, рыжие, блестящие, сочные — кусты же с ними одевались в золото и уже начинали редеть. Казалось, еще недолго — и можно будет кутаться в шарфы или какие-нибудь аляповатые одеяла. А скоро и осень наступит, земля промерзнет и омертвеет, трава уйдет, истопчется, скроется, сольется, деревья обсыплются и уснут, а там уж и Белтайн не за горами, ох как ночью духи-то разгуляются! Казалось, вот оно, наступает времени буквально на пятки. Однако… Натан предчувствовал что-то. Что-то, что не смог бы в точности описать. Это началось еще вчера. На душе предчувствие какое-то кричало, болело, вырывалось, билось о ребра — как обычно делает непослушное сердце в точно такие моменты, когда больше всего не хочется показывать свои страхи, секреты и чувства. Скреблось предчувствие еще пока тихо, но уже старательно привлекая к себе внимание. А во время кошмаров, в буйной и бескрайней ночной темноте, как будто вырывалось наружу, бушевало, как морские волны, что бьются о скалы, торжествовало, словно плясало на чей-то ненавистной могиле, смеялось, прыгало, игралось, дразнилось, как заскучавшая по человеку собака, но при этом как-то злобно, с тусклым презрением в жестах и словах. О, а голос его, голос! Точно тихая ругань. Кричащий шепот. Раздраженный, но как будто боящийся кого-то разбудить или, тем более, потревожить. Точно внутренний голос, иногда застававший Натана в одиночестве: в приюте, в спальне, у морских волн или даже ночью по дороге к ванной комнате. Трудно передать словами, насколько же это противно и мерзко слушать — точно режут ножом по ушам, да при том так часто и так напористо, что, порой, внутреннего человека трудно остановить. Может, это предчувствие и было тем самым, внутренним голосом, просыпавшимся вдруг, ни с того ни с сего? Или действительно хотело о чем-то предупредить?.. Сегодня, в особенно знойное и потому странное утро, Натан нашел ответ на свой вопрос. Неожиданно, а может быть, для кого-то и ожидаемо, омега встретил в коридоре Его Величество, которого, само собой, предпочитал разве что избегать. Однако сегодня… все пошло наперекосяк. То ли утром ему шарахнуло в голову, то ли от недосыпа сердце сделалось буйное, а голова не хотела включаться, но Натан специально остановился перед ним, приклонил лоб, а затем умудрился с вызовом взглянуть в его глаза. Ребенок, все еще истинный ребенок!.. Как же так можно — быть логичным, последовательным и понимающем в науке, но совсем несмышленым в обыкновенных человеческих отношениях? Знал же, что нарывается на перепалку, из которой не выйдет победителем. А все равно смотрел, все равно задевал, игрался. Мозг, впрочем, еще находящийся в спячке, считал, что омеге пора бы бежать; сердце, единственному влиянию которого Натан был в те секунды подвержен, заставляло смотреть и скандировало про себя: «Отомсти. За все! Отомсти!» Ох уж эта месть! Да донесешь ли до пылкого сердечка, что месть — это блюдо, которое подают холодным?.. Впрочем, оно и неважно, прошлого все равно уже не изменишь. Важно — какой ответ получил Натан на собственный вопрос. Получил тут же, от того же противного голоса, ниоткуда появившегося в мыслях: «Идиот и к тому же с дырявой головой!» И сначала было Натан плюнул на него, но потом вдруг вспомнил: «И правда, дырявая голова…» Вспомнил про одно интересное обещание, данное ему Императором перед свадьбой. Которое тот и неделю не трогал, как бы забыл. Юноша и сам уже успел позабыть… — …нарушать мои приказы — ха, — непозволительная для омеги роскошь… И все эти сумасшедшие речи, похабные, хамские, лишенные всякой логической мысли — как он только мог позабыть? И это противное оскорбление — как же, да как?.. Не было ничего проще, чем просто скрываться и ждать, жаться, протискиваться и уходить. А альфа всего лишь испытывал его на прочность — это было видно всем, даже омеге. Натан подобного испытания натерпелся вдоволь — почему же тогда он вновь полез на рожон? Что он хотел доказать, а главное, кому? Кажется, он и сам не знал ответа на этот вопрос… — Юноша, ты ведь не забыл наш прошлый разговор? За все проступки когда-нибудь приходит расплата, — хотя сегодня Император говорил как-то тихо, заунывно, как будто и не держал на Натана зла, не называл его распутным и грязным, не принижал и не грубил. Или так на него подействовал зной? — Думаю, ты и сам это знаешь, раз решился явиться с повинной. Однако, если судить по твоим очам, ты не думаешь о наказании, как о чем-то серьезном, верно? Ну-ну, поспешу тебя разуверить, юноша… Не скалься, как дворовая собака, и иди за мной. И тут-то Натан и понял всю плачевность своего положения. Ноги тут же захотели понести его обратно, в комнаты, а руки — запереть его там на три замка и стулом подпереть для надежности. Сердце, полное когда-то бравадой, сжалось от страха и тоже захотело пуститься в — позорное или не очень — бегство. Только одна голова заставляла его идти, нетвердо ступая на землю, и бранясь последними словами о том, как никудышно и глупо он повел себя. Да теперь уж делать нечего, разве что ответить за свой поступок и потому идти вперед сопротивляющимися ножками, махать не менее сопротивляющимися ручками и дрожать от биения сопротивляющегося сердца. За поступки нужно уметь отвечать — что же ты тогда за человек такой, раз не можешь толком своих ошибок признать? Что было дальше, Натан помнил смутно: в глазах застыла пелена страха, из-за которой он только и мог разглядеть, что Императора, вяло шедшего впереди. Они петляли коридорами, шагали за одни двери, запирали другие, ходили там, где нога Натана раньше, казалось, и не ступала (а может, там нога только его Величества и была — кто знает?). Помнил, что везде были окна и постоянно преклонявшиеся придворные, а это как-то, ну, самую чуточку, успокаивало, ведь это значило, что ни в какие подвалы они спускаться вроде как не собирались, просто добирались до одной комнаты кругами, точно Его Величество хотел свести Натана этим с ума. На уме у омеги крутилось только одно — те самые пытки директора. Казалось, он к ним уже должен был привыкнуть, но не привык. К боли — не привыкают. На каждую экзекуцию омега шел, как на казнь. И сейчас — как будто ему собрались отрубить голову, не иначе. Спустя время дорога кончилась, они оказались в какой-то незнакомой комнате, необставленной, пыльной и, верно, нежилой. Впрочем, точно Натан не запомнил: на секунду ему показалось, что за дверью мелькнули какие-то глаза. Однако что ярко врезалось ему в память — то, как просто его отпустили. Протиснули руку под рубашкой — на долю секунды — а потом одумались и сказали идти. Сказали впервые за долгое время твердо и ровно, но при этом как-то… сочувственно, что ли? Может, из-за того, что Его Величество нащупал шрам?.. Нет. На позвоночнике у Натана не было шрамов. ***

С точки зрения общественного порицания, нет ничего предосудительного в том, что старший муж как-либо подавляет младшего. Ведь старший сильнее, ответственнее, крупнее и выше, он занимает более ответственный пост, обеспечивает семью, его уважают, на него равняются, его бояться — ему позволено иногда срываться на других, да и то «люди не бывают без недостатков». Однако под «другими» обычно понимается почему-то младший муж — даже не брат и не друг. Да и кто вообще для общества младший? Слабенький, милый, робкий и тихий, непременно умеющий с каждым найти состыковку и общий язык, тонкий, но стойкий, как ветвь знаменитого бамбука из Глобулы, он охраняет семью, занимается детьми, и пусть его уважают по-своему, но скорее насмехаются, чем бояться — идеальная игрушка для битья или товар покупки-продажи! Так думает это общественное сознание. И точно так закрывает глаза и закон. В Империи не существует ни одного — мало-мальски ни одного! — нормативного акта, который бы решал такую важную и повсеместно распространенную проблему, как насилие в семьях. Более того, часто младшие мужья попросту боятся озвучить свои мысли и опасения вслух — общественное сознание не поймет и непременно осудит. «Бьет — значит любит», «Ничего, мальчик, стерпится-слюбится», «Кого люблю, того и бью, учу любя…» — и подобными россказнями непременно придавит с ученым видом знатока. Увы, молодому человеку, который запутался в жизни, муже да и себе самом, хочется услышать слова поддержки и ощутить защиту, а не быть битым еще и необдуманными словами. Да чего это я — пожалуй, людям довольно трудно понять то, чего они не понимают или вовсе считают нормальным. Все это так называемое «общественное сознание» состоит или из людей привилегированных сословий, богатых, не испытавших на себе даже морального насилия, или бедняков, отчаянно цепляющихся за традиции и дикости прошлого. Одни — неженки, которые рассуждают о том, чего им не знать, другие — глупые люди, настолько загнанные жизнью и ее чернотой, что достойны разве что жалости. Стоит ли вообще его слушать, это общество, если оно толком не понимает, о чем говорит? Умные, образованные, трезвомыслящие люди — только за прогрессивные инициативы. Государство не может этого не понимать, но ему выгодно оставлять людей в этом смешном неведении… Глупые люди — лучший народ, потому что не о чем не спрашивается, все принимает за чистую монету и верит правителю, как собственному отцу. Что же, получается, государству дороже абстрактное «общественное сознание», которое поддерживает любую инициативу правительства, но никак не реальные, но страдающие от пассивных позиций властей люди. Такова наша с Вами реальность. Однако нет в мире ничего, что не поддавалось бы изменению. Я верю, что в ближайшее время семейное законодательство будет усовершенствовано. А за этим последует и общественное развитие. Об этом слишком часто просят и говорят, вовсю обсуждают в кафе, на улицах и собственных комнатах, об этом разговаривают на массовых выступлениях и печатают статьи. Не может так быть, чтобы в мире ничего с этим не поменялось. Против того свидетельствует сама история — она не знает примеров государств, которые бы никогда не менялись. Порой мир меняется слишком стремительно — а на месте никогда не стоит. Томас Зиверс, из журнала «Колокол» от **21 года.

Бета раздосадованно бросил книгу на пол — журнал упал с характерным бумажным хлопком, разрезанные страницы разлетелись по плитке мрамора, как будто от ветра. Как же его иногда донимали подобные диванные критики. Вся их речь преисполнена желчью и сарказмом, а души — черной злобой на родное отечество, а вся эта чернота была Его Величеству в высшей степени противна. И до боли знакома. Он сам ненавидел эту статейку столько же, сколько любил. Автор не просто знал то, о чем писал; нет, он знал слишком много, избыточно, детально, так, что от этого тянет бросится к окну — он слишком понимал предмет, о котором говорил. И сколько Ливер не уважал таких вот либеральных детишек, которые не сторонятся ярости и всячески пытаются сами себя обмануть, но в этот раз не мог с ними не согласиться. Слишком знакомо, обидно знакомо, знакомо до боли — а лучше бы оставалось где-то там, на периферии сознания, и никогда не проявлялось наяву. Он невольно притронулся к животу и сглотнул, почувствовав укол боли и подступившей к горлу рвоте. Там, под сорочкой, корсетом и жилетом, на обнаженной и нетронутой коже, образовалось черное с рваными краями пятно; от него шли струйки подступивших к коже красноватых капилляров, расплывались от него сеткой и исчезли, лишь подходя к груди, к счастью, до сих пор чистой и нетронутой. А таких гематом на теле бета находил много: руки, ноги, спина, живот, шея, ребра, колени — все было в них, черных, сиреневых, синих и желтых (в зависимости от силы удара и срока, прошедшего от него). Хотя живое местечко на коже все-таки да осталось… Все удары — от одних и тех же рук, кулаков, крепких пальцев, ладоней. От одного и того же альфы, что не контролировал себя в порывах бешенства, но всегда приползал извиняться на коленях, расцеловывал и клялся, что перестанет. И бета верил ему. Каждый раз, когда в злости думал, что не поддастся и не простит. Потом прощал на автомате, просто потому, что раньше прощал — и не видел в этом ничего зазорного. А ведь когда-то он порывался протестовать, говорил, что никогда не позволит так обращаться с собой, потому что слишком хорошо знал, что такое насилие. Когда же он успел превратиться в беззащитную жертву? Хотелось плакать. Схватить голову руками и зарыдать, как ребенок, впервые в жизни ощутивший обиду — на родителя, на себя, на весь мир. Однако бета решил поспать — слезы и жалость всегда проходят после крепкого сна. Жалеть себя мужчина был не намерен, потому как считал это дело злым и неоправданным. Должен же он хоть в чем-то оставаться принципиален? Нет уж, когда он будет умирать, то, пожалуйста, он откажется от всего — будет делать то, что говорит ему душа, но сейчас он еще слишком живой для того, чтобы думать чем-то иным, кроме трезвой головы. В конце концов, тогда ему останутся минуты жизни, а не ее годы, пусть и неумолимо сокращавшие свой срок. Тогда будет все равно всем и вся, а в первую очередь ему самому — слабый или сильный, маленький или большой, значительный или не очень, принципиальный или развратный, громкий или тихий, хороший или плохой. Ничего не останется, кроме яркого желания жить и мельтешащей смерти где-то там, в дверях на углу. А сейчас — у него была семья, ответственность, образ, чьи-то ожидания, которым он должен был соответствовать. И он не будет плакать. Сердце никогда его голову не сломит! И с такими мыслями Его Величество положил голову на белоснежную подушку, надеясь на быстрый и порядочный сон. В солнце блеснуло что-то, вдруг появившееся на его щеке. Как снежинка, ледяной кристалл или… слеза. *** Тронную залу наконец оставили посетители и прошенцы. На занавеси, мраморный пол, тяжелые рельефные колонны и пустой, блестящий золотом воздух опустилась тягучая тишина. Ее пелену, непроглядный белесый туман разрывало лишь дыхание единственного оставшегося в зале человека — с пунцовым от гнева лицом, тяжело вздымающимися бычьими ноздрями, одеждами, мантиями и раздраженным волнением — Его Величества. Корона покосилась на его крупной седовласой голове, рукава сорочки сбились в громоздящиеся складки, сюртук поднялся и смялся у груди, волосы, доходящие ему до плеч, выбились и скомкались в тугие взбалмошные узлы, и даже в глазах его до сих пор плясали недобрые огоньки. На морщинистой его ладони сбились кольца — наверное, от удара по твердому деревянному подлокотнику, — и лишь одно, совсем не тугое, упало от тряски на пол. Оно прошелестело по нему золотом и отзвонило камешком яшмы, прежде чем остановиться у подножья императорского трона. Надо ли говорить, что кольцо, а точнее, его пропажу, Император заметил лишь, наверное, через полчаса, когда все признаки волнения и безумства сошли с его рябых и впалых щек, большого носа, шеи, с до сих пор напряженными связками, и взбитой одежды. Злость ушла с размышлением и свежим дыханием, а голова наполнялась мыслями, далекими от его прежнего и всем известного безумия. Его Величество и сам не мог понять странности своего поведения, зачем он так шевелился, рычал и злился, когда для этого не было видимых причин. Не мог понять всех разговоров и слов, мыслей и безумств. Особенно сейчас, когда мысли его наконец прояснились. Как же так!.. Все валилось из рук, хотя он отчаянно пытался это удержать. Как это все произошло?.. И он вспомнил: — Бедный Люций, бедный Люций… Он наклонился через твердый и тяжелый подлокотник, чтобы поднять упавшее с большого пальца кольцо. Звякнувшая от пола яшма покрылась мелкой сетью трещин, но выдержала такой нелегкий удар о каменный пол — как Император заметил дальнейшем, — а потому удерживала вокруг золотой оправы кусочки морской зелени, не давая ей разлететься снопом тысячи искр. Его Величество внимательно оглядел чудом выжившее кольцо, золоченные ножки под камнем, помятый от удара корпус и сам камешек яшмы — слишком дорогое для него воспоминание. Он помнил это, как будто это случилось только вчера — как ему, еще молодчику, отроку, краснеющему от каждого вздоха и флирта прекрасного пола, премьер императорского театра, стройный, с большими глазами и добрым умом, стоя, как будто от смущения и стыда, вполоборота к нему и опустив глаза, вручил коробочку, обитую бархатом, а в ней — красовалось на солнце кольцо. Принц спросил его: «К чему? Вы, верно, столько потратились. Никак нельзя?..» Артист этому смущению вдруг оскорбился: «Как же я не мог сделать Вам подарок на совершеннолетие, хотя… Нет, не хотите — не принимайте, идите вы со своим тщеславием куда уж дальше!» Что в итоге? Этот премьер оказался его мужем, а кольцо — постоянным спутником. Ах, что он бы делал без него — ни одного дня Император не проводил без него и потому всегда ощущал присутствие мужа, как будто бы за спиной. Хорошо, что с кольцом все-таки почти ничего не случилось. — Нет… Яшменный камень, хотя и остался еле-еле цел, почему-то стал как-то тусклее, как будто потух. — Нет. Отец стерег его против яшмы, потому что она предсказывает смерть. — Нет. «Яшма мутнеет на теле хозяина, если ему предсказана скорая смерть». — Нет! Вид перед глазами его померк, как будто зелень помутнела в камне. Нет. Нет… Совсем не хотел умирать. *** Последняя неделя прошла в суматохе. Впрочем, суматоха эта была совершенно иного рода: слуги не бегали по дворцу в особой спешке, но, сверх того, их движения приобрели некоторую медлительность, им раньше не свойственную, придворные были и вовсе как будто сонные мухи, скучные, безвылазно сидевшие в своих комнатах и размышлявшие о чем-то, Его Высочества тоже упорно не вылезали из кабинетов и библиотек, Император был по-особенному молчалив, ровно как и его муж — нет, суматоха эта не выражалась в движениях, но в мыслях, ипохондрических настроениях и словах; воздух сам, казалось бы, прозрачный и простой, был наполнен этой спешкой, ровно ни с чем, в сущности, не связанной. За внешним спокойствием дворца и людей, что его населяли, виднелось, что внутри каждого поселилось особенное беспокойство, ощущавшее на уровне подсознательного восприятия, интуиции, решившейся тихонько приоткрыть дверь в реальное человеческое сознание., а все произошло, как ни странно, все просто, до смешного нелепо и легко. Правильно говорят, что стены имеют уши, но ведь они еще имеют и память: событие, мгновенно произошедшее и отразившееся от стен, осталось внутри, услышанное и сохраненное в памяти камня, но вместе с тем начало расходиться по иным стенам дворца, добираясь до окон и даже крыши; пусть оно и не было услышано людьми, его отрывки, оставшиеся в стенах, проникали под корку сознания, чтобы скоро выплыть в виде предчувствия, интуиции, настроения или признания. Атмосферу, воздух, царивший во дворце и над прилежащим садом, делали именно эти вроде коварные, но в сущности нейтральные и бесполезные стены, а уж люди быстро это ухватывали и размышляли… Вся последняя неделя прошла в этой спешке, в этом немом паническом ступоре. Воздух играл, говоря: «А Вы, должно быть, и совсем не думали о том, ну да что ж… Я вам расскажу…» — дневники оказывались исписаны листами размышлений и дум о новом, о будущем, о настоящем и прошлом, мысли были озвучены любимым уже в постели, после тяжелого трудового дня и в преддверии легкой ночи, но такие разговоры приводили разве что к большим думам и недосыпу, а большинство все-таки носило в себе и, лишь оставаясь наедине с собой, они говорили как будто со всеми, но как будто и сами с собой. Слуги же старались не думать. Им было это не сложно — сложная работа легко отвлекается вот лишнего и попросту не слишком уж нужного, однако… ах, почему-то это оказалось труднее, чем они думали первоначально. Мысли лезли в головы против воли, кружились, летали, мусолили, донимали и мучили, как бы ласкаясь, а потом впиваясь клыками, которые от мозга и не оторвешь… Ни тяжелые мешки на надорванную спину, ни бег по лестнице туда-сюда, от которого ноги к концу дня отказывались идти, ни накаленная кухня, ни работа в саду — ничего, что раньше казалось хоть сколько-нибудь тяжелым занятием, не помогало избавиться от мыслей, словно они и правда вцепились и не хотели отпускать. А что до Народа янтарной звезды — они и сами были бы рады отказаться о мыслей, но не думать тоже не хотели и не могли; что и говорить, а именно они эти мысли, противной плесенью расползшиеся по дворцу, и породили — незадачливой фразой, лишним словом, ненамеренным звуком, а все-таки… сами поразили себя подобной чумой. Они постоянно находились в мыслях и поиске. Каждого из четверых беспокоило разное, но так же маниакально-одинаково, так же удушающе и мучительно, так же эти думы вгрызлись в глотку, что уже и не убежишь, не откажешься, словно они были одним целым, ничем друг от друга вовсе не отличались. Каждый из них слишком хорошо знал, что будет дальше. Слишком хорошо знал прошлое и будущее, но оттого и как во сне понимал настоящее. Оно плыло перед ними пеленой безумия, белой, незначительной и неприятной, как бы закрывавшей от них обзор. Хотелось увидеть за этой пеленой хоть что-то — оттого и думали, чтобы деть ее куда-нибудь, чтобы отодвинуть и заглянуть. Один думал о безумии, другой — об отце, третий вспоминал прошлое, казалось, когда-то оставленное позади, а последний — о себе, то и дело отвлекаясь на знакомое сердце, привычно и тепло бившее в груди. Казалось, этим мыслям не было конца. Однако любой порочный круг когда-нибудь разрывается. И этот — порвался. Одним прекрасным утром, в последний теплый летний день в том году. Рассвет. Тихое сиреневое небо играло на окнах…