Who's your daddy?

Воспоминания всплывают в голове разноцветными картинками. Джокер тянет руку к ярким галлюцинациям, но они рассеиваются дымкой. Он поворачивает голову, смотрит на девушку рядом с собой. Он даже не знает, где находится прямо сейчас, в каком-то притоне, в какой-то грязной дыре, непонятно с кем. В темноте различает разноцветные концы волос, разметавшиеся по подушке. Ему кажется (только лишь на мгновение), что это Харли. Вот она, рядом с ним, живая и ни капельки и не эфемерная. Он моргает несколько раз, чтобы прогнать наваждение. Харли мертва, дружище, ничего тут не исправишь. Дома его ждет копия №7, кажется. Вообще-то он уже даже их не считает, штампует, как на фабрике. В одной находит ее волосы, в другой нотки запаха, а в третьей замечает даже те искры, которые были в глазах Квинн. И это кажется ему забавным поначалу, но чем дальше он движется по этому лабиринту, тем быстрее ему надоедает каждая кукла. И каждая валится с дырой в голове. У него не осталось сил даже на все эти изощренные убийства и методы. Чем быстрее, тем лучше, даже паркет мыть не надо. Засохшую краску выскребает следующая копия. Так странно признавать, что за все это время рядом с Харли, он привык к запаху вкусной еды, к чистоте, к навязчивым и прилипчивым песням, доносящимся из радиоприемника. Ему до одури страшно было засыпать теперь одному, просыпаться одному. Видеть пустой дом. Поэтому он так пытался заполнить эту пустоту, причем всем, что попадалось под руку. Джокер все чаще думал о том, как ему не хватает Бонни. Возможно, что было ошибкой отправить ее так далеко, возможно, что с ней ему стало бы чуточку легче все это терпеть. Если быть честным с собой, то вообще-то он рассчитывал, что она вернется. Через месяц или два. Но прошло уже почти два года, а Бонни все не было. И Джокер признавал, что она не такая уж и слабая, как он о ней думал. Где-то в глубине своей измученной души он знал, что не может лишить ее надежды на лучшее будущее, поэтому и трогать ее не смел. Он вспоминает, как сильно она переживала тогда, когда первый раз пустила кровь какому-то задиристому мальчишке в школе, как она пыталась унять дрожь в пальцах, пришедши домой, как с ужасом смотрела на красные капли, растекшиеся по белой рубашке. Весь этот период пришелся на исчезновение Харли, поэтому Джокер как-то вяло все это воспринял, хотя будь время не такое тяжелое для него, он бы, конечно, закатил банкет. Так ему казалось сейчас, по крайней мере. Черт возьми, он же тогда с тем дерзким папашей даже толком не разобрался – запала не хватило. Все без Харли было не то, даже убийства получались какими-то смазанными, как ее помада после очередного разбоя. Джокер очень четко вдруг вспоминает, как она тыльной стороной ладони растирала косметику по щекам, смотрела на свое отражение в какой-нибудь витрине и строила смешные рожицы. Бонни делала точно также, когда залезла в косметичку матери и намалевала у себя на лице какое-то подобие «взрослого» макияжа. Только роль витрины выполняли все отражающие поверхности в доме, начиная от зеркал и заканчивая хромированным чайником. Джокер помнит, что в ту ночь после исчезновения Харли, он впервые решился подойти к Бонни, мучавшейся от кошмаров. Конечно, тягучее чувство вины никуда не делось, но он почему-то не мог продолжать лежать в кровати и слышать через стену плач ребенка. Убить ее не хотелось. Он помнил, что когда-то бесконечно давно, когда Харли только-только появилась у него, она тоже мучилась от кошмаров, пиналась во сне, почти вопила. И ему приходилось будить ее, прижимать голову к груди, крепко держать за руки, чтобы она не смогла ничего себе сделать. Вряд ли с Бонни будет также трудно, но Джокеру все равно было как-то боязно ее успокаивать. Все-таки он виноват в том, что она не может спать по ночам спокойно. В кабинете директора Джей даже не открывает рта. Отец мальчишки прекрасно видит, кто перед ним, не может глазам своим поверить. Стоит, как будто в землю врос, беспомощно хлопает глазами. Джокер сжимает спинку стула пальцами, стоит, а в это время директор что-то безостановочно говорит тому дураку. «Нам очень жаль, что так случилось, дети такие жестокие», - произносит она и косится на Джея. Да, думает он, дети, в самом деле, жестоки, хотя Бонни вообще-то до этого случая никак свою жестокость не проявляла. Она любила животных, любила помогать людям, никогда даже не заговаривала вслух об оружии или убийствах. А тут вдруг такое выкинула. Непредсказуемость, кажется, ее конек. Последняя мысль оставляет какой-то отпечаток. Джокер вдруг вспоминает дуло пистолета, которое она на него направила. Хотела отомстить. Он был удивлен, нет, нужно сказать больше, он был поражен. Разве мог он ожидать такого от своей собственной дочери, от человека, которого взрастил у себя в доме? Которому позволил родиться на свет. Вслед за этой картиной Джей вспоминает, как Бонни в детстве пряталась за диваном или столом, а когда он проходил мимо, то она выпрыгивала, наставляя на него руку-пистолет. - Туф! – выкрикивала она, вскидывая руку, имитируя отдачу. Джокеру приходилось картинно закатывать глаза, делая вид, что она его убила. И он после ходил по дому, вдруг начиная напевать какую-то назойливую песню. Он вспоминал, что ее всегда пела Харли, когда укладывала Бонни в постель. И в один из таких вечеров он остановился на пороге детской, наблюдая за Квинн, склоненной над Бонни, напевающей ту самую песню. - I was five and he was six We rode on horses made of sticks He wore black and I wore white He would always win the fight.* Он видел, как Бонни на руках у Харли зевает, трет кулачками глаза, чтобы не заснуть, но тихий голос Квинн даже начал вгонять самого Джокера в cон. - Bang bang, he shot me down Bang bang, I hit the ground Bang bang, that awful sound Bang bang, my baby shot me down.** Сейчас, спустя столько лет, ему эта песня казалась каким-то предзнаменованием. Для Харли она была предопределением судьбы – да только убил ее не он сам, а какой-то мальчишка. А вот Бонни едва сама не умерла от руки Джокера – отцовские чувства не дали позволить ей погибнуть. Что касаемо самого Джея, да, он по-прежнему побеждает в драках. Только вот его малышка убила его, сама того не понимая. Все стало совсем не так, как он себе планировал. Не воздвиг империю, не уничтожил Бэтмена. Заслужил лишь репутацию клоуна-психа, так совсем ничто по сравнению с тем, чего он вообще хотел добиться. Продолжить за него его дело могла лишь Бонни, которая вряд ли теперь вернется. Какой нормальный человек вообще станет умышленно возвращаться к такому кошмару? Поэтому, когда он видит ее в квартире, на секунду теряется. Затем сразу находит ответ. Разве Бонни нормальная? Вряд ли. С такими родителями, как они с Харли, никому не удастся сохранить здравый рассудок. Джокер видит, как сильно она изменилась, как заострились черты ее лица, делая ее еще больше похожей не на мать – на него. Все чаще Джей видел Харли в своих снах. Он поэтому и спал так мало, лишь бы не видеть ее. Диалога у них не получалось, хотя он очень долго разыгрывал в голове сцену их встречи. Сказал лишь самое важное, что больше всего волновало и не давало все закончить, хотя вот теперь, раз уж Бонни тут, то самое время все прекратить. Она называет его отцом в последний раз. Это последнее, что он слышал, но первое, что имеет значение. В глубине души селится какое-то сомнение. Так ли он поступает? Должен ли он? Справится ли она? Черт, ну конечно, конечно, да. В ней течет его кровь. Их кровь. Она вихрь, она в два раза умнее его, потому что Бонни не только Джокер, она и Харли. Она зовет его в последний раз, пальцы его уже не дрожат, он жмет на курок, потому что верит, что Харли там. Может быть, Харли Квинн была единственным, во что он верил. Может быть, она была единственной причиной, почему он жил.