Who's your daddy?

Если бы Харли попросили, как бы она описала первые два месяца своей беременности, это было бы одно единственное слово – тошнота. Она чувствовала ее постоянно. Просыпаясь по утрам, готовя Джею завтрак, принимая любую пищу. Даже когда он целовал ее, Харли чувствовала только не отпускающую тошноту. Она ходила по квартире бледная, как тень, исхудавшая и очень ослабленная. Джокер наблюдал за ней со стороны, не проявляя пока что особого внимания. Для него было в новинку видеть беременную женщину рядом с собой, смотреть, как она встает с кровати каждое утро и, держась за живот, направляется в ванную, как она уныло спускается вниз, возится у плиты. Джокер видел, как резко дергается ее грудная клетка, как она прижимает ладонь ко рту каждый раз, когда в комнате появляется резкий запах. Ему непривычно. Раньше он мог бы взять ее за плечи, хорошенько встряхнуть, стукнуть, спустить по лестнице. Ему было бы очень весело смотреть, как Харли катится по ней вниз. Но он не может. Он даже руки на нее не поднимает. Молча ходит по дому, молча занимается составлением своих планов. Молча ложится спать. Джокер уже не помнит, когда последний раз видел улыбку Харли. Не измученную и дежурную, а настоящую и только для него. Он злится, рычит, рвет бесполезные бумажки в своем кабинете и в исступлении топчет их ногами. Ему очень хочется, чтобы вернулась прежняя Харли, веселая и бесстрашная. Он не хочет видеть перед собой каждый день безликое приведение. Потому что Харли становится похожей на скелет. А все из-за него. Из-за ублюдка в ее животе. Джокер почти воет, когда слышит, как она разговаривает с ним, как любовно гладит живот, как в глазах ее появляются задорные огоньки. Теперь она смотрит так только на него. А он еще даже не родился. Почему, думает Джокер, почему ей так охота заиметь эту кровавую игрушку, этот кусок мяса, почему она уже его любит? Ведь она на себя не похожа, а он как паразит продолжает высасывать из нее все ее силы, всю радость. И что самое важное – всю любовь к нему. И Джокер срывается. - Я выпотрошу тебя, - говорит Джей, смотря прямо в ее лицо. – Как шлюху. Харли пятится назад, она по-настоящему боится. Ее начинает трясти, и она обхватывает живот руками, защищая его. - Пирожок, - шепчет она, - зачем? Вопрос повисает в воздухе на какое-то время, Джокер останавливается. Он гладит нож пальцами. - Потому что я этого хочу. Харли плачет. Она понятливо кивает, вытирает ладошками слезы, совсем как ребенок. Разноцветные волосы беспорядочно лежат на плечах, макияж размазан по щекам. Она жалкая, думает Джокер, и ненужная. Харли подходит к нему, она продолжает кивать, как китайский болванчик, слезы крупным алмазами катятся к губам и исчезают на них. - Я верю тебе, Пирожок, - говорит она срывающимся голосом. Верит. Что-то готово сломаться внутри него. Что-то вот-вот хрустнет, а вслед за этим появится что-то еще, чуждое ему, чуждое всему его существу. Возможно, он мог бы позволить этому родиться. Он мог бы разрешить Харли поиграть в домохозяйку пару-тройку лет, пока ему это не наскучит, но… Он кладет Квинн на стол. Спокойно, без рывков и ужимок, без безумного смеха. Он раздвигает ее ноги и сам берет инструменты в руки. Только он может это сделать, потому что он это допустил. Харли не перестает плакать. Она трясется вся, скулит, почти воет. Джокер нарочито громко стучит инструментами. Уже сейчас он вытащит это, выскребет все до единой клеточки и размажет по полу, даже не дрогнет. Но Харли плачет так громко, так надрывисто, силится сдвинуть колени, чтобы он не отнял, чтобы он не забрал то, чем она так дорожит. - Что ты плачешь? – хрипит Джокер. – Что тебе не так? Квинн садится. Ноги ее свисают с края стола, она размазывает макияж по лицу и дальше, а глаза у нее красные, как ее волосы, как ее губы. - Джей, - говорит она, - мы это создали. Джокер замирает. Правда, думает он. Они это создали. То, что сейчас внутри нее. У него нет ни рук, ни ног. Он просто сгусток, просто клетки. Он – ничто. Но он – их творение, их продолжение, их будущее. Кто знает, думает Джокер, кто знает, может что-то и получится. Может, это будет лучшее, что они делали вместе с Харли, лучшее, что когда-либо выходило у них вдвоем. Он видит, как последняя слеза робко скатывается по щеке, и припадает к ней губами, ничего не говоря. Но Харли понимает все без слов. Он разрешает. Слезы у Харли соленые. Как и у всех людей, наверное. Но они с Харли не люди. А еще Джей не знает вкуса чьих-либо слез, кроме ее. Она обнимает его за шею судорожно и отчаянно. Прижимается к нему всем телом, трется щекой о его шею. - Спасибо, - шепчет. Руки Джокера висят вдоль тела, как плети. Пальцы все еще чувствуют холод металла, но он не чувствует былого удовольствия от этого. - Спасибо, - вновь повторяет она уже громче. – Спасибо, родной. Джокер чувствует, как внутри него все ломается с громким треском, будто сухая древесина. Он тяжело дышит, шумно вдыхает, грудь его высоко поднимается. Что-то внутри громко воет, царапает его легкие, рвет грудную клетку, и Джею хочется распороть себе все к чертям, хочется выпустить этого монстра из себя, чтобы больше никогда не чувствовать такого. Ему хочется взять себя в руки, оттолкнуть Харли, может даже ударить, накричать, обвинить в том, что она допустила все это. Инструменты с громким лязгом падают на кафельный пол, Джокер сжимает пальцы в кулаки так сильно, что короткие ногти больно впиваются в кожу. Харли все еще жмется к нему, как побитая собака, но уже совсем не всхлипывает. Джокер хочет сказать ей что-то обидное и колкое. Чтобы она снова ненавидела его и боялась, чтобы перестала вот так прижиматься и говорить такие слова. Джей не любит нежностей, не любит, когда Харли ведет себя так, но продолжает стоять, не шелохнувшись, позволяя ей обнимать себя. И он только что позволил ей оставить это. Его тошнило.

***

Сон Харли становится беспокойным. Джокер слышит, как она ворочается, бормочет что-то, как тяжело дышит. Но не поворачивается к ней. Ему гадко лежать с ней в одной кровати, и каждую ночь он перебарывает желание уйти в свой кабинет, запереться там и не выходить до тех пор, пока ублюдок не вылезет из Харли. А ей плохо, ей нехорошо. Каждую ночь страх сковывает ее всю. Он приходит вместе с лютым холодом, пронизывающим все ее конечности. Харли чувствует липкие мурашки, расползающиеся по телу. Она просыпается каждую ночь, убирает пряди с взмокшего лба и видит перед собой лишь спину Джея. Он никогда не поворачивается к ней. В эту ночь она снова просыпается от холода и подступающего к горлу ужаса. Холодный ночной воздух из открытого окна разливается по комнате, забирается под одеяло и под самую кожу. Харли тяжело вздыхает и протягивает руку, чтобы коснуться Джокера. Негнущимися пальцами она проводит вдоль его позвоночника. Она не знает, что он не спит. - Пирожок, - тихо зовет она, не надеясь, что он отзовется. Харли вздрагивает, когда слышит скрип кровати и видит серые глаза Джея. Она снова открывает рот, чтобы сказать ему что-то важное. Он шикает на нее. Прижимает к себе судорожно и резко. Его длинные пальцы путаются в ее волосах, а она пытается схватить его за плечи, чтобы сделаться ему еще ближе. От него пахнет горькими сигаретами, и Квинн начинает мутить от этого запаха, но она все равно вдыхает. Глубоко, чтобы он заполнил ее всю. В этой ночи нет ни капли смеха. Они лежат, укрытые одеялом почти с головой, отчаянно прижимаясь друг к другу, безмолвно извиняясь за все. Их обоих тошнит. Харли – от токсикоза, Джокера – от себя. Но он не отпускает ее, зачем-то все еще продолжает обнимать. Джей чувствует, что она все еще ему принадлежит. Несмотря на то, что у нее в животе. Несмотря на то, что она стала другой: невеселой, худой и бледной, нелюдимой и усталой. Джокер чувствует, как Харли сжимает его плечи – останутся синяки. - Джей, ты… – пытается спросить она. Он кладет палец на ее губы, зная, что хочет сорваться с ее языка. - Потом. – Прерывает он ее. – Завтра. Харли кивает головой. Она знает, что он не ответит ей, никогда не произнесет этого вслух, каким бы не был его ответ. И она засыпает. Он чувствует, как ее хватка ослабевает, как лихорадочное дыхание выравнивается. Сумасшедшая, думает он, безумная. Спит так, будто не носит в животе ребенка от монстра. Спит и ничего не боится. Джокеру хочется смеяться, но он сдерживает хрипы в своей груди, позволив себе лишь улыбку. Она должна выспаться. Хотя бы одну ночь провести в спокойствии, без страха, без волнения. Потому что дальше – хуже. Дальше он не даст ей житья, не даст мирно существовать, не даст ей безопасности, которую она так жаждет. Пусть она храбрится, пусть терпит. Раз уж оно родится, Джокер отыграется на ней. Даже если сейчас не хочет ее отпускать. Сглатывает. Даже если он никогда ее отпустит.