Who's your daddy?

Бонни стучит пальцами по столешнице, держа ручку в другой руке. Она пытается сосредоточиться на лекции, которую у них ведет ректор каждую неделю, но не может взять себя в руки. Минутная стрелка очень долго идет по кругу. Почти целую бесконечность. Голова начинает трещать. В какую-то минуту Бонни кажется, что она сейчас по швам разлетится, но острая боль вдруг сменяется покалыванием в области висков. Ручка выпадает из рук. Девушка прижимает прохладные пальцы к очагу своего неудобства. Боль не покидает ее уже несколько месяцев. Она приходит внезапно, когда ее ждешь меньше всего. Сначала иглы как будто пронзают мозг насквозь, затем приходит лишь легкое потрескивание. После него начинаются галлюцинации. Вот и сейчас Бонни видит, как ее чудовище (сейчас больше всего похожее на чеширского кота) выглядывает из под преподавательского стола, щерясь и нюхая воздух. От этого ничего не помогало. Ни длительные, дорогостоящие сеансы психиатра, ни таблетки, ни терапии, ничего. Но Бонни вдруг стало легче, когда она перестала этому сопротивляться, когда перестала слушать назойливых врачей, вторивших ей бороться, искать причину беспокойства в детстве. В ее детстве было слишком много беспокойства, и гуляющий в ее голове монстр был самым безобидным последствием всего этого. Кстати о них. В колледже, как ни странно, за Бонни закрепилась репутация едва ли не самого жестокого человека. Так и было. За ангельской внешностью скрывалась поистине дьявольская сущность. В первый учебный день ей пришлось отвадить от себя уйму поклонников, причем не миролюбивыми методами. Как итог: переломанные пальцы и разбитые носы. Самым настойчивым пришлось даже увидеться с капельницей. После первого учебного дня появились и жалобы. Отчислить Бонни никто не смел. Она знала, почему. Об этих причинах она старалась не думать. Тема семьи вдруг стала чересчур запретной, к ней девушка не возвращалась, даже оставаясь наедине с собой, даже по ночам. Потому что ночью возвращались кошмары. Они были не такими безобидными, как ее дневные галлюцинации, они были опаснее, заставляли сердце биться с удвоенной силой, заставляли ее просыпаться в холодном поту. Ее «карманный» монстр превращался в настоящее чудовище. Бонни забывала свое прошлое. Пройдя через столько сеансов мозгоправов, было еще труднее сохранять свой и без того шаткий рассудок. Воспоминания приходили к ней в тех самых кошмарах. Они были страшными и неправдивыми. По крайней мере, Бонни так казалось. Прошлое было цветными вспышками, чаще всего Бонни казалось, что она видела свою мать. Слишком много света и поражающая своей яркостью голубизна ее глаз. Но как только приятные воспоминания сменялись призрачным отголоском мыслей об отце, девушка тут же запечатывала все каналы, которые могли ей хоть как-то напомнить о человеке, отправившем за тысячу верст от дома. Если быть предельно честной с собой, Бонни его ненавидела, понимая, что именно он явился причиной всех ее бедствий, всей ее такой вот жизни. Она не поддерживала связь ни с ним, ни с матерью. Ей было запрещено. И если первое время Бонни мирилась с этим, то по истечении двух лет ей начало казаться, что она упускает что-то в своей жизни. Что-то очень важное, то, что может ее полностью изменить. Никто из ее многочисленных охранников, никто из персонала, обслуживавшего дом, не знал, кто она есть на самом деле, кто ее богатые родители, да и вряд ли они хотели это знать. Им хватало того, что на их счета регулярно приходила кругленькая сумма, заставлявшая держать рот на замке. А Бонни осточертело жить в таком неведении. Ей так хочется вспомнить все, потому что головные боли, мучавшие ее каждый раз, стоит попытаться нарисовать у себя в памяти картины прошлого, делаются невыносимыми. Два года терапии. Два года ей промывали мозги, как будто нарочно, как будто специально затем, чтобы она забыла, кто она есть на самом деле, кто ее родители. Кто ее отец. Но этого она точно не забудет. Ей может казаться, что мать стала в ее воспоминаниях просто светлым ореолом, защитой, стеной и единственным светом в жизни, но забыть образ отца, каким бы он ни был, ей никогда не удастся. Именно поэтому Бонни запечатывается внутри себя на сотни замков, лишь бы больше никогда не видеть в своих мыслях железного оскала, холодных глаз и неоновых волос. Покупать билет в Готэм в тайне от своих телохранителей было сродни самоубийству, но Бонни слишком сильно хотелось узнать, как же он теперь живет там, избавившись от нее. Она ощущает щемящее чувство дежа вю, занимая свое место у иллюминатора самолета. Она смутно помнит все дороги, ведущие домой. Если это место можно теперь назвать ее домом. Никто не отправляется вслед за ней, самолет вдруг не сбивают, а это значит, что ему, видимо, тоже очень сильно хочется встречи с ней. Такси едет очень быстро. В окне автомобиля очень быстро мигают огни города. Бонни кажется, что она даже чувствует знакомый запах этого города. Преступность, затхлость. Самая настоящая дыра, но от всего вида у Бонни закладывало уши, а в уголках глаз начинала скапливаться влага. Она даже приблизительно не могла представить себе, каким все стало без нее, как все сложилось у ее родителей, стоило ей уехать. После очередного приступа головной боли прямо в салоне автомобиля Бонни видит, каким беспокойным стал монстр. Как будто искал выход, как будто хотел скрыться. Все ее существо сопротивляется этой встрече, этому безумию, которое она хочет сотворить. Если он не убил ее тогда, то теперь точно это сделает. Джокер не дает вторых шансов. Особенно после того, как она уже упустила свою возможность начать жизнь, забыв об этом человеке. Таксист не хочет останавливаться прямо у дома, где выросла Бонни, будто бы знает, что в нем обитает. Девушке приходится пройти несколько кварталов пешком. Она уже видит перед собой многоэтажное здание, большие кованые ворота. Свет горит сразу в нескольких окнах. Бонни находит глазами спальню родителей – темно. В ее комнате тоже. Интересно, что же теперь в ней находится? Очередная комната для пыток? Охрана не хочет пускать ее, но один из громил вдруг как будто узнает ее, прищуриваясь, вглядываясь в лицо. В кармане у Бонни пистолет, за поясом – нож. Она не хочет использовать оружие сегодня, поэтому глубоко вздыхает и снова просит пропустить. - Прочь с дороги, - говорит тот громила своим подчиненным. Те, недоумевая, уходят в сторону, пропуская ее. Здоровяк шепчет ей, что рад видеть. Узнал все-таки. Внутреннее убранство дома почти не изменилось, даже стало светлее что ли. Бонни поднимается на свой этаж, идет по коридору. На секунду останавливается возле комнаты Бада и Лу, а в памяти всплывают их мокрые шершавые языки на ее лице, жесткая шерсть и разноцветные загривки. Ее детство прошло здесь. Джокер не имел права лишать ее этого места. Бонни вспоминает, что, когда ей было тринадцать, первым умер Лу. А через пару месяцев Бад – не выдержал смерти друга. Это был один из редких моментов, когда Бонни позволила себе заплакать, разрыдаться, а Джокер не высмеял ее слез, как это было обычно. Стоял, поджав губы, в стороне. Это была его высшая степень сожаления. Дверь в квартиру не заперта. Свет горит в прихожей и в кухне. Ничего не изменилось. Все предметы также начищены, все также убрано, даже пахнет чем-то вкусным. Но никого, кажется, нет. Бонни слышит приглушенный свист из глубины комнаты, с дивана, за которым Джокер так любил читать газеты и хохотать над теми статьями, где были во всех красках расписаны его злодейства. Его не видно, но девушка точно знает, что он там есть. Как будто ощущает своей больной душой присутствие его – такой же нездоровой. - Джокер? – зовет она, не решаясь назвать тем словом, которое даже в мыслях причиняло боль. Тишина вдруг становится давящей, плотной, как кусок драпа. - Я здесь. Она видит его. Он выходит из тени, ловко крутя в длинных пальцах тонкий нож-бабочку. Он одет, как и всегда слишком ярко и вызывающе – фиолетовый костюм-тройка, белая рубашка и галстук-бабочка. - Папочка не разрешал тебе возвращаться, Бо. – Вновь говорит он хрипловато. Бонни видит теперь, как поменялось его лицо. Без того алебастровая кожа сделалась еще белей, теперь он весь как будто светился. Татуировки на лице потеряли свою прежнюю яркость, а волосы, те самые, яркие неоновые волосы, превратились грязно-зеленые пряди, все также уложенные назад, но потерявшие теперь весь свой шик и порядок. На секунду Бонни кажется, что он сломан. Просто нелепость, он все пытается казаться таким, как раньше, но девушка не чувствует больше страха перед ним. Неужели весь его запал кончился? - Где мама? – голос Бонни звучит слишком тонко. Джокер жмет плечами. - Ее больше нет. Слова повисают в воздухе. Бонни почти видит их очертания, как они держатся призрачно, а затем рассыпаются на молекулы. - Твой дружок ее убил. Еще один удар. Бонни сжимает в кармане пальто пушку. Она не знает зачем, потому что оружие ей теперь вряд ли понадобится. - Я за все заплатил, Бонни. Я не пожалел, что отправил тебя подальше от себя. Она чувствует, как в ее голове поднимается бушующий ураган. Мысли путаются в один клубок, их целый рой, ничего понять невозможно. Бонни кажется, что голова взорвется. Монстр в груди воет, дерет внутренности, превращая их в кровавое месиво. В тот момент, когда девушка чувствует, что все ее эмоции достигнут пика, раздаются шаги. Кто-то спускается по лестнице. Сначала Бонни недоумевает. Ей кажется, что это ее мать. Харли. Но в следующий момент понимает, что в ней не хватает всего. Нет татуировок на лице, нет плавной грации и маленьких вспышек в глазах. Да и глаза не такие голубые, а какие-то блеклые. - Джей? – зовет девушка тонким голосом. Бонни сначала даже не понимает, ее она зовет или Джокера. Она видит безразличный взгляд отца. Это было не деланное равнодушие, не такое, каким он смотрел на мать, когда делал вид, что ему все равно. Сейчас Джокеру было в самом деле плевать. - Джей, кто это? И Бонни все осознает. Это не ее мать. Это бездарный клон, неуместная и глупая копия, той, кого он потерял. По своей вине. - Уйди. – Говорит он надрывисто. - Но, Пирожок… Выстрел. Бонни видит, как нервно двигаются пальцы Джокера на рукояти пистолета, как он судорожно жует губы, как быстро двигаются его веки. Он боится. Он остался один и теперь боится. А теперь понимает, что нет больше смысла играть и делать вид, что с ним все в порядке. Впервые за долгое время Джокер не чувствовал себя целым. - Я все ждал, когда же ты приедешь, Бо. – Вновь начинает говорить глухо. – Не мог уйти и оставить это все на растерзание стервятникам и крысам. Она видит вдруг ясный и здравый взгляд его серо-голубых глаз. - Это все твое, Бо. Все, что было моим теперь твое. Делай с этим, что тебе вздумается. - А ты? Вопрос вырывается из ее уст, прежде чем она успевает понять, что сказала. - А мне пора. Она меня зовет. Он спокоен, в этом Бонни уверена абсолютно. Пальцы его перестают дрожать, лицо разглаживается, все морщины будто пропадают. Он смотрит Бонни прямо в глаза. А она видит, как он подносит дуло пистолета к своему виску. Ей не хочется его останавливать, она понимает, как ему это нужно. Лишь сердце выдает ее, начиная стучать быстрее, чем положено. - Король не правит без Королевы, Бо. – Тихо говорит он. – А я тебя прощаю. Удачи, Вишенка. - Папа. - Шепчет. Последние слова отпечатывается в ее мозгу так сильно, что она почти не слышит выстрела. Когда приходит в себя, то видит на полу тело отца. Так удивительно, что он лежал почти в естественной позе, лишь рука с пистолетом была нелепо вывернута. Бонни пришлось присесть перед ним, чтобы закрыть веки, в которых отразилась какая-то глубокая печаль и надежда. Уголки его губ так и застыли в усмешке. Вынимая пистолет из рук отца, она думала лишь об одном. Джокер никогда не любил Харли Квинн. Он ее обожал.