Who's your daddy?

Как описать чувства в своей душе, когда понимаешь, что твой отец стреляет тебе в спину? Что можно чувствовать, когда ты через пелену все-таки различаешь его холодные глаза, устремленные прямо в твое лицо? Бонни думала, что никогда не узнает ответы на эти вопросы, но судьба распорядилась иначе. Сначала боль была острой, пронзающей спину, отдающей в самое сердце. Затем сменилась ноющей и тревожной. Джокер видит красное пятно, расползающееся по голубой рубашке, видит, как Бонни выгибает спину, как поворачивает на него голову, смотрит испуганно. Падает назад. Он видит, как под ней растекается лужа, видит, как Харли появившаяся на пороге смотрит на все это с ужасом, едва не падает, опираясь плечом о дверной косяк. Джокер видит, как его дочь захлебывается в своей крови. Пуля пробила легкое. Она умрет, если ей не помочь. А спасти ее может только он. Но хочет ли? От Харли мало толка. Харли только мельтешит, причитает, делает хуже. Джокер отбрасывает ее в сторону. - Спаси ее, слышишь? Немедленно спаси ее! – кричит она надрывисто, смотрит на свои руки все в крови. В крови ее ребенка. Джокер сам не рад. Не знает, что нашло на него, не знает, как себя не сдержал. Он просто не мог смириться с тем, что вырастил предателя у себя под сердцем. Что пустил предателя туда, в самую середину. Часть его, самая безумная часть, приказывает оставить все, как есть. Она умрет меньше, чем за час. Проблем больше не будет. Другая его часть умоляет что-нибудь сделать. И Джокер делает. Машинально, как на автомате. Он смотрит в глаза Бонни, прикрытые поволокой. Она напугана, удивлена, а что самое важное – она, кажется, правда, хочет умереть. В голове у него почему-то всплывают так давно сказанные слова: «Страсть приводит к уступкам, уступки – к подчинению». Не страсть – любовь. Сердце стучит где-то в горле, когда пинцет находит пулю у нее в легком. Лишь бы она жила, лишь бы Бонни жила, потому что он никогда не простит ей обратного. Любовь приводит к уступкам… Он смотрит на Харли, стоящую рядом, держащую в руках железный поднос с инструментами. Джокер позволил ей оставить ребенка, когда сам хотел его извлечь из нее, уничтожить, а теперь не знает, что будет делать, если Бонни умрет сейчас. Буря эмоций в его груди совсем не заметна внешне. Рука его ни разу не дрогнула, взгляд не был потерянным. Харли бы ни за что не догадалась, о чем он думает сейчас. Он бы, конечно, любил их обеих, если бы мог любить кого-то, кроме себя. …уступки к подчинению. Джокер вспоминает ясный взгляд Харли, когда она, примеряя одно платье за другим, крутится возле него, демонстрируя. Конечно, он купит ей всё это тряпье. Конечно, он потом поведет ее еще в ювелирный и в бакалею. Да куда угодно, хоть на край света, лишь бы ее глаза всегда смотрели на него так. Он видит глаза Бонни, почти такие же, как у матери. Когда ей было четыре, он катал ее на спине. Она забиралась высоко-высоко, цеплялась руками за его шею и смеялась. Джей мог хоть час таскать ее с собой, хоть два, пока ей самой не надоест, пока она не захочет слезть и не крикнет: «Тпру!». Он бы, конечно, любил их обеих, если бы когда-нибудь переставал.

***

Бонни падает к своим кошмарам. Хочется вопить от страха, но ни единого звука не вырывается из воспаленного горла. А вкус во рту ржавый, металлический. Хочется запить его, заесть чем-нибудь, чтобы никогда больше не чувствовать, чтобы изжить его из себя. Веки – деревянные, почти невозможно поднять, разлепить как-то. Она видит перед собой одно и то же каждую секунду, это пугает ее, хочется узнать, умерла она или нет? А что вообще случилось? Вспоминает, стоит только приложить усилие и глаза открыть. Видит над собой потолок своей комнаты. Хотела убить отца. А ради чего? Ради Стива какого-то, который даже общаться с ней прекратил? Бонни вдруг мерзко от себя, противно. Она понимает вдруг, что отец ее уберег, что он ее спас от самой себя. Пусть так и своеобразно, пусть своими методами. Тело болит каждой мышцей, каждой клеточкой. Не пошевелиться, не встать тем более. Звать кого-то бесполезно, вряд ли кто-то караулит под дверью и ждет ее пробуждения. Бонни вообще кажется, что стоит ей немного прийти в себя, как ее выпрут из дома ко всем чертям. Нужна она разве отцу теперь такая? Вряд ли он теперь даже взглянет на нее. Больно. Очень больно, что она не смогла понять все с самого начала. Внутренняя боль отзывается физической, они перекликаются друг с другом живо и ярко. Бонни кажется, что она не сможет больше всего этого терпеть. А ей хотелось всего-то хоть раз поступить правильно, поступить так, как ей думалось. Защитить несчастного Стива. Жаль, что слишком поздно Бонни пришлось понять, что он не ее семья. Джокер – семья, Харли – семья. Даже Бад и Лу были ее семьей, а он нет. Девушка хочет встать. Шипит от боли, щурится, но поднимается. Сидит какое-то время на самом краю кровати, переводит дыхание. Тело не слушается ее. Ноги странно подкашиваются, как будто им надоело выполнять свою функцию, надоело носить ее. Но Бонни силится и, наконец, встает. Перед глазами сначала все плывет, затем темнеет, спина разрывается от боли. Бонни до крови закусывает губу, лишь бы не издать ни одного звука, тащится к двери. Коридор абсолютно пуст, как, кажется, и вся квартира. Девушка делает еще пару шагов и останавливается. Ее начинает тошнить, конечности дрожат, как будто она бежала кросс, и у нее совсем не осталось сил. Хочется поскорее присесть, чтобы перевести дыхание. Но коридор пуст, приземлиться некуда, приходится идти дальше. Возле лестницы Бонни почти падает, но вовремя цепляется ослабевшими пальцами за перила, едва стоит на ногах. Все еще крепко вцепившись в дерево, она пытается сесть на первую ступеньку, чтобы немного отдохнуть. Касается разгоряченным лбом полированной поверхности, тяжело вздыхает. Кажется, ее лихорадит. Монстр из кошмаров смотрит на нее пристально, принюхивается. Бонни разглядывает его, видит грязно-зеленую шерсть, мокрый язык и металлические зубы. Девушка хочет, чтобы он ушел. Не до него сейчас, не до этих странных галлюцинаций. - Почему ты тут? – кошмар рассеивается так же резко, как и появился. Бонни видит внизу, у начала лестницы, отца. Он странно смотрит на нее, руки сложены на груди. - Пап, - начинает она несмело. - Не смей. – В голосе его звенит металл. – Больше никогда не смей. Боль вдруг снова накатывает на нее, рана, перетянутая тугой повязкой, пульсирует. Бонни снова открывает рот, чтобы сказать что-то важное, но Джокер ее прерывает. - Я никогда не мог и думать, что пригрею змею у себя на груди. – Он жует нижнюю губу, подбирая слова. – Ты уезжаешь, Бонни. Очень скоро. Сердце пропускает удар, а затем начинает биться с новой силой, в два раза быстрее. - К…куда? – голос странно хрипит, срывается. - Подальше отсюда. – Отмахивается он. – Но не волнуйся. Ты ни в чем не будешь нуждаться. Я просто больше не хочу, чтобы ты вмешивалась в мои дела. Он какое-то время молчит, напряженно думая, наблюдая, как Бонни заламывает пальцы, пытаясь унять дрожь, затем, решившись, добавляет: - Все дети превращаются в монстров, когда вырастают. Я думал, что ты будешь исключением. Я ошибался. Бонни вдруг думает, что лучше бы умерла. Лучше бы ее никто не спасал, лучше бы ее не стало прямо там, на пороге его кабинета. Лишь бы не слышать этих слов, вновь и вновь, стучащих в ее голове. Боже, он не может так с ней поступить. Он воспитал ее, он дал ей все, неужели теперь так просто от всего откажется? Ей хочется топать ногами, капризничать, будто снова пять, будто это, как в детстве, сможет произвести какой-то эффект. Она все еще свято верит, что стоит ей заплакать сейчас, как все желаемое окажется в руках. Отец вдруг простит ее, разрешит остаться с ним, с мамой. Остаться в Готэме. Она ведь его наследие. - Прости меня. – Шепчет еле слышно. Джокер внизу вздыхает тяжело и шумно, засовывает руки в карманы. - Я не могу. Вот и все. Бонни пытается встать, хочет спуститься к нему, хочет все исправить, хотя понимает, что уже ничего не сможет изменить. Ноги продолжают отказывать ей. Она спотыкается, чувствует, что вот-вот покатится по лестнице, пальцы, вцепившиеся в деревянные перила, больше не могут удерживать. Но Джокер может. Бонни видит его осунувшееся лицо. Она раньше никогда не замечала того, какой же он уставший. Девушка хватается за его пиджак, чтобы удержаться на ногах. От отца пахнет той горечью, как в детстве. Горечь и дешевые сигареты. Даже глаза начинают слезиться. Бонни чувствует, как сухая отцовская ладонь ложится на ее макушку, на долю секунды прижимая голову к его груди. Она вновь чувствует себя восьмилетней, вновь ощущение, что отец пришел к ней, чтобы разогнать все кошмары, напомнить ей, что своих монстров нельзя убить. И Бонни понимает это теперь как никогда ясно и четко. Закрывает глаза и впускает свое чудовище в себя, позволяя на этот раз жить в ней. Больше никакой борьбы.

***

Самолет отправился через неделю. И за все время ожидания Бонни больше не видела отца ни разу. Лишь мать, ходившая в тишине, паковавшая ее вещи, всегда была в поле ее видения. Она слишком много плакала. Перед отправлением в аэропорт Харли как-то слишком отчаянно обняла дочь, понимая, что это, скорее всего, последний раз, когда она видит ее. - Бонни, - говорит она, чувствуя, как имя остается на губах солью, - все будет хорошо. Она понимает, что это все ложь. Смотрит в пустые глаза дочери и понимает, что она не верит. Действительно, как все может быть хорошо, если ее больше не будет в этой квартире? Харли понимает, что больше не может представить свой дом без Бонни. Не может представить, как будет готовить теперь только на двоих, как будет делать вид, что у нее никогда не было ребенка. Лучше бы Джокер забрал ее у нее в самом начале, чем теперь ей придется отправить часть себя вслед за ней. А Квинн в своей жизни и так слишком много отдавала, не получая ничего взамен. - Мама, я люблю тебя. – Слова оставляют клеймо. Огромное, прожигающее, проходящее через все органы и больно отзывающееся в сердце. Харли кивает, из последних сил старается держать себя в руках. Целует дочь в лоб, вдыхая такой родной запах. Ответные слова застревают в горле. Харли не видит, как взлетает самолет – ей не позволено было быть в аэропорту. Она сидит в опустевшей комнате Бонни, рассматривая оставленные вещи. Это страшно, думает она. Страшно, потому что никто не сможет теперь залечить дыру в ее груди. Даже Джокер не сможет.