Who's your daddy?

Когда дети вырастают, они меньше нуждаются в твоем внимании и в твоей заботе. Все чаще раздраженно дергают плечами, морщатся и цокают, когда ты напоминаешь им одеться потеплее или наконец-то сделать уроки. Когда Харли поняла, что ее малышка уже не такая уж и малышка, какой была раньше, она растерялась. Стояла возле кухонной тумбы с коробкой для завтраков, а Бонни уже громко хлопала входной дверью, бросив матери небрежное: «Я уже не ребенок». Десять лет, действительно ли не ребенок? Харли переводит дыхание, опускается на стул. Время отматывается на пару лет назад, когда Джокер так и сказал ей: «Тыковка, ты больше не нужна ей, неужели не видишь? Дети вырастают». Она, конечно, поняла все буквально вдруг, не смогла услышать иронии в голосе, не увидела насмешливого взгляда. Харли ушла. Маниакально-депрессивный психоз дело нехитрое. Любовь к Джокеру всегда была какой-то выматывающей, неприязненной. А когда появилась Бонни, то любовь к ней так странно переплелась с другими ее чувствами, что существовать одно без другого уже не могло. Харли любила Джокера как божество, как своего спасителя, она готова была убить ради него. Даже себя. Любовь к Бонни была чем-то светлым и радостным. Весь мир обретал смысл, когда она видела ее улыбку, когда она щурилась точь-в-точь как Джей, когда смеялась, а ее колокольчики ее смеха разносились по всему дому, заставляя сердце биться как-то трепетно, любовно. Харли любила их почти одинаково, ведь только тогда ее любовь была полноценной, настоящей. Поэтому, решив уйти от Джокера, она вычеркнула и Бонни из своего сердца. И поняла это слишком поздно. Ее схватили через несколько дней, заломили руки, ударили коленом под дых, заковали в смирительную рубашку. Здравствуй, Аркхэм, близкий и далекий. Дни тогда тянулись долго, Харли потеряла им счет, не знала, три дня прошло или три месяца. Или три года. Ее пичкали таблетками, а Харли глотала их. Все до одной. Жизнь ее была кончена, как и любовь. Как и любовь к обоим ее людям, которые занимали в груди все место. Во снах серые глаза Джокера сменялись голубыми, а хриплый смех на звонкий, детский. Все закончилось с ее уходом, ее больше не было. Поэтому услышав выстрелы в коридоре, Харли даже не подняла головы. Так и сидела на голом полу, прижав к груди колени. Даже когда дверь с громким треском выломали, выбили, она оставалась в прежней позе. Ее несут. Она понимает это. Поднимают на руки, перекидывают через плечо, несут. Кидают на заднее сиденье, садятся рядом. Холодные пальцы перебирают волосы, проводят по выцветшим кончикам, касаются кожи головы. Приятно. Она поднимает голову, пытается понять, кто же перед ней, кто же спас ее. Да и спас ли? Видит серые глаза, как из ее снов. В груди колет, сердце стучит болезненно. Харли знает, знает ведь, кто это, но вспомнить не может. Касается трясущимися пальцами его щеки, проводит по шрамам. Джокер смотрит на нее и видит, что она его не узнает. Не может вдруг это принять. Как это не узнает? Это же Харли. Она любит его, она его боготворит. Обнимает ее вдруг порывисто, ждет, когда же ее тонкие руки обхватят его шею, когда губы коснутся шеи или скулы. Или его губ. Ничего не происходит. - Я знаю тебя. – Шепчет Харли, пряча руки у себя на груди. Джокер молчит. За стеклом машины мелькает ночной Готэм, одни вывески сменяются другими, здания мелькают, как детская карусель, цвета сливаются в один. Харли вдруг вспоминает глаза эти, полные ненависти, презрения, вспоминает тупую боль по всему телу. Она знает, кто это. Помнит. - Ты не любишь меня. – Говорит надрывисто, чувствуя, как слезы почти готовы сорваться. – Зачем вернулся? Слышит молчание, лишь чувствует, как руки как-то судорожно сжимаются на спине, сминая робу. - Бонни, - начинает Джокер совсем тихо, откашливается, - Бонни по тебе очень скучает. Бонни – это голубой, Харли помнит. Бонни – это свет. Это теплые ладошки и поцелуи в щеки, это веселый смех, это крики: «Мама!». Бонни – это хорошо. - Но ты сказал… - начинает настойчиво. - Я ошибался. Вот так. Легко и просто. Харли ловит взгляд Джокера, но не может поймать. Он отвернулся совсем, смотрит в окно. Она протягивает руку к его щеке. - Джей, - шепчет, - а ты скучал? - На пианино играл, - вдруг говорит он отвлеченно, - сочинил кое-что. Когда приедем, сыграю. Хочешь? Харли понимает все. Согласно кивает, сворачивается клубочком у него под рукой, вдыхает знакомый запах. Дома Бонни бежит навстречу. Но глаза на мокром месте у обоих. Харли целует дочку в щеки, в лоб, в кончик носа. Вот она ее плоть и кровь, никуда не уйдет, никогда больше не откажется. - Я скучала, мамочка, - тихо говорит Бонни, обнимая ее, прижимаясь к животу головой, - я так тебя люблю. Харли плачет почти навзрыд. Гладит дочь по голове, а слова застревают в горле, не могут никак вылиться. Она смотрит на Джокера, стоящего у стены, засунувшего руки в карманы. Он наблюдает за всем безмолвно, даже с каким-то равнодушием. Харли утирает слезы тыльной стороной ладони, улыбается ему. Уголки его губ слегка вздрагивают, но через мгновение вновь превращаются в узкую полоску. - Мама, не исчезай больше, хорошо? – Бонни смотрит на нее снизу вверх, заставляет опустить глаза. - Да, милая. Хорошо. И Бонни улыбается. Так искренне, так радостно, что слезы с новой силой начинают катиться из глаз. А сейчас вот Харли сидит на кухне в полном одиночестве. Может, Джокер был прав тогда, и не стоило ей возвращаться? Не стоило ему ее возвращать. - Харлс, - Джей появляется как всегда из ниоткуда. – Харлс, я так голоден, что готов тебя съесть. Она улыбается довольно, вдруг отбросив все ненужные вещи, манит его пальцем. - Это ты у нас Пирожок, не я. – Смеется кокетливо, положив руки ему на плечи. Джокер смеется ей в ответ. - Дай мне поесть, ангел похоти. – Щелкает пальцем по носу.

***

Бонни приходит из школы уже в другом настроении, ей радостно как-то, легко. Она видит маму, суетящуюся на кухне, коробку от завтраков на тумбе. Становится стыдно. - Мам, - говорит она, - подходя к ней. – Как дела? - Нормально, - отвечает она, передвигая сковороду по плите. Девочка не может извиниться, хотя очень и хочет. Нужные слова просто не находятся, а когда приходят на ум, не слетают с языка. Она вздыхает тяжело, топает в свою комнату. Отец в коридоре метает ножи в какую-то дорогущую картину, но ему-то, собственно, всегда было плевать на искусство. - Бонни-детка, - говорит он, - ответь-ка мне на вопрос? Девочка кидает рюкзак на пол, пинает его ногой. - Ну, давай. – Бормочет как-то напряженно. - Один странный джентльмен терпеть не мог Эйфелеву башню, но жил, дурачина, в Париже, - начинает Джокер метнув еще один нож, - представляешь? - Это и весь вопрос? – уточняет Бонни, скрестив руки на груди. Джокер морщится. - Нет, глупая. Вот вопрос. – Нож пролетает над головой Бонни, втыкается в стену. – Зачем же он тогда всегда трапезничал на первом этаже этой башни? Ну? Джокер потирает руки в предвкушении, ухмыляется. - Потому что он – дурак. – Бонни жмет плечами. – Или псих. Джей заходится вдруг в хохоте, даже икать начинает. - Спроси маму, - говорит. – Иди, давай. Бонни и рада бы никуда не идти, но отец подгоняет почти в спину, заставляя спускаться вниз. - Мам! – зовет Бонни, краем глаза заметив, как Джокер свешивается через перила, чтобы лучше слышать их разговор. Харли вскидывает голову, внимательно смотрит на дочку. - Ответишь на вопрос? – Бонни садится на высокий стул. Харли кивает. - Один чудак терпеть не мог Эйфелеву башню, но ел всегда на первом ее этаже. Почему? Бонни видит, как мама закатывает глаза. - Джей, - говорит она, повысив голос, - эта шутка стара как свет. Все потому, что оттуда не видно этой чертовой башни, которая его так раздражает. Со второго этажа снова раздается смех. Бонни и Харли слушают его, скептически поджав губы. Девочка вдруг смотрит на маму, как она закусывает губу изнутри. - Мам, - зовет, - простишь, а? Бонни спрыгивает на пол, подходит, чтобы обнять. - Прощу. - Харли обнимает ее в ответ. - Я не взрослая, мам. – Девочка поднимает на мать свои глаза-лазуриты. – Так, корчусь. Больше не буду. Харли смеется по-доброму, гладит дочку по голове. Нет, не прав был Джокер, и она была не права. Куда же ей от них деваться? Обещала ведь. А Харли всегда сдерживает обещания.