Оттенки верности

— Сигнализация отключена, — Донателло отложил в сторону небольшую портативную клавиатуру и обернулся к застывшим рядом с ним людям. — Советую поторопиться, потому что, возможно, здесь есть дополнительная система оповещения охраны о вторжении посторонних. Футы разбежались по большому залу, торопясь отыскать экспонаты, которые приказал достать их главарь, а черепаший гений устроился в углу, глядя на часы. «Моя сигнализация сработала сразу, как только я начал взламывать охранную систему выставки, — мысленно рассуждал он. — Значит, примерно через 5 минут Рафаэль озвереет от ее воя и решит все же прийти и выяснить, что тут происходит. Пока они соберутся и прибегут, еще минут 15 точно пройдет. Время у меня есть, осталось придумать, как бы мне их разделить, потому что Раф слушать ничего не станет — это уж точно, к гадалке не ходи, да еще и Майки не даст поговорить нормально. Он просто оторвет мне голову, ну, или, в самом лучшем случае, обложит матом и велит убираться куда подальше». Глаза Донни пристально изучали зал и расположение экспонатов, пока он пытался понять, как лучше осуществить свой план и не навредить Лео еще больше. Если Глава клана Фут заподозрит, что Донни пытался передать братьям хоть какую-то весточку, что пойдет вразрез с их договором, то лидеру черепашек жить недолго и крайне хреново. Шредер же за каждым чихом следит — не зря все футы носятся по выставке, как ужаленные, а вон та парочка маячит рядом с Донателло. — Кавабанга! Звонкий крик заставил умника вздрогнуть и улыбнуться. «А вот и они!» — Эй! — он обернулся к двоим футам, вскакивая с пола. — Разделите их! И бросился в сторону, предоставив драку с Рафаэлем незадачливым подручным Шредера. Донни даже усмехнулся, услышав знакомый мат своего брата. Раф зол, это слышно в его рокочущем, как мотор, рыке, и это зло ему необходимо сорвать хоть на ком-то. Главное, не попасться сейчас ему на глаза! — Что, бля, на искусство потянуло?! — бешеный ниндзя впечатал кого-то в стенку и с громким треском сломал противнику руку. — Теперь будешь осваивать искусство держать ложку левой рукой! Кому еще нужен гид по выставке?! Майки застыл у него за спиной, вертя головой во все стороны. «Донни! Где же ты?! Давай, братишка, найдись! Старший репкой съехал окончательно, лидер — делся! На нас с тобой вся надежда!» Он отмахнулся от бросившегося на него фута и снова огляделся. — Не зевай, мелкий! — Рафаэль перехватил в воздухе брошенный в брата сюрикен и отправил его обратно. — Досыпать дома будешь! Майки кивнул, готовый согласиться на что угодно, лишь бы только брат не мешал ему сейчас и не дослеживал за каждым его движением. Его глаза, метавшиеся по стенам и потолку, наконец, отыскали высокий сгорбленный силуэт на балконном парапете. Чуть не заорав от счастья, Микеланджело коротко разбежался и одним прыжком залетел на галерею. Донателло замер на долю секунды, а потом неожиданно атаковал его. — Эй! С ума сошел! — Майки едва успел прикрыть голову от удара и прыгнуть назад. — Нам надо поговорить! Черепаший гений не ответил, нанеся еще пару ударов. Защищаясь и отступая, Микеланджело понял, что брат бьет очень медленно и мягко, а в его глазах горит что-то такое, что срочно нужно было понять, чтобы желанный разговор состоялся. Донни явно тоже хотел поговорить, но по каким-то причинам не мог сделать этого в открытую. «Ну, давай, Майки, пойми меня сейчас! — кричало все внутри гения. — Ты же умничка, кроме тебя почувствовать так остро настроение никто из нас больше не способен! Не могу я тебе сказать все прямо. Пойми!» В этот миг завыла сирена. Если бы у Донни были волосы, они бы поседели в этот момент и встали дыбом. Аналитический мозг со скоростью пулемета вычислил ему версии дальнейшего развития событий. Можно сейчас броситься все отключать и довести кражу до конца, но тогда пропадет призрачная возможность поговорить с рыжим ниндзя, или же продолжить диалог, но рискнуть всей этой операцией. Он перехватил руку младшего, уклоняясь от удара, повел ее дальше, словно хотел проводить его мимо себя, и вывел на тыльной стороне его ладони пальцами крест. — Пойми! — выдохнул Донателло в ухо Майки, когда тот пролетал мимо него, подчиняясь сильному рывку, и сбросил его с балкона. — Бежим! — истошно заорал один из футов, бросаясь к двери. Донателло проводил взглядом падающего брата, чуть сморщился, увидев, что тот рухнул на спину, а потом тоже рванул к выходу. Он бы успел проскочить и вывести небольшую группу футов с украденным экспонатом, но взгляд зацепился за растерянного Рафаэля, который бросился к Микеланджело и застыл посреди зала, оглядывая закрывавшиеся один за другим аварийные выходы. «Они не выберутся!» — Донни прикусил губу, резко затормозив. Взгляд метался между футами, которых надо было выводить, и братьями. «Если их оставить, то ворвавшаяся сюда охрана первым делом натолкнется на них! Не сложно догадаться, что ждет двух черепах-мутантов в разграбленном выставочном зале и кого в этой краже обвинят! Что с ними сделают? Запихнут в какой-нибудь исследовательский институт и будут издеваться, как над кроликами?.. А Мастер? Как он останется без их помощи?..» Мысли летели в голове, как кометы, а тело уже действовало, подчинившись самому главному своему инстинкту — любви к родным. Донни бросил свой шест в одну из аварийных дверей, так что тот встал в распор, задержав ее. — Бегите! — успел он выкрикнуть, прежде чем перед его собственным носом с глухим лязгом захлопнулись металлические створки. Братья выбрались, но он оказался заперт внутри выставочного помещения вместе с кучкой ниндзя Шредера и украденными выставочными экспонатами. Миссия провалилась.

***

— Раф! Майки влетел в логово, стараясь догнать старшего брата. — Послушай меня! — Еще одно слово в защиту этого предателя, и у тебя убавится зубов! — Рафаэль резко обернулся, схватил младшего за шкирку и хорошенько встряхнул, как котенка. — Я не желаю ничего о нем слышать! Никогда! Всю обратную дорогу, пока они мчались домой, Микеланджело пытался объяснить своему бешеному братцу, что Донни дал ему очень важный знак, но вместо понимания налетел только на поток черной брани в адрес гения и обещания разорвать его на сотню умников за то, что чуть не убил мелкого, столкнув с балкона. На этом диалог закончился. Майки махнул рукой, поняв, что сейчас это бесполезно, и поплелся прочь из гостиной. На душе было гадко и горько, и до слез хотелось найти хоть у кого-то поддержку. Он дошел до двери в комнату Леонардо, толкнул ее и захлопнул за собой. Здесь все было как и всегда. Идеально застеленная кровать, ровные ряды книг на стеллаже, тумбочка со стареньким ночником. На спинке дивана лежала раскрытая книга. Видимо, Лео читал ее в перерывах между тренировками и уборкой, да так и оставил, не закончив. Майки забрался с ногами на диван, свернулся клубком, наполовину спрятав голову в панцирь, и на ощупь повторил на своей ладони линии, выведенные гениальным братом. Откуда он мог это знать? Ведь этот секрет принадлежал только самому Майки и лидеру их четверки. — Ты плохой! — Микеланджело сердито отвернулся и вытер кулаком слезящиеся глаза. — Ненавижу тебя, Лео! Ненавижу! Они находятся в комнате Микеланджело, среди чудовищного бардака, разбросанных комиксов, сломанных дисков и коробок от пиццы. Старший стоит у двери и смотрит на Майки с улыбкой, а тот поспешно копается среди коробок, сует в плеер один из дисков и натягивает на голову наушники.  — Майки, ну прости, — мягко просит Леонардо, хотя знает, что извиняться ему совершенно не за что. Он же сто раз предупреждал младшего, что рано или поздно выбросит все его шмотки, которые будут валяться не на месте. «В своей комнате разводи что хочешь, хоть Армагеддон, но мы не обязаны спотыкаться о брошенный скейт или прочий хлам!» Он же предупреждал, просил, уговаривал, напоминал, но Майки, со свойственной ему беспечностью, продолжал бросать все там, где ему это переставало быть нужным в данную минуту. И лидер выполнил свою угрозу, вышвырнув в мусорный бак дорогущий магнитофон, оставленный на обеденном столе вместе со стопкой комиксов и пакетами от чипсов. — Это Донни мне подарил! — закричал Микеланджело, узнав о судьбе своих вещей. — А ты… — Я тебя предупреждал! — строго возразил Леонардо. — Сто раз. — Ты… ты… — в глазах младшего брата сверкнули огромные детские слезы совершенно не заслуженной обиды. — Ты плохой! И он бросился в свою комнату. Лео вздохнул и пошел за ним следом. И вот теперь он смотрел на карапакс младшего брата, украшенный замысловатыми яркими граффити, и не мог удержаться от грустной улыбки. Совершенно невероятные, детские обиды Майки трогали Бесстрашного лидера до глубины души, хотя он прекрасно понимал, что с точки зрения воспитания поступает сейчас совершенно неправильно и еще не раз пожалеет об этом. — Прости, — Лео подошел и присел рядом. — Но я же тебя просил… — Я тебя не слышу! — Микеланджело закрыл уши руками поверх наушников и зажмурился. — И видеть не хочу! Старший улыбнулся, вздохнул и осторожно вывел на тыльной стороне ладони рыжего ниндзя пальцами крестик. — Не забывай, о чем я прошу, — негромко сказал он. — А я буду помнить о том, что дорого тебе. Я всегда рядом. Он поднялся и вышел, оставив Микеланджело с его музыкой наедине. Спустя три часа, когда Майки перестал дуться и выбрался из комнаты, на столе в гостиной его ждала большая коробка с новеньким магнитофоном. — Лео! — младший брат завертел головой, поняв, кто оставил тут эту вещь. — Лео! Спасибо! Ответа не последовало, видимо, лидер ушел из логова. Майки распаковал подарок и включил радио. Радость от новой вещи была такой огромной, что он забыл все свои обиды и погрузился в прослушивание музыки. Уже поздно вечером, когда младший возился в кровати, укладываясь спать, к нему заглянул Леонардо. — Майки, — он присел на край дивана и взял брата за руку. — Я же просил тебя. И вывел пальцами на ладони крестик, подарив грустную и усталую улыбку. Микеланджело охнул и подскочил, как пружиной подброшенный. — Прости, я сейчас! — и бросился в гостиную убирать свои вещи. С тех пор Лео больше ничего не выбрасывал, только вздыхал, и когда уставал окончательно убирать все сам, брал брата за руку и рисовал на ладони этот невидимый крестик. Потом это стало привычкой вкупе с теплой чуть снисходительной улыбкой и грустным взглядом лидера. «Я рядом!» и этот крестик стали для Майки крошечной, но очень взрослой тайной, которую он никогда не рассказывал никому. Микеланджело на ощупь натянул на плечи теплый плед, который стащил со спинки дивана, и закутался в него, высунув из панциря только нос. Он уткнулся в переплетения толстых нитей, жадно вдыхая пропитавший их запах брата. Запах покоя, светлой печальной ласки и бесконечной усталости, запах морской соли в остывающем пепле костра. Ткань, казалось, даже хранила тепло пропавшего брата и нежность его рук. «Лео, где же ты? Если смог рассказать Донни о нашем секрете, то точно где-то ты рядом с ним. Почему вы там оказались?.. Что заставило тебя оставить нас и уйти? Я не могу так, старший, мне плохо и больно без вас. Тут все как вымерло. Пусто… холодно… одиноко… невыносимо» Майки всхлипнул. Он единственный из всей четверки позволял себе плакать открыто и не стыдился этого. Он был младшим, и ему прощалось многое, почти все. Братья снисходительно относились к его выходкам, шуткам и шалостям, но вот почему, рыжий ниндзя никогда раньше не задумывался. Ему это казалось естественным — они же старшие, значит, это их удел прощать и позволять, а ему остается возможность быть беспечным, злиться на них по любому поводу и даже без него, смеяться, когда хочется, и получать море внимания и заботы. Он, конечно, дарил им в ответ всего себя до самой распоследней улыбки и озорной искорки в глазах, но вот было ли этого достаточно? Не это ли толкнуло лидера, а следом за ним и Донателло, на то, чтобы покинуть семью? Шерстяной плед колол щеку и нос длинными ворсинками, и это было совсем не похоже на те ощущения, когда Майки тыкался лицом в ладони старшего брата. Пусть они были грубыми, в мозолях и келоидных полосах, но они были теплыми и родными, а этот плед, хоть и пах так же, как и брат, но не мог обнять и подарить защиту и свою ласку. Все то, что было у рыжего ниндзя всегда и чего он лишился в одночасье. «Лео, вернитесь! — Майки сморщился от того, что из глаз катились и катились слезы, пропитывая маску и уголок пледа под щекой. — Ну, пожалуйста! Я все-все буду на место класть, честно, я никогда больше не оставлю грязную посуду и не буду будить тебя по ночам. Правда! Только возвращайтесь домой…»

***

— Здесь больше никого нет! — голос полицейского звучал над головой немного приглушенно, но достаточно ясно, чтобы разбирать слова. — Все, можно увозить этих грабителей-неудачников, экспонаты все на месте. Донателло неподвижно лежал в небольшом углублении под полом, скрючившись в три погибели, и внимательно прислушивался к голосам стражей порядка. Для него время текло нереально медленно с того мига, как братья успели проскочить в приоткрытую дверь и Рафаэль выбил шест, лишив тем самым умника и футов шанса выбраться из зала. Донни помнил взгляд бешеного брата, который успел перехватить, в нем было столько холодной брезгливости и презрения, что ему стало дурно. Раф не был благодарен за то, что гений помог им выбраться, скорее, он начал еще больше презирать его, что читалось в ледяной зеленой радужке яснее любых слов. А дальше мозг черепашки быстро выдал ему схему дальнейшего развития событий. Через несколько минут сюда ворвется полиция и охрана, и уже он сам рискует стать лабораторной крысой, приняв ту самую участь, от которой стремился оградить братьев. Память нарисовала план здания, который он отлично помнил еще с того момента, как проектировал здесь охранную систему. Он, конечно, не знал о том, что стоит вторая защита, но вот о том, что под полом есть небольшая ниша для хранения проекторов и экранов, знал отлично. «Это мой единственный шанс!» Донателло бросил быстрый взгляд на бестолково метавшихся футов, которые еще надеялись выбраться отсюда, и приподнял паркетную доску у стены. Внимания на него никто не обратил — люди в панике пытались выломать хоть одну из стальных дверей. Донни усмехнулся и забрался в пустую нишу, опустив над собой кусок паркета. Он едва смог поместиться в крошечном душном пространстве до того момента, как в зал ворвались вооруженные полицейские. Ждать пришлось долго. Весь день над ним ходили сотрудники охраны и музея, проверяя сохранность драгоценных экспонатов выставки, приводя в порядок опрокинутые ограждения и таблички, убирая следы нападения. Черепаший гений к ночи едва не терял сознание от жары и духоты, но продолжал лежать неподвижно, мысленно благодаря своего сэнсэя и отца, который научил их надолго замирать в одной позе и контролировать каждый нерв своего тела. Когда смолкли последние голоса и шаги в зале, и стало совершенно точно ясно, что все ушли, Донни выждал еще полчаса, осторожно приподнял паркет и выглянул из своего убежища. В зале было темно и тихо, по углам мелькали красные маячки охранной системы, и время от времени по полу пробегали лучи следящих сканеров. «Пора выбираться, дружище, — подумал Донателло, бесшумно выскользнув из ниши и вернув на место кусок пола. — Отключи охранку ровно на то время, которое тебе необходимо для того, чтобы слинять». Он легко добрался до выхода и уже собирался покинуть зал, когда глаза зацепились за небольшую платиновую статуэтку, которую вернули на место после неудачного ограбления и которая значилась в списке желанных Шредером экспонатов чуть ли не первой. «Задание мы провалили, — невольно задумался гений, подойдя к ней ближе и внимательно рассматривая. — И мне, в сущности, наплевать, какой срок дадут этим подлецам, которые попались полиции, но есть другой вопрос, более важный. Не решит ли мой драгоценный „союзничек“ отыграться на Лео за эту неудачу?» Донни огляделся по сторонам, словно взвешивая свое решение, и тряхнул головой. «Нет! Не смей этого делать! — холодно отчеканил в его голове голос Леонардо, так ясно, словно старший брат стоял за спиной. — Это — недопустимо для ниндзя! Не смей позорить семью!» «Ой, заткнись ты ради всех богов, Лео! — закричал второй голос в голове, в котором Донателло узнал голос своей любви к родным, который вечно затыкал голос здравого смысла и любой логики. — Кому на хрен нужна будет эта честь семьи, если Шредер с тебя живьем кожу снимет? Она, наверное, сильно утешит и отца, и братьев, и меня тоже!» «Донни! Так нельзя!» Мысленный спор начинал доставать, да к тому же времени было катастрофически мало, Донни еще раз огляделся, чувствуя в душе липкое и мерзкое чувство стыда, и дрогнувшей рукой сдернул статуэтку с ее подставки. «Вор! — заорал голос совести, так созвучный с голосом лидера. — Поставь немедленно на место! Воровство — несмываемое пятно на чести воина!» «А много ли чести воину оплакивать родных, отобрав у семьи лидера, если он мог этого избежать! Все! Отставить споры! Заткнись!» Отвратительное ощущения в душе было таким сильным, что даже ладони стали влажными, но Донателло упрямо стиснул зубы и сунул музейный экспонат под мышку, еще раз огляделся и бесшумно покинул зал.

***

Лео опустил голову, зажмурив глаза. Если бы его не держали надежные фиксаторы и врезавшееся в шею стальное кольцо, он бы разнёс этот экран вдребезги, только бы не видеть происходящего. На широком плазменном экране его родной брат, его Донни, улыбчивый умник, залипавший на всём новом и интересном, смотревший на мир горящими глазами полными жажды знаний, воровато огляделся и сдернул с постамента небольшую тускло блестевшую серую статуэтку. Этот взгляд, виновато вжатая в плечи голова и трясущиеся руки вызвали у лидера черепашек дрожь омерзения и подступившие к самому горлу холодные слёзы отвращения. — Смотри! — приказал Шредер, уперев свои стальные когти ему в подбородок. — Я не разрешал тебе опускать взгляд. Леонардо мотнул головой, готовый начать просить своего врага о снисхождении. Он не хотел это видеть, не хотел вообще знать, что такое возможно, отец же учил их, говорил, почему так нельзя поступать. Если бы это был дуралей Майки, Лео бы отнёсся к этому спокойнее — младший не сделал бы такого, понимая до конца тяжесть подобного проступка, он бы просто сделал то, что хочет, а потом горько раскаивался, но Донни… Донни отлично понимал, что делает, знал, что это плохо, недопустимо, и все равно сделал! Вот от этого хотелось выть или вырвать себе глаза, чтобы не видеть его взгляд, в котором было полное осознание своего преступления и взвешенное решение его совершить. Лео поднял голову, подчиняясь проколовшим шею когтям, и уставился на экран. — Заметь, я его не заставлял, — самодовольно усмехнулся Шредер. — Миссия провалилась, мои люди в тюрьме, и я готов был с этим смириться, но твой брат решил все же выслужиться. Как думаешь, почему? Черепаший лидер отвёл взгляд, столкнувшись с глазами своего смертельного врага. А вот теперь смеяться расхотелось совсем. И вместо жалости к врагу он начал испытывать ненависть. Всей силой своей удивительно чистой и любящей души Лео ненавидел этого человека за своего брата и за ту грязь, в которой Донателло измарался уже по самый нос, став теперь ещё и вором. Шредер засмеялся. Он чувствовал своё превосходство, которого так давно жаждал. Он не смог бы сам никогда в жизни сломать эту упрямую и гордую черепаху, но Донателло одним своим поступком заставил треснуть несгибаемый стальной хребет внутри Леонардо. Оставалось лишь вогнать в трещину клин, добить, растоптать и превратить легендарного Бесстрашного лидера в дрожащее нечто, ползающее в ногах. И теперь это стало возможно. Он брезгливо отвесил черепашке пощечину тыльной стороной ладони и обернулся к своим подручным. — Доставьте его в зал для тренировок. Там мы продолжим беседу.

***

Майки так и заснул, уткнувшись носом в плед. Ему приснилось, что ночью открылась дверь и в комнату зашёл Лео. Это, конечно же, был сон, потому что старший не мог ходить, но тихий звук шагов и тяжесть тела, опустившегося рядом на диван, казались почти настоящими. Брат сел и бережно погладил его по плечу, а потом лег и крепко обнял поверх пледа, хрипло выдохнув около самого уха: — Спи, балбес. И прости меня за все.

***

Рафаэль долго сидел в лаборатории около своего приёмного отца, бездумно пялясь в его застывшее, как маска, лицо. Он не мог, как люди, говорить, что у сэнсэя крысиная морда. Нет, это у них перекошенные алчностью и завистью рожи, а у мастера лицо. Чистое, доброе и любящее и сейчас такое неподвижное. — Я запутался, сэнсэй, — тихо проговорил Раф, бережно почесывая шерстку за ухом Сплинтера. — Я не могу так. Без братьев хоть подыхай тут в одиночестве. Что мне делать? Вопрос повис в воздухе тяжелым ядовитым паром, разъедая мозг и сердце. Как бы Рафаэль ни материл братьев и ни храбрился, ему до воя и крика хотелось повернуть время вспять. Пусть бы Лео спрятал ключи понадёжнее, или Майки бы его послушался и не открывал клетку, ну, или лидер мог бы навалять бешеному брату по шее вместо того, чтобы просить прощения и подчиняться требованию убираться вон. Пусть бы Лео только остался тогда дома, и не было бы всего этого кошмара. Чем заплатить и кому, чтобы исправить ту чудовищную ошибку? Раф готов был умереть ради этого, но вот беда была в том, что никто ему не предлагал такого выбора. Как вернуть братьев и старшему возможность ходить? — Что же мне делать, отец? Он редко так называл Сплинтера. Это было право Лео, в наибольшей мере, это ему Мастер был больше отцом, чем Учителем, а Рафаэль всегда оставался непокорным учеником, дурным сыном и головной болью Мастера. Он сам у себя забрал право называть его отцом, отгородившись словом «сэнсэй». Под рукой шевельнулось ухо, и Рафаэль вздрогнул, опустив глаза. Сплинтер смотрел на него тёплым родным взглядом чуть прищуренных в слабой улыбке глаз. — Понять, — еле слышно выдохнул он. — Понять, сын мой… Раф дрогнувшими пальцами благодарно сжал ладонь отца и слабо улыбнулся в ответ. Простое слово, но такое сложное в выполнении, такое тяжелое и нежеланное. Это Лео умел их всех понимать, это ему было просто и естественно принять чужой взгляд на жизнь. «Лео… Опять выходит, что я хуже, чем ты. И опять не могу справиться с тем, что тебе давалось элементарно». Он поднялся и, кивнув Сплинтеру, вышел, отправившись в комнату к Майки. — Эй, Майк! — Рафаэль открыл дверь и переступил порог. — Я хотел… В комнате было пусто. Ниндзя в красной бандане постоял минуту, покачиваясь на носках, потом усмехнулся сам себе и вышел. «Понять» — сказал отец. Понять оказалось просто. Младшему нужна поддержка и защита, любовь, тепло, забота. Где он мог их искать? Раф толкнул дверь опустевшей комнаты лидера и шагнул через порог. На тумбочке горел старенький ночник с тусклой лампой. Все как всегда. Здесь ничего не менялось годами, словно не менялся сам Лео. У Рафаэля в комнате прибавилось плакатов и пыли, появился большой плетёный гамак, сменился палас на полу, у Майки вообще обстановка менялась раз в год, как только появлялись новые увлечения, а у Донателло разрасталась коллекция книг и ящиков на стеллажах. И только у Лео ничего не менялось в комнате, словно время здесь замерло. Имена ушедших братьев больно царапнули душу. На диване лидера большим клубком спал Майки, бестолково намотавший на плечи и голову старый плед, но не укрывший ноги. Рафаэль вошёл и присел на край дивана, с трудом расцепил пальцы и неловко погладил брата по плечу сквозь шерсть одеяла. Он сто раз видел, как Лео вот так успокаивал Микеланджело и утешал, у него это получалось легко и естественно, обнять, погладить по голове, бережно перебирая в пальцах длинные хвосты повязки. Сам Рафаэль так не умел, и жест вышел до нельзя куцым и скованным. Майки всхлипнул во сне и сжался ещё больше. Раф вздохнул и лёг рядом с ним, едва поместившись на узком продавленном диване. — Спи, балбес, — он обхватил брата рукой и прижал к себе. — И прости меня за все. Майки завозился, не просыпаясь, отпихнул в сторону плед и перевернулся, ткнувшись носом брату в плечо. — Ты вернулся, — пробормотал он. — Лео, мне так плохо было. Пальцы Рафа рефлекторно сжались на старенькой обшивке спинки с такой силой, что она треснула. «Лео. Опять Лео. Он словно во всем здесь, в каждой детали дома и каждом простом повседневном поступке. Он есть на кухне и в гостиной, в тренировочном зале, у стойки с оружием, в лаборатории, в комнате Майки или Донни, даже в моей… Везде. В мыслях братьев, в их поисках защиты и утешения. Его руки на каждой книжной полке и журнальной обложке, улыбка в зеркале, тепло взгляда в любом углу. Он везде, а меня словно и нет вовсе». «А кто в этом виноват, Раф? — ненавязчиво поинтересовался голос в голове. — Ты же столько строил барьеры вокруг себя. Так старался, что ни на что больше времени не осталось. Пока ты возводил баррикады, старший строил мосты между вами, в то время когда ты был занят противотанковыми ежами в своей душе, он искал пути к вашим сердцам. Так что удивительного в том, что сейчас здесь отчаянно нуждаются именно в нем, а не в тебе?» Возразить было нечего, и Рафаэль тихо выдохнул, чтобы не потревожить Майки, закрывая глаза. Ему и самому сейчас не хватало старшего до хруста сжатых зубов, хотя он считал, что никогда не нуждался ни в его опеке или советах, ни, тем более уж, в умнике Донни с его вечными заморочками. Мерный стук сердца рядом успокаивал, как плеск воды, а тихое сопение младшего у самого уха вызвало странное щемящее чувство в груди. Что брат пытался ему там сказать про какие-то тайные знаки, которые ему смог передать Донателло, прежде чем сбросил с балкона? Разве у Лео хоть для кого-то ещё были определённые символы, которые больше никто не знал? Он же только Рафу иногда едва заметно улыбался, дёргая левым уголком губ. Это их тайна, одна на двоих, и больше её никто не знает.