Who's your daddy?

Школа для Бонни стала самым тяжелым испытанием. Каждое утро становилось адом, а день в этом здании проходил даже в разы хуже, хотелось поскорее вернуться домой, завалиться на кровать и лежать лицом вниз, не шевелясь даже. Бонни точно знала, что школа – самое бесполезное место в мире, а она туда, между прочим, уже целый год ходит. И ладно бы это было самое обычное учебное заведение, но нет же. Это была частная школа, где учились дети самых богатых родителей в Готэме. И Бонни вместе с ними. Странно, что никто там не знал о ее отце и матери, ведь сама она носила весьма странную и, как ей казалось, глупую фамилию. Бонни Мадлер, приятно познакомиться. А еще ей не разрешали ходить туда самой. Обязательно отвозили на большой машине с тонированными стеклами. Водитель всегда ждал, пока пройдет в железные школьные ворота, пока зайдет в школу, и лишь тогда уезжал. Бонни все это жутко раздражало, поэтому она нарочно долго ходила по двору, здороваясь с детьми, иногда даже заводя беседу. Единственное, что радовало ее в школе, так это ее новый друг. Его звали Стив, и он учился с ней в одном классе, они даже сидели вместе за партой. Стив был тихий. Никогда особо ей не возражал и не перебивал, что было Бонни даже на руку. Она любила много говорить, а слушатели никогда не помешают. После третьего урока все всегда шли в столовую. Бонни всегда ходила со Стивом. Ей не нравились девочки из ее класса. Они были из разряда тех, кто даже в столь юном возрасте уже понимал, кем является и сколько денег вбухивают родители, чтобы их долгожданный отпрыск ни в чем не нуждался. Бонни была такой лишь отчасти. Ей нравилось, что у нее красивые вещи, что она в любой момент может купить себе столько сладостей, сколько пожелает. А еще все вокруг не смели доставать ее. До одного дня. Вообще, это были самые обычные школьные будни. Бонни вместе со Стивом отсидели урок математики, который как раз был третьим, а затем направились в столовую. С самого утра они разговаривали о цирке, и, как ни странно, Стив с охотой поддерживал разговор. Оказалось, что эта тема для них оказалась самой удачной. Они наперебой рассказывали друг другу о тех представлениях, на которых им удалось побывать, какие номера увидеть, поэтому не заметили подошедшую к ним компанию. Эта была обычная школьная группировка так называемых «крутых парней», которые вытряхивали деньги на обеды у тех детей, чьи родители были не такими классными. Во главе банды был какой-то четвероклассник, Бонни, даже не знала его имени толком. Гарольд, кажется. Он и его компания почти все время их со Стивом разговора подслушивал, стоя позади их, ждал, когда же они закончат. Но дети не спешили отвлекаться от столь интересной темы, поэтому главарь злится и отвешивает Стиву подзатыльник. Тот падает носом прямо в тарелку от неожиданности. Старшеклассники гогочут, но не так, как отец Бонни, а мерзко и гадко. Она встает вдруг. Сама от себя не ожидает такого. Смех затихает, весь зал на нее одну и смотрит. Гарольд подходит к ней почти вплотную, он выше на голову, но Бонни все равно задирает подбородок, зло смотрит на него, щурится. - Чего тебе, малявка? – грубо говорит он. – Чего подскочила? Женишка защищать? Он оглядывается на своих дружков, те поддерживают его своим хохотом. А глаза Бонни застилает гнев, она стоит, чувствует, как ее всю потряхивает, как пальцы в кулак сжимаются. - Извинись. – Говорит она громко, четко. Как отец. Смех их становится громче. Тут уже и Стив тянет ее за рукав блузки, мол, сядь, не лезь на рожон. Но Бонни не собирается уступать. - Может, мне сплясать еще? – издевательски спрашивает ее старшеклассник. - Спляши. – Соглашается Бонни. Мысли у нее внезапно путаются, она смотрит краем глаза на стол, где вилка, где нож, хочет схватить в руку, полоснуть этому ублюдку по шее, чтобы кровь брызгала, как шампанское у нее на Дне рождения. И Бонни, как в тот день, смеялась бы и хлопала в ладоши. И она даже уже протягивает руку, как чувствует удар. Боль тонкой змейкой расползается по лицу, направляется куда-то к виску и проникает в мозг. Сердце заходится в безумном ритме, Бонни смотрит на старшеклассника затравленно, затуманено. Слышит их смех, будто сквозь стену. Слизывает кровь с губы языком, соленую. Чувствует запах. Понимает теперь, чем же пахло от мамы, когда она возвращалась утром. Понимает, чем заляпаны рубашки отца. - Чтоб меньше вякала, дрянь. – Говорит Гарольд ей, хочет вроде даже по лбу щелкнуть. Рука, застывшая на полпути к заветному оружию, достигает своей цели. Бонни становится на цыпочки, смешно со стороны, наверное, но ей плевать. Прижимает к его шее лезвие, смотрит зло. Тот вдруг пугается, смотрит на нее недоверчиво, не понимает. - Ты что? – шепчет, - прекрати. А Бонни ведет тонким лезвием, заставляя тонкую кожу на шее рваться, заставляя красную жидкость вытекать, пачкать белый воротник рубашки. - Танцуй. – Говорит она громко, хрипловато. Пацан пятится, но она не дает ему отойти далеко, вновь прижимает нож к горлу. Туда, где бьется жилка. - Танцуй. – Повторяет нетерпеливо, вновь слизывает кровь с раны, проводит языком, окрашивая губы в красный. Гарольд танцует. Смотрит своими огромными глазищами, в которых отражается такой ужас, что Бонни готова их выколоть ему, лишь бы не видеть. Но ей вдруг весело. Она улыбается довольно, кивает. Садится вновь за стол. Вытирает нож салфеткой, смотрит на Стива. Тот глядит на нее заворожено, восхищенно. - Так, что там было, Стиви? – подначивает она. – Продолжай.

***

Бонни возвращается домой. Охранник подозрительно смотрит на нее через зеркало заднего вида, но ни слова не говорит. После сегодняшнего инцидента ее вызвали к директору. Им была женщина, низенькая, со смешной прической. Она строго смотрела на Бонни, но ругать не смела, догадывалась, наверное, кто ее отец. Потом приехал отец Гарольда, долго кричал в кабинете в присутствии Бонни, называл ее дрянью и дрянной девчонкой, которую нужно хорошо выпороть. А девочка все это время загадочно улыбалась, щурясь, словно кошка. Квартира встречает ее странной тишиной. Не слышно, как мама быстро спускается по лестнице, услышав стук входной двери. Никто не целует ее в щеку, спрашивая, как прошел день в школе. Она оглядывается по сторонам, видит пустую кухню и гостиную, кидает рюкзак на пол, решает идти наверх. В коридоре такая же тишина, ни шороха. Бонни заглядывает во все комнаты – пусто. Остается лишь кабинет отца. Она не была там ни разу, нельзя ей. Куда угодно можно, а туда нет. Поэтому Бонни мнется на пороге какое-то время, лишь потом заносит кулак и стучит. Вновь тишина. Да куда же подевались-то все, думает девочка, дергая за ручку. Дверь со скрипом распахивается. Отец сидит за столом, уронив голову на руки. Даже не шевелится. - Па? – робко зовет она, стоя на пороге. Джокер вскидывает на нее голову, смотрит гневно, раздраженно, как никогда не смотрел. - Кто тебе позволил? – спрашивает резко. Бонни молчит, слов не может подобрать. Ей как-то совсем не по себе от такого отца. Она, конечно, знала, что он бывает разным. Много раз слышала, как он на маму кричит, догадывалась, что он ее бьет. Но мама никогда не жаловалась, а отец никогда об этом не вспоминал в присутствии Бонни. - Никто. – Отвечает тонко. Джей смотрит на нее, вглядывается в лицо, странно откидывается в кресле, встает. - Что это? – берет подбородок Бонни двумя пальцами, поворачивает к свету. Там же рана, точно. Как она вообще могла про нее забыть? Девочка отмахивается от отца, но Джокер был бы не Джокером, если бы все не выяснил. - Отвечай мне живо! – повышает голос. Он хватает ее за плечи, выжидающе смотрит, Бонни щурится от пытливого взгляда отца. - Отпусти, - бормочет еле слышно, но не может выпутаться. Джокер встряхивает ее. - Хочешь, чтобы я из тебя выбил слова? – голос у него становится металлическим, жестким. - Меня ударили, - отвечает Бонни. Джокер разжимает ладони, вытирает о пиджак. - За что? Девочка безразлично пожимает плечами. - Ни за что. Он обходит вокруг нее, вновь становится на прежнее место, смотрит в глаза. - А ты что? – вкрадчиво спрашивает, старается не кричать. - А я его порезала, - нетерпеливо отвечает Бонни, - пап, а мама где? Этот вопрос волнует ее сейчас больше всего. Она не боится даже гнева отца, когда он узнает, что отец Гарольда хочет с ним встречу, чтобы выяснить отношения. Джокер слышит ее вопрос, выпрямляется. Садится вновь за стол. - Маме нужно отдохнуть, - бесцветным голосом отвечает он, - она придет в себя и вернется. Я заберу ее. Иди. - С тобой хочет поговорить отец того, ну, кого я… - Бонни замолкает. - Я встречусь. – Так же безразлично отвечает, вертит в тонких пальцах карандаш. Поняв, что разговор исчерпан, девочка выходит. Она никогда бы не подумала, что отсутствие мамы будет так странно влиять на настроение отца, что он может быть без нее таким потерянным, что ли. Будто его оставили совсем одного, взвалили непосильный груз на плечи. И вот он теперь запирается в своем кабинете. А в доме пусто и тихо. Кажется, даже часы перестали стучать и все стало по-другому, хотя вообще-то ничего страшного не случилось. Просто мамы пока нет. И всё.

***

Ночью ей снова снится кошмар. Бонни не помнит, когда точно все это началось, но он приходит практически каждую ночь, заставляет ее мысли вскипать в голове, просыпаться и вспоминать тот ужас, что к ней приходил. И сегодня ночью опять. Бонни видит красные глаза в темноте, клыкастый рот. Монстр рычит на нее, хватает огромными мохнатыми лапами за ноги, тянет, рвется урвать от нее кусок. Девочка кричит, сопротивляется, пытается лягнуть его, выбить хотя бы один его железный клык, но тщетно. И самое ироничное, что некому помочь ей. Это всегда была мама, а ее сейчас нет. На кого надеяться? Бонни ужасно страшно, она знает, что от этого чудовища не скрыться, не убежать, но стоит ли сдаваться? Его зубы уже совсем близко, красный рот со свисающим уродливым языком возникает прямо перед ее глазами. Она даже слышит зловоние, которым он пышет. Бонни кричит ему что-то, но темнота поглощает ее, она падает, падает, падает… Чьи-то руки ее достают, подхватывают. Она открывает глаза, видит блестящие в темноте серые глаза отца. Бонни хватает ртом воздух, осматривается затравленно. Джокер сжимает ее в объятьях, проводит ладонью по взмокшему лбу. - Ничего, - шепчет он, - все будет в порядке. - Чудовище, - говорит вдруг Бонни, - гонится, не дает убежать… Она прижимается щекой к груди отца. Слезы горячие и мокрые быстро пропитывают его атласную рубашку. Бонни пытается вытереть их все, чтобы они больше не текли, она не должна плакать, не имеет такой привилегии, давно это поняла. Она не слабая. - Я здесь, моя Бонни. – Продолжает Джокер, вытирая большим пальцем влагу с ее щек. – А монстр ушел. - Ты убьешь его? – с надеждой в голосе спрашивает она, чувствует, как грудь отца трясется от беззвучного смеха. - Монстров нельзя убить, детка, - укладывает ее в постель, накрывает одеялом, - они всегда возвращаются. Попробуй приручить. Он продолжает сидеть на краю кровати Бонни, сцепив руки в замок, смотря в темноту. Девочка плотнее укутывается, рассматривает чеканный профиль отца. Она вспоминает школьную столовую сегодня. Трогает языком рану на губе. Она только-только начала покрываться корочкой. - Пап, я так разозлилась. – Тихо говорит Бонни. – Так сильно, думала, что его убью, ни капли не жалела. Джокер поворачивает к ней свою голову, смотрит устало, меланхолично. - Такое бывает. Не стоит пугаться. – Отвечает он также тихо. Джей проводит рукой по ее волосам, смотрит как-то странно, вздыхает. - А мама вернется, детка. Я ее заберу. Скоро. – Джокер встает, еще раз оборачивается на дочку перед тем, как выйти за дверь, выходит. Бонни лежит в кровати, смотрит в потолок. Сон к ней больше не идет, приходят лишь мысли. Первая кровь сегодня – всего лишь начало, она уверена. А еще она теперь знает, почему родители так усердно скрывают, что она их дочь. Когда два психопата заводят ребенка, вряд ли возможна другая жизнь, не такая, нормальная. Но разве Бонни имеет право жаловаться? Она разве лучше их? Ни капли, а сегодняшний день это только подтвердил. Бонни закрывает глаза. Видит перед собой красные глаза своего чудовища. Ну иди сюда, думает, иди. Монстр довольно урчит, сворачивается у ног, прищуривается таинственно. Из глубины дома доносится мелодия пианино. Отец не так часто играет, а когда садится, значит, что-то не так. Значит, ему тоже паршиво.