Апельсины и Васильки

Спасение от любого кошмара он находил в книгах. Дрожь, страх, разочарование, волнение сердца, бьющее в затылке и костях — все это могло надолго и сильно его захватить, и лишь книги, милые и добрые книги, всегда горячо им любимые, могли как-то успокоить его, погладить невидимыми руками по спине и окутаться спокойным теплом, запахом солнечной пыли, горячего молока с медом и растертого с корицей лимона. Однако сегодня даже они, милые-милые книги, не смогли отвлечь его от волнительных мыслей, не смогли унять предательскую дрожь, не смогли побороть страх, не смогли очистить сознание, осветлить разум, даже на секунду не могли убрать помутнение, не смогли молнией, короткой, стремительной, пронзить ум — они оказались бесполезны, как будто потеряли всю свою былую силу. Раньше, помнится, после ставших обычными побоев, он приходил в приютскую библиотеку, огромную, высокую, занимавшую собой треть первого этажа, садился в угол, брал любую попавшуюся книгу и читал — до посинения пальцев, до рези в глазах, до того, как его начинало водить и клонить в сон. Тогда и волнение его успокаивалось, и боль утихала под наспех наложенными бинтами, колени, спина, ребра переставали ныть, а жжение на месте ран не чувствовалось — все это, смешанное с первобытным страхом, оставалось в прошлом и он брел спать, чтобы проснуться на утро с адской болью в теле, но закалившимся стержнем духа. Пусть к этой боли невозможно было привыкнуть, — люди не привыкают к аду, в котором живут, — но всегда его последствия улетучивались быстро и вскоре уже забывались. Натан через несколько дней уже смутно вспоминал, какие и где шрамы он получил, что в очередной раз вообще сделал его мучитель, что у него ныло, что тянуло, что стреляло, нет, он все забывал. Однако… сегодня все было не так. Перед глазами скользили сцены боли, криков и пыток. Он вспоминал, как пол во мгновение ока заливался красным от его крови, как у него отключалась голова и он безвольно падал в на плитку, специально подставляя свое тело плетям, а его — так же специально — не били, ждали, гладили по волосам и пальцами вытирали грязные слезы, только затем, когда мальчишка млел от ласки и привставал, вновь вместо нежных рук и поцелуев на коже оказывалась плеть и слова: «Ты должен получить свое наказание». Он помнил, что эти наказания никогда не длились больше десяти-пятнадцати минут, но ему, ребенку, они казались вечностью — плеть то падала на плечи, то спину, то грудь, то задевала пятки и растерзала их в кровь, так, что на следующий день он не мог толком передвигаться по приюту. Он вспоминал каждую мелочь, каждый спокойный закат, что разливался в окнах и блестел на каплях крови, каждый болезненный взгляд зеленых глаз, — точно он сожалел, что оказался вынужден добивать омегу, — каждую птицу, щебетавшую за окном, каждый свой вздох, всхлип, хрип, каждый крик, иногда наполненный борьбой, а иногда — поразительной покорностью. А особенно помнил одно — как директор опасался ударить по пояснице. Он бормотал что-то, точно пытался по ней попасть, и делал удары аккуратней, специально стараясь все-таки ее не тронуть. Натан так и не понял, что было такого особенного в этом месте, но это и неважно — главное, что хоть что-то осталось на теле нетронуто. Сцены скользили перед глазами застывшими картинками, как будто специально, чтобы он смог рассмотреть каждую деталь. И он рассматривал. Хоть и пытался сосредоточиться на книгах, но текст быстро расплывался и сменялся вспышками воспоминаний, от которых он бросался в какой дальний угол и сжимался в комок, закрывал глаза, потряхивал головой, а детали все равно не уходили, все равно, проклятые, мучили, все равно резали, будто ножом. И все — от одного неловкого прикосновения. И пусть омега умом понимал, что Его Величество не наткнулся на шрам, а значит, и отпустил его не поэтому, а значит, думал о чем-то своем, но проклятое сердце, как и всегда, все приняло на свой счет. Снова. Как будто совсем не училось на ошибках. И почему именно так, почему сейчас? Хах, а может быть, дело лишь в том, что никто не раньше не смел коснуться его болезненной спины? Даже Альберт — и тот старался (по возможности) не трогать его шрамов, он опасался этих прикосновений, то и дело одергивал руку, наверное, от страха, что впервые видит это тело… таким. Он не говорил об этом омеге, наоборот, попытался как-то оправдаться, но Натан его слишком хорошо понимал. Все от страха за него, беднягу, потерпевшего такие унижения и такую боль. Без разрешения он бы не смог. А Натан разрешения и не давал, сам знал, чем это могло окончиться. И вот — кончилось. Кончилось так, что он был готов волосы драть на голове, растерзать кожу на груди, выбить из головы дурь, а из челюсти — зубы. Поэтому он тотчас отправился в библиотеку, заранее зная, что до поздней ночи оттуда не высунет нос — к счастью, со своими обязанностями он закончил еще в первой половине дня. Однако, как читатель успел заметить, чтение ему не помогло. Даже на секунду, крохотное мгновение его сознание не очистилось и не спаслось, нет, оно находилось все в том же безумном состоянии. Не сказать, что с ним и раньше подобного не было, ведь порой парня могли отделать особенно сильно. И с этим он тоже научился бороться — кто бы мог подумать, что его литераторский путь начинался именно с этого… Поэтому и сейчас омега усилием воли поднялся с пола, укрытого ковром и разваленными книгами, кое-как поднял их и положил стопкой на столик, чтобы слуги потом их рассортировали, а сам плюхнулся локтями на конторку, стоявшую у окна, в углу, с чернильницей и бумагой — чиновникам здесь часто приходилось писать. Так почему бы и ему не позаимствовать лист и немного краски? Вот и Натан быстро принял решение — начать писать, чтобы хоть как-то избавиться от наступившего на тело и душу ступора. Слова полились из-под пера тут же, их не приходилось вымаливать, клянчить, доставать, они текли буйной рекой, так что и рука еле-еле успевала их записать. Мысли скакали как бешеные, проклятые, безумные: то пропадали, то вновь появлялись, пролетали столь быстро, что порой их невозможно было даже понять — были они или не были — а то оказывались капризными и объемными, почему их невозможно было толком записать. Натан писал все, что думал, чувствовал, видел и слышал, каждое свое воспоминание, каждую картинку — все выливалось за ним на бумагу, и все на ней же и исчезало. Вытряхнутые слова куда-то во вне переставали иметь в сознании особенную маниакальную ценность, эмоции уходили, наконец найдя тот сосуд, куда они могли вылиться. Истинное моральное удовлетворение — которое он, к слову, давно не испытывал. Литераторство свое он несколько месяцев назад забросил: он остыл к нему, видел только ребячество и блажь, да и вовсе потерял интерес. Чем служила ему литература? Да, способом снять напряжение, а только потом работой и серьезным трудом. Бумага помогала обдумать, что-то принять или отвергнуть и вылить куда-то все накопившее в душе. Однако позже, когда омега привык кое-как ко дворцу, его отношения с Альбертом вполне наладились, а Натан наконец принял себя и свои чувства, ему больше было не нужно в чем-то оправдываться или что-то скрывать. Вспомнить о том, как все было раньше, оказалось не только болезненно, но и трудно — когда человек отвыкает от чего-то, то потом к этому так сложно вернуться. Впрочем, сейчас Натан находился в том состоянии духа, когда ему было важно хоть куда-нибудь слить чувства, заполнившие его до краев, а потому и к старому способу отдыха оказалось вернуться не так уж и трудно. Трудно было одно — писать, когда рука обмякла от усталости и отказывалась двигаться. А мысли-то еще не закончились, пожалуй, Натан только-только начал разогреваться! Хотя, если быть честным, омеге стало лучше — темнота рассеялась. Поэтому он решил с чувством почти что выполненного долга руке отдохнуть, чтобы затем продолжить экзекуцию. Она же добровольно обвисла и возрадовалась, что хозяин дал ей хоть чуточку отдышаться. — Это чувство… Поверить не могу, что я забыл об этом… — О чем? Натан тут же обернулся на голос, раздавшийся за спиной. — Вы кто? Перед ним стоял омега, старше его и, кажется, дворянин, которого, впрочем, он никогда раньше во дворце не видел. — Правильно говорить: «Кто вы?» Да и, впрочем, это неважно. Хотя… Раз уж просите, я представлюсь. Эмиль Л’Адори, герцог и кузен Его Величества, — он легко поклонился, подобрав подол плотной дорожной юбки. — Да Вы же!.. — Правильно, Ваше Высочество, правильно. Заговорщик. Натан и сам потом не понимал, что с ним вдруг произошло. В глазах потемнело так резко, словно свет солнца погас фонарем, руки отнялись почему-то, да и все тело вдогонку к ним — он перестал чувствовать и понимать. Точно во сне, он тут же упал в пропасть — черную, глубокую, страшную — а вместо него телом завладело что-то еще, кто-то еще. В воздухе взлетели кулаки, руки и полы юбок, все вокруг зашевелилось, точно взвешенная пыль, потревоженная чьей-то неловкой рукой. Нет, не может этого быть… Хотя кого он обманывал! Натан всегда был таким — чуть что лезущим в драку. Раньше это было жизненно необходимо: невозможно выжить в приюте, не умею ответить ни за себя, ни за более слабых товарищей, невозможно было не стать объектом травли местных детишек, невозможно было как-то по-другому проявить слезы и злость, которые отчаянно рвались из горла криком и соленой жидкостью из носа и глаз. Раньше, но не сейчас. С какой бы целью она не случилась, с каким бы мотивом, эмоций и посылом, драка — это не то, что стоит начинать и чему стоит способствовать. Однако остановиться он уж не мог — глаза все еще в дымке, руки все еще летали сами собой, задевая собеседника то по лицу, то по горлу и по груди, а омега, тот, второй, ныл, стонал и кричал, всячески отбиваясь и ища помощи от, впрочем, пустующей библиотеки. Натан, как зверь, бил его, бил и бил, все сильнее и все точнее, как будто с чувством силы и превосходства он становился лучше и куда более правым, чем раньше. «Ты!.. Это все ты сделал с ним!.. Если ты думаешь, что трон я так просто тебе прощу… Не на того напал!» Скоро в ход пошли ноги. Стена, книги — омежик оказался загнан в угол между ними. Все, что оставалось — только отчаянно прикрывать лицо от этих твердых и грязных ботинок, только сжиматься, трусливо и брошенно, и только желать, чтобы это все поскорее кончилось. Л’Адори не ожидал. Видно по глазам, отчаянно бегавшим по библиотеке в поисках укрытия. Да и как от омеги можно было подобного ожидать? Даже… такого. Такого, который смотрел на чужого глазами безумца и буквально, казалось, хотел убить. Такого, что в своем безумстве не щадил никого — а особо того, кто слабей. Л’Адори был слабей. Щепка по сравнению с Натаном, веточка, которую даже ветру так просто и совсем не туго сломать. Пока этот Натан, к счастью, ничего ему не сломал. Разве что синяков наставил по всему телу, губу и бровь разбил в кровь, а потом и заставил вывернуть лодыжку, чтобы упасть в угол и оттуда больше не встать. Мышцы болели, нога ныла, ровно как и губа, оплывшая налившимся кровавым синяком, но все было еще ничего. Пока. Теперь же ему оставалось только… помирать? Но Натан вдруг остановился. Кто-то — хотя он знал, кто это был — схватил его за плечо и сжал буквально до хруста, заставляя очнуться и прекратить. — Убирайся. Омега поднялся не без помощи милой стены и — как из пожара — сбежал. Не обращая внимания на больную ногу, как будто та и вовсе не ныла, как проклятая собака, заблудившаяся у забора. Сбежал так быстро, точно пуля, а потому Л’Адори и не видел, кто был этот, спаситель, но ему было, в общем-то, все равно. Лишь бы только сбежать из этого ада. *** Солнце. Для конца лета оно слишком ярко светило. Даже не имевшее возможности блестеть на зашторенных окнах, оно каким-то образом проникало в комнату, взвинчивало пыль в воздухе и усиленно стреляло в людские глаза. Казалось, от него нельзя было скрыться: оно будто бы просвечилова сквозь ладони, которыми солдатня и офицеры прикрывали свои защуренные лица. При этом оно как будто и не грело — в комнате было прохладно, пожалуй, совсем не по-летнему. Может, не будь они в полном обмундировании, словно накануне войны, то жались бы от прохладного-ледяного воздуха или, хотя бы, покрылись невольными мурашками по рукам. Однако сейчас они замечали только солнце, только затхлый воздух и пыль, а потому еще на уровне подсознания чувствовали жару, почти привычную летную жару. Мурашки были лишь от волнения, прокатившегося по телу и никак не уходившего в течение дня. Герцог пробрался во дворец еще утром. Они знали об этом прекрасно, потому что провожали его, но и не вернулся он даже к обеду — откуда не могли случиться волнения? Генерал и вовсе ходил по комнате, заламывал за спину руки, хотя, наверное, потому больше, что боялся за судьбу переворота, нежели за жизнь своего дворянина. Впрочем, даже не то чтобы своего. Он не был воином, не был солдатом, только лишь идейным вдохновителем этого театрального действа — генерал никак не хотел отдавать ему главную роль в этом треклятом спектакле, как, впрочем, и другим людям из верхушки готовой коалиции. А ведь все они где-то были, отстаивая собственное детище на границе тыла и фронта, пока «армия» отсиживалась и млела… Тьфу! Дверь громко отлетела к стене. В комнату тут же ввалился свежий воздух, взвинтивший застывший солнечный свет и пыль, и хрупкая шелестящая окровавленной одеждой фигура. Герцог собственной персоной. За ним — так нелюбимый всеми Пальнбери и один из братьев де Лоф, что поддерживали омегу под руки, не давая тому упасть и повредить и так растянутую до острой боли лодыжку. Тот же на ногах еле стоял — омега от натуги весь трясся, по лицу тихой струйкой ползла кровь — и, пожалуй, только жгучая ярость, плескавшаяся в глазах, таки давала ему сил держать. Он дышал, широко раздувая ноздри, и сжал кулаки так, будто был готов отделать каждого солдата, находящегося в этой комнате. Альфа и бета, стоявшие рядом, выглядели скорее обеспокоено, нежели так же яростно. Хотя причина это понятна — их безупречный план рушился прямо на глазах, один из заговорщиком серьезно ранен, корона знает о перевороте, а единственный способ хоть как-то спасти свой замысел — идти сегодняшней ночью на верную смерть. Их армия не была готова к перевороту, ровно как и всякий реквизит, алиби, документы, договоренности — ничего. Однако до тех пор у них оставалась возможность напасть хоть через месяц — и сделать это нападение неожиданным. Теперь же — возможность напасть есть только этой ночью и никогда больше. То есть… меньше восьми часов до предполагаемого переворота. А разве у них есть иной выход?.. — Ваше Превосходительство, Вы… — аккуратно начали солдаты и попытались того усадить на диван, но, очевидно, зря: — Это он, это все он! Не прощу, убью, четвертую! — в чужих руках омега извивался, словно змея: безумно хотелось ему расквитаться, а не сидеть тут да не нежить кости в тепле: — Да как он смел, этот грубиян, этот крестьянин, этот невежа!.. — Тихо-тихо, Эмиль, Вам нельзя так кричать. Он избил Вас до полусмерти, сломал, ко всему прочему, несколько ребер, поэтому будьте спокойны и лягте. — Да как я могу лечь, Пальнбери, пока этот мерзавец жив! И пока мой любимый кузен сидит на троне, доставшемся ему не по совести! Де Лоф надавил тому на плечо. Омега насупился и грозно вздохнул, но все-таки замолчал. — Министр верно излагает положение дел. Переворот сможет быть осуществлен без Вас, поэтому оставайтесь покойны и лежите. Уверен, оставшиеся с Вами солдаты не дадут Вам заскучать. А мы же, — он переглянулся с Пальнбери, — все устроим. И за каждую каплю крови Вашей отомстим. Омега хмыкнул — то ли от смеха, то от боли — и сел на кушетку (не без помощи норовивших облапать его солдатских рук). — Да будет так, — и взмахнул рукой, точно с призывом: — Империя будет повержена! — Империя будет повержена! *** — Зачем? Натан, зачем? «Много почему. Потому что каждый день я живу с мыслей, что вот-вот могу умереть. Потому что меня достали провокаторы, жадные до власти. Потому что я помню, каким жалким я видел тебя еще несколько ночей назад. Потому что я знаю, зачем он пришел и отчего не испугался прийти. Потому что я ненавижу их каждой клеточкой своего тела. А тебя я все-таки… и, кажется, что люблю». Так Натан думал ему ответить. Однако в мыслях-то все легко, а вот в реальности и не очень. Ум никак не мог прийти в порядок, мысли метались, кружились и бегали из сторону в сторону, не давая толком сосредоточиться. Да и страх никуда не делся. Страх проявившегося безумства, страх самого себя за то, что с ними сделалось. За то, что с ним стало буквально в секунду. Правильно когда-то говорили мудрецы: «Самым прекрасным и самым ужасным в мире существом одновременно может быть только человек». И Натан до поры до времени никого не бил, не глумился, защищал и не собирался давать волю своему зверю. Но лопнул — как мыльный пузырь. Эмоций внутри стало так много, а их силы надавили так сильно, что… он не выдержал, а просто взорвался. Сам, конечно, того не желая. Или желая? Ведь он бы не сделал этого, если бы сильно-сильно, пусть и где-то в подкорке, не хотел. Значит, желал. Значит, буйствовал не потому, что так получилось, а потому, что захотел этого. Захотел почувствовать чужую кровь на собственных руках. Захотел защитить Альберта такой вот негуманной и никому не нужной ценой. Ха, омега же сам когда-то говорил, что ни одна благородная цель не оправдает грязных средств по ее достижению! И он до сих пор так считал. Только с собой… прогадал. И хотел бы он рассказать все это, объясниться, унизиться, причинить себе эту боль самобичевания и жалости, но голос почему-то застыл, горло сжало в спазме, мысли ускользали в подсознание — он совсем не мог говорить. Только смотрел стеклянными глазами в пол, чувствуя острый посыл сбежать или слиться со стеной, но, тем не менее, чувствовать на себе каждой клеточкой тела этот осуждающий взгляд, от которого даже кожа болела. Омега хотел почувствовать боль. Слишком сильную, слишком кровавую и слишком ужасную. Наказание. Боги, то самое наказание, от воспоминаний о котором он только недавно пытался избавиться! Сейчас оно казалось заслуженным. Сейчас его совесть нуждалась в боли, чтобы упиться ей и заснуть, хотя бы ненадолго, чуть-чуть. Его тело нуждалось в острых кнутах, чтобы эта жуткая боль пробегала по телу и выбила из него, как из ковра, всю пыль и всю дурь. — Я… не знаю. Плечо сжали еще сильней. Натан даже не дрогнул и не попытался вырваться. Не сейчас. Не тогда, когда он заслужил этого. — Не знаешь? Ты же умный, почему ты прикидываешься дураком? Потому что боишься? Или еще почему? — Потому что… не хочу твоего сожаления. Тебе же противно, — Натан аккуратно повернул голову, чтобы и руку не сломать, и хоть краешком глаза глянуть на принца, чтобы увидеть в его лице мысли и настоящие чувства. А периферия взгляда слишком размыта, чтобы хоть что-то там углядеть. — И мне. Не знаю, что это было. Я просто… Наверное, захотел ему отомстить. Если ты думал, что я всегда был невинным барашком, храбро защищающим слабых, то ты ошибался. Наверное, Альберту было невыносимо смотреть в его запятнанные глаза. Иначе бы и не обнял. Да еще крепко так, что вот-вот раздавит, как грецкий орех. — Ты должен научиться по-другому выпускать своего зверя из клетки. Натан потерялся. Он ждал, что его тут же накажут. Да что там — он чувствовал это каждой клеточкой тела, а особенно там, на спине, где вжались чужие костяшки с той болью, с которой люди держат в себе злость или же ярость. Боги, да еще же секунда, да еще одно неловкое слово — и Альберт сорвался бы, точно-точно, Натан не то что был уверен, но точно знал. Принц и раньше был вспыльчив, а человеку ой как нелегко изменить собственную природу!.. Ровно как и Натан — только-только ему показалось, что все наладилось, и… не наладилось. Всегда в такие моменты полной уверенности и вылезают внутренние демоны, которых еще предстоит убить. Может стань он чуть старше, лет эдак на пять, на семь, может, хоть тогда он вздохнет и скажет: «Я, наконец, победил». Или в этом смысл жизни человека и есть: бороться с тьмой внутри, чтобы умереть лишь тогда, когда она наконец уходит их сердца? Так или иначе, он заслуживал и потому ждал наказания. Хотелось ударить альфу в грудь и потребовать, чтобы тот хоть по губам, а все-таки съехал! Дабы боль хоть как-то притупила то, что творилось у омеги внутри. А этот — все стоял и стоял, точно и не думая о том, чтобы ударить. Однако Натан-то знал, что тот думает, хочет, желает, но держится. — Накажи. Ударь, обзови, хоть что. Я же знаю, что ты этого хочешь. Давай! А его только почему-то прижали к груди еще крепче. — Не собираюсь и не хочу. А хочу — кое-что рассказать. Я ведь думал, что ты и сам все уже знаешь. Ты кажешься таким умным и знающим, даже, осмелюсь сказать, таким и являешься. Но, кажется, только в науках. Совсем забыл, что ты еще мальчишка. Хотя, чего таить, я и сам недавно таким был. Омега почувствовал себя таким маленьким рядом с ним. С тем, кого он вот-вот перегонит в росте. А все еще — мелким, будто песчинка у края скалы. Незначительным таким, словно одинокая волна в море. И только хотелось ему возразить, мол, Натан уже совсем не мальчишка, как только поял, что не прав. Что он все еще молод, пожалуй, слишком молод для мира, с которым столкнулся. Да и это спокойствие в голосе точно усыпило его и заставило понадеяться, что все это правда. — Как сейчас помню: зима, начало февраля и не слишком желательная женитьба. да, ты не поверишь, я и сам тогда особенно не хотел искать истинного, но отец, как всегда, настоял. Казалось, все решил за меня, все такого самостоятельного и независимого, что даже смешно. Помнится, я разворошил всю спальню, поломал полки с книгами, вернул вещи и постельное белье, был даже готов дорваться до штор — к счастью, Алиас остановил. Тогда-то я и подумал: что-то надо менять. Знаешь, и удалось не сразу. Сам, наверное, представляешь почему, — принц хохотнул, потеребив омегу по волосам. Еще бы, Натан помнил тот март — тяжелое и строптивое время. — Однако вскоре наше общение наладилось, и мой зверь как-то сам по себе нашел выход. Чем больше наваливалось, тем больше это помогало держаться. Только в последнее время я что-то перестал этим заниматься и… ты же сам, что это все вылилось. А ты сегодня только больше мне о том напомнил, — и сделав паузу, он добавил: — Как думаешь, может ты тоже взял слишком большой перерыв в письме? — Снова хочешь читать бульварные повести и рассказы? — Натан кое-как поднял голову от груди и усмешкой взглянул на мужа. — Могу тебе это устроить. Тот ответил той же усмешкой: — Был бы рад. — И то есть ты хочешь сказать… я прощен? — Ты вроде бы мне ничего и не делал. А Л’Адори тебе вряд ли это простит и вполне будет прав. Он, конечно, изменщик, но подобного, пожалуй, не заслужил. — Знаю. Но во всем же есть плюсы! Ты же понимаешь, что могло статься с их нападением. Какую бы цену нам пришлось заплатить. А зато сейчас — хоть так! — я знаю, когда же они нападут. Ну, как знаю… В ближайшую ночь это случится. Так что нам стоит поскорее предупредить гвардию. Да и появился у меня своего рода план… Альберт усмехнулся. Хотя Натану почему-то казалось, что за этой усмешкой таился страх. И предчувствие чего-то ужасного. Чего-то… необратимого. — Поведаешь по дороге?