Мне бы в небо

Шерлок жил в доме Джона уже вторую неделю. За это время он понял несколько вещей: забота бывает ненавязчивой и даже приятной, самому заботиться о ком-то не так уж обременительно и, что самое пугающее, плотские желания вовсе не остались в далеком подростковом возрасте, как полагал Холмс. Последнее обстоятельство заставляло его проводить как можно больше времени в мастерской, чтобы не смущать себя и Джона непонятным поведением бунтующего тела. Получалось не очень хорошо, потому что по первому же звонку телефона он бросал все и мчался в дом. Правда, чаще всего выяснялось, что Ватсону ничего не нужно, и он просто решил, что Шерлоку пора сделать перерыв и перекусить. Инженер шипел и ругался, но при следующем звонке все также откладывал работу и снова шел проверить, что случилось. Такое непривычное для Холмса послушание появилось после одного случая, который впервые заставил его понять, что значит заботиться о ком-то и как это нездорово — ощущать угрызения совести.

***

В то время пока Шерлок работал над креслом, Ватсон оставался в доме без возможности передвигаться. На предложение брать с собой в мастерскую телефон или рацию Холмс только фыркнул и поинтересовался, не планирует ли капитан внезапно принять обет молчания. А спустя два дня Шерлока, получившего полный карт-бланш на модернизацию коляски, поглотила очередная идея, и он с головой ушел в работу, по привычке отрешившись от остального мира. Когда последний болт был вкручен, и инженер удовлетворенно отошел от стола, за окном была глубокая ночь. — Ох, нет… Запчасти разлетелись в сторону от стремительного прыжка, которым Шерлок преодолел расстояние до выхода из гаража. Распахнутая изо всех сил входная дверь звонко ударилась о стену и отскочила обратно, чуть не ударив Холмса по лбу. — Джон! В кресле, где Ватсон проводил время без коляски, лежали недочитанная книга и плед, а самого капитана не было видно. Лихорадочно оглядев пустую гостиную, Шерлок прислушался и бросился в ванную на тихий шум воды. От увиденного к горлу подступила удушающая волна: разбросанные по полу пузырьки, сорванное с крепления полотенце, кровавый след на стене — по ней изо всех сил ударили кулаком. Джон сидел, привалившись к холодному кафелю душевой — в одежде, насквозь мокрый и продрогший. Холодная вода барабанила по голове и плечам, затекая за воротник рубашки, штаны ниже колен сбились в мокрый комок, кожа посинела, а губы дрожали и были искусаны до мяса. — Джон! Ты меня слышишь? — Шерлок выключил воду и принялся тормошить капитана, чтобы тот открыл глаза. — Посмотри на меня, Джон! Веки дрогнули и тяжело приподнялись, являя мутный и бессознательный взгляд. Джон чуть приподнялся, словно хотел что-то сказать, но не смог и тяжело осел обратно, откидывая голову на стену. Подрагивающими пальцами Шерлок вытащил его из душевой и стащил мокрую одежду, бросая ее прямо на пол — все равно кругом вода. Через пять минут Джон был раздет, завернут в большое махровое полотенце и осторожно перенесен в спальню, где Холмс принялся энергично растирать окоченевшее от холода тело. По мере того, как кожа теряла синюшный цвет, к капитану возвращалась и осознанность: он завозился, попытался скинуть чужие руки, но потерпел поражение. Шерлок плотно завернул его в одеяло, чтобы сохранить тепло, и метнулся в кухню, устроив настоящий погром в поисках чая. Когда он вернулся в комнату с дымящейся кружкой в руках, с порога его встретил тяжелый предгрозовой взгляд, и Холмс сглотнул, внезапно ощутив себя очень маленьким и беззащитным перед лицом бури. Впрочем, он быстро загнал это чувство под замок, тряхнул головой и твердым шагом направился к кровати. — Я сделал чай. Вот, — кружка ткнулась в ладони капитана, сомкнутые на груди в защитном жесте. Тот не спешил ее принимать, разглядывая Шерлока странно-оценивающим взглядом. Так будто… будто пытался решить, представляет ли Холмс для него опасность и не лучше ли его пристрелить прямо сейчас или можно сначала вступить в переговоры. Шерлок решил, что в этот раз ему стоит начать первым, пока перспектива быстрого избавления от назойливого соседа не показалась Ватсону более привлекательной. — Думаю, твоя идея с телефоном была не плоха. Джон промолчал. — Я уберу тот бардак, который… В смысле, наведу порядок в ванной комнате. Джон по-прежнему не отвечал, лишь чуть склонил голову к плечу и прищурился. — Мне… следовало серьезнее отнестись к опасению, которое ты высказал до начала работы. Впредь я буду более внимательным. Джон… Джон тяжело вздохнул и обхватил чашку ладонями, греясь о горячие стенки. — Ты дурак, Шерлок. И то, что ты гений, не отменяет того факта, что ты идиот. Видит Бог, мне следовало бы после такого выгнать тебя взашей, — Шерлок онемел и выпрямился так, будто кол проглотил, — Но где-то в глубине души я подозревал, что этим все кончится. Надеялся, что обойдется, но… — Это больше не повторится! — торопливо выпалил инженер, заглядывая в глаза Джона и стараясь отследить его реакцию. — Не повторится это, будет что-нибудь другое. Ты слишком увлекающаяся натура, Шерлок, и это не упрек, — Джон слабо улыбнулся и коснулся руки инженера, — ты такой, какой есть, и это здорово. Просто нужно придумать, как быть дальше. До тех пор пока ты не закончишь с коляской, нужно, чтобы кто-то еще был рядом, на случай, когда ты снова потеряешься в работе. — Нет! — Шерлок вскочил, негодующе сверкая глазами. — Я же сказал, такого больше не повторится. Тебе не нужен кто-то еще! Я способен удержать в голове две и больше задач одновременно, в конце-концов. И я буду брать с собой телефон, ты сможешь звонить. Я сразу же отвечу. Тебе не надо никого искать. Джон? — смешинки в уголках глаз Ватсона сбивают с толку. Он опять сказал что-то не так, что-то смешное? Хотя, пусть лучше Джон смеется над ним, чем злится. Но капитан не был человеком, способным насмехаться над кем-то, скорее он тот, кто с удовольствием посмеется вместе с ним. — Хорошо, — мягко ответил Ватсон, — я не буду никого искать. Но ты будешь брать с собой телефон… — Я же уже сказал об этом! — … И ты будешь отдыхать. Никому не станет лучше, если ты загнешься в этом гараже от недостатка еды и сна. — Я… — Шерлок набрал воздух в грудь, чтобы высказать все, что он думает по этому поводу. Мыслимое ли дело, ставить условия ему — ему! — консультирующему инженеру, взрослому человеку. Даже Майкрофт… Хотя, Майкрофт — это отдельный разговор. И все равно, даже мистер Британское правительство создает иллюзию выбора, выдвигая ультиматум только в крайнем случае. Но потом Шерлок взглянул в сумрачные глаза, где тяжелыми тучами клубилось беспокойство, и подавился невысказанными словами. Джон, который пострадал из-за невнимательности Шерлока, беспокоился о том, что тот слишком много работает и может навредить себе. Вместо того чтобы кричать и ругаться, прогнать невыносимого фрика из своего дома, Джон волновался о его здоровье. Потрясающе. — Хорошо.

***

Вот так и вышло, что каждый день приходилось собирать в кулак волю, раз за разом доказывая главенство разума над желаниями тела. Получалось не очень. Шерлок не уставал благодарить абсолютную слепоту и неуверенность в себе Джона, благодаря которым желание инженера принималось за дружеское расположение. Одновременно с этим хотелось убедить Ватсона в том, что тот вовсе не бесполезный обрубок, способный вызывать лишь жалость. В результате, Шерлок кидался из крайности в крайность: от молчаливого сосуществования до ехидных колкостей; от неловкой и неумелой заботы до вспышек раздражения, на которые Джон неизменно реагировал удивленным пожатием плеч и чашкой кофе. Черного, с двумя кусочками сахара. Тогда Шерлок сразу сдувался, часто-часто моргал и топил слова признания в темной глубине ароматного напитка. Танцы вокруг да около продолжались бы еще долго, но все изменил случай. В один из вечеров Шерлоку не спалось. И если раньше он тихонько проскальзывал в мастерскую, то в этот раз решил остаться в доме — здесь тоже есть, чем заняться. Еще с того дня, когда они с Джоном вытаскивали стол из кладовой, в комнате лежал унесенный трофей — кожаный альбом. Увлеченный предстоящей работой Шерлок сунул его под подушку и на время забыл, уверенный в том, что Джон не станет без спроса рыться в комнате — слишком уважал чужое личное пространство. Так что за сохранность присвоенной тайком добычи Холмс не переживал. Под тусклым светом ночника перед инженером оказался альбом, в котором скрывался совсем другой Джон Ватсон. Молодой, солнечно улыбающийся, смуглый, с отчетливо проступающей под простой майкой мускулатурой. И твердо стоящий на ногах. От того Джона сейчас остались только небесные глаза и улыбка, которая, хоть и несколько потускнела, но все также слепила Шерлока, непривычного к тому, что ему могут радоваться. До глубокой ночи Шерлок бережно перелистывал страницы, до рези в глазах вглядываясь в фотографии, на которых Джон был такой живой, яркий и всегда в окружении множества людей — полная противоположность Шерлоку. Когда снимки закончились, Холмс закрыл альбом и задумался. Смутная и пока еще неоформленная идея заскреблась на краю сознания, посылая электрические разряды и разгоняя шестеренки в мозгу. Обдумывая открывающиеся перспективы, Шерлок неслышно вышел из комнаты и направился к кладовой, чтобы вернуть альбом на место — ключ-карту он стащил еще утром. Около двери в комнату Джона инженер остановился — ему послышался тихий, сдавленный звук, будто кто-то стонал в подушку. Несколько мгновений Шерлок еще колебался, раздумывая, стоит ли вмешиваться. Но потом стон повторился более отчетливо, и сомнения отпали. Джон привык не запираться — зачем, если он жил в доме один — и с появлением Холмса эта привычка осталась. Так что Шерлок приоткрыл дверь на несколько дюймов, осторожно заглядывая внутрь. Джону не было плохо, даже наоборот. Судя по интенсивности движений руки, ему было очень хорошо и скоро должно было стать еще лучше. Он действительно закусил угол подушки, поэтому наружу прорывалось только тяжелое дыхание, изредка прерываемое глухим выдохом. В окно бесстыдно подглядывала луна, заливая комнату холодным светом, и в этом сиянии было отчетливо видно, как напряглось все тело, выгнулось дугой так, что сбившееся одеяло окончательно сползло на пол. Джона затрясло, подняло на лопатки, голова запрокинулась, а с пересохших губ сорвался мучительный стон: «Шшшерлооок». Невольный свидетель отмер, поспешно отпрянул в коридор и неслышно притворил дверь. Но прежде, чем она окончательно закрылась, Холмс успел услышать горькое: «Какой же я идиот…» — Действительно, Джон, ты идиот, — проворчал Шерлок, стоя перед зеркалом и рассматривая собственное лицо, пунцовое от смущения и волнения. Оказывается, его чувства не безответны. Значит ли это… Стоп. Уже не просто желание, а чувства? С каких это пор Шерлок Холмс увлечен человеком? Для него всегда существовали только машины и технологии. Только они заставляли кровь быстрее бежать по венам и будоражили ум. С другой стороны… зачем обманывать самого себя? Шерлок уже давно вышел из возраста, когда встает от любого намека на секс. Плотские потребности удовлетворялись по мере необходимости и только в компании собственной руки — другие люди с точки зрения объектов сексуального интереса вызывали лишь отвращение. Так что списать все на долгое воздержание нельзя при всем желании. Да и Джон не образец того, что в обществе принято считать «возбуждающим». Однако именно на Джона стояло так, как не стояло даже в пубертатный период. И если поначалу Шерлок заподозрил в себе скрытый фетишизм на физические увечья, то вечер в компании интернета и порно-роликов для самых извращенных умов убедили инженера в обратном. Его не привлекали инвалиды. Его привлекал отставной капитан ВВС Британской Империи Джон Ватсон. С самого начала Шерлок попался на крючок открытости и искренности Джона, пораженный тем, что впервые за долгое время его самого не считают ненормальным фриком. И хотя Ватсон периодически называл Холмса «сумасшедшим» и «чертовым гениальным засранцем», в его словах никогда не было страха или злости. Джон был удивительным, потрясающим, самым замечательным и необыкновенным. Его реакции непредсказуемы, его взгляды ужасающе старомодны, но очаровательны, его принципы незыблемы и при этом он невероятно гибок под ударами судьбы. Так стоит ли удивляться тому, что этот человек сумел сделать то, чего раньше не удавалось никому — пробить броню Шерлока и поселиться в его сердце и Чертогах. Осталось только убедить Джона, что тот вовсе не жалок, как он сам считает. Обычно Холмс ставил себе обратную задачу — втоптать собеседника в грязь — и справлялся с неизменным блеском. — Я справлюсь, или я не Холмс.

***

Джон был в замешательстве. Его замешательство в данный момент сидело напротив и показательно смиренно поглощало поздний ужин. Последние два дня Шерлок вел себя странно — более странно, чем обычно, и Джон терялся в догадках, чем вызваны такие перемены. Холмс стал больше времени проводить в доме, когда он что-то рассказывал, то смотрел пристально, будто капитан был сложной головоломкой, стал сам заваривать чай. Но самым пугающим были прикосновения. Их стало невыносимо много: когда Шерлок передавал чашку с чаем их пальцы соприкасались; легкие пожатия за плечо, чтобы привлечь внимание Джона, а иногда Холмс даже брал его за руку; когда они сидели вечером у камина, инженер заставлял капитана выбираться из коляски и сидеть на диване, а сам падал волнующе близко — так, что Джон чувствовал тепло чужого тела даже сквозь плотные слои ткани. Всего этого было слишком много. Непонимание причин поступков этого странного человека заставляло нервничать и искать подвох. Может быть, это очередной эксперимент гения? Но обычно его эксперименты касались техники — Шерлок сам говорил, что люди его не интересуют. Тогда что? Простой и очевидный ответ Джон старался гнать из головы, чтобы не позволить себе надеяться. Ну не может потрясающий, удивительный Шерлок Холмс быть увлечен невзрачным инвалидом вроде него. Словно в подтверждение разнылись отсутствующие ноги — фантомные боли — так говорили в реабилитационном центре. Хреново проведенная операция и неподходящие обезболивающие — так считал Джон. По просьбе капитана Шерлок переместил его в спальню и выпроводить гения оттуда удалось с трудом. Учуяв, что у Ватсона испортилось настроение, Холмс попытался выяснить причину, но непреклонный взгляд и твердое уверение в том, что «ничего такого, в чем требуется твоя помощь» заставило его удалиться в мастерскую ни с чем. Едва из гаража раздались первые звуки работы, Джон позволил болезненному стону прорваться сквозь сжатые зубы. Обрубки будто облили кипятком и одновременно сдавили в тисках, в глазах все расплывалось от боли, а во рту ощущался хорошо знакомый металлический привкус — Джон до крови прокусил язык. Заветные таблетки удрали из трясущихся рук и радостно поскакали по полу. — Черт! — Ты действительно думал, что сможешь от меня это скрыть? — раздался от двери невозмутимый голос. — Черт, — Джон прикрыл слезящиеся глаза. — Раз уж ты здесь, помоги собрать. Шерлок в показном удивлении изогнул бровь, но снизошел до помощи: поднял мелкие кругляшки, ссыпал их на прикроватную тумбочку, а потом молниеносным движением выхватил из рук Ватсона упаковку, которую тот безуспешно попытался запихнуть под подушку. Вчитался в название и с трудом удержал на лице невозмутимую маску. — Ты в курсе, что эти таблетки выписываются по рецепту и относятся к классу медицинских наркотиков? Хотя о чем я, ты же врач, конечно, в курсе. Как ты их достал? — Не твое дело, — огрызнулся Джон, взвинченный новым болевым приступом и бесцеремонностью инженера. — Дай сюда. Блистер перекочевал из рук в руки. Шерлок завороженно смотрел, как капитан закинул в рот сразу три таблетки, откинулся на спинку кровати и задышал, пытаясь справиться с болью и дождаться, пока лекарства начнут действовать. Вот дыхание стало не таким нарочито глубоким, складка на лбу разгладилась, а сжатые и побелевшие губы чуть расслабились. Еще несколько вздохов и мелкий тремор растворился без следа, а Джон открыл глаза — чуть расфокусированные и мутные. — Теперь ты ответишь? — Зачем? Ты ведь и сам все понял, мистер консультирующий инженер, — капитан пьяно усмехнулся. — Я инвалид-наркоман, вот и ответ на все твои вопросы. — Не говори так. — Почему? Это реальность, Шерлок. Моя реальность и реальность многих других таких же калек. Кто-то колется, кто-то заливается алкоголем, кто-то стреляется… Я лично пью таблетки. Такова жизнь, Шерлок. Бесполезная и никому не нужная жизнь бывших военных, бывших пилотов и бывших врачей. — Это не так. Ты не наркоман, Джон. — Почему ты так в этом уверен? Шерлок фыркнул и закатал рукав рубашки, обнажая сразу три никотиновых пластыря и несколько белых царапин вдоль вен, будто… — Точно, — подтвердил Холмс вспыхнувшую у Ватсона догадку. — Слабая рука и соскользнувший пистолет для инъекций. Я принимал битурбированный опиат*. Джон потрясенно охнул. Как доктор, он хорошо знал последствия применения «звездной смолы», как называли в народе наркотик, полученный путем двойного перегона через фосфорные и урановые выпариватели. В отличие от традиционного курительного опиума, эта разновидность наркотика вызывала гораздо более яркие ощущения, но и последствия его применения были гораздо более тяжелыми. Жертвы битурбированного опиума погибали от обширного некроза тканей и кровотечения, не в силах отрешиться от ужасающей реальности — в определенный момент наркотик переставал оказывать эйфорическое воздействие, и сознание оставалось мучительно ясным до самого конца. — Ты… — Нет, я не сам завязал. Майкрофт, как всегда, сунул свой длинный нос. Никому не говори, но это единственный раз, когда я благодарен ему за вмешательство. Так что я отлично знаю, кто такие наркоманы, и могу с уверенностью утверждать, что ты к ним не относишься. Пока что. Зачем ты пьешь обезболивающие? Ведь… — Шерлок на мгновение замялся, безуспешно пытаясь подобрать слова потактичнее — раньше ему не приходилось сдерживать себя, но Джона не хотелось ранить. — Ведь у меня нечему болеть, это ты хотел сказать? — подсказал Ватсон с кривой полуулыбкой. — Фантомные боли, слышал о таком? Шерлок удивился. Ему, привыкшему воспринимать тело как еще один инструмент, было странным услышать, что этот инструмент диктует свою волю. — Но это ведь всего лишь психосоматика. Фантомные боли — плод разума, неспособного смириться с потерей. И все ощущения на самом деле проецируются мозгом, потому что в реальности отсутствующие конечности не могут болеть. Джон кивнул. — Точно. И из-за этого плода разума хочется отгрызть то, что осталось, лишь бы эта психосоматика не доводила до судорожных припадков и потери сознания. — О. В комнате повисло неловкое молчание. Джон не видел смысла говорить — слишком вымотал его приступ, и слишком стыдно ему было за проявленную слабость. Шерлок не знал, как убедить Ватсона в том, что тот вовсе не жалок, что он нужен ему — Шерлоку. Нужен именно таким: сильным и слабым, веселым и грустным, но всегда — восхитительным. Слова толкались на кончике языка, обжигали острым желанием вернуть улыбку в небесные глаза. Холмс никогда не говорил о чувствах, считал их глупостью и не обременял разум нужными знаниями о том, как правильно донести, показать то, что родилось в его сердце. Когда слов оказалось слишком много, они переплавились, перемешались и выплеснулись наружу единым неудержимым порывом. И Шерлок поцеловал Джона.