Оттенки верности

Донателло медленно толкнул дверь и переступил порог. Шаги давались неимоверно тяжело, словно он тащил на своем панцире еще один свой вес. — Вот, — он поставил на широкий мраморный стол статуэтку и поднял взгляд на Шредера. — Думаю, все остальное тебе известно и так. Тот усмехнулся. — Ты прав, и не только мне. Не хочешь побеседовать с вашим Бесстрашным лидером? Гений едва заметно вздрогнул и отвел глаза, нервно сцепив пальцы. — Где он? — Идем, — глава клана Фут смерил Донни пристальным испытующим взглядом. — Я не в восторге от произошедшего и могу предложить тебе только один вариант искупить случившееся. Донателло промолчал, ему было наплевать на то, что еще сейчас выдумает враг их семьи. Говорить вообще не хотелось, на душе до сих пор было мерзко и грязно, словно он окунулся в чан с навозом и никак не мог от него оттереться. Он безразлично проследовал за человеком до тренировочного зала и только там оторвал взгляд от пола, почувствовав присутствие своего лидера. Хочешь не хочешь, а разговора с братом не избежать. Он все знает, значит, остается только уповать на его снисходительность и понимание. Это же Лео, он просто не может не понять… он должен! Леонардо сидел, привалившись к стене, смотрел в сторону, старательно отводя взгляд от умника, и потирал синяк на предплечье. — Я вас пока оставлю, — с коротким сухим смешком сказал Шредер. — Думаю, вам есть, что обсудить наедине. Когда за ним закрылась дверь, Донателло минуту постоял, а потом подошел и присел на корточки напротив старшего брата, заглянув ему в лицо. — Лео? Ответом было гробовое молчание и все тот же синий взгляд в сторону, словно гения вообще не существовало. Донни сжал кулаки, понимая, что больше всего ему сейчас хочется прижаться к брату и снова выплеснуть скопившуюся внутри черноту и боль, разделить это удушливое чувство вины и горечи. Но между ними словно возникла огромная ледяная стена, настолько прозрачная, что ее и не видно было, но прочная, как гранит, и такая же глухая. Медленно выдохнув, Донателло опустил голову и осторожно взял в ладони руку Леонардо, он не знал, что сказать и как вообще начать этот разговор. Умник очень надеялся, что старший сам что-то скажет или хоть посмотрит на него, но тот молчал, совершенно безразлично позволив гладить свои пальцы. «Лео, пожалуйста, — Донателло опустил глаза, изучая выступающие вены на кисти брата, которую держал в своих ладонях. — Я не знаю, как сказать тебе, что так было нужно. Ты же видел просто картинку, эту дурацкую немую картинку, ты не слышал моих мыслей и не знаешь причин поступка. Если бы я отвечал только за себя… Если бы ты сейчас мог свернуть Шредеру шею… Если бы… слишком много этих „если и бы“… Лео, пойми же, я знаю, сколько для тебя значит честь нашей семьи, честь воина и разница между хорошими и плохими поступками. А для меня, думаешь, нет?! Я знаю, ты наверняка подумал, что если бы это был Майки… опять эти „если“… Но ты бы понял и простил его. Вот почему мелкому хочушке ты прощаешь все абсолютно?! Чем я хуже? У тебя, Лео, уже ничего, кроме этой самой чести, и не осталось, Шредер отобрал все! Но я-то верю, нет, я точно знаю, что это не так! Я знаю, что ты можешь, видел это не раз, хватит себя жалеть! Лео, пойми же, что я не хочу так же всего лишиться, и прежде всего тебя! Ты-то, я точно знаю, сможешь все приобрести заново, подняться даже с колен, с самого дна… А я? Разве я смогу тебя воскресить? Разве я смогу стать таким лидером, как ты, если тебя не станет? Разве у отца будет когда-нибудь сын лучше тебя? А Майки и Раф? Если с младшим я еще хоть как-то смогу найти общий язык, то Рафаэль… Да он же просто и меня вслед за тобой отправит, если узнает, что это из-за меня он лишился старшего брата, которого так ненавидит и так преданно любит! Ох, Лео, как бы это все тебе сказать сейчас… Ты же и слышать ничего не хочешь!» Молчание стало невыносимым. Донни бездумно возил подушечками пальцев по ссадинам и царапинам на руке своего лидера и не знал, что делать. Мозг отказывался выдавать хоть какой-то контруктив или более-менее реальный логический выход из сложившейся ситуации. Никогда в своей жизни он не наталкивался на равнодушие со стороны Леонардо. Если кто и заслуживал в их семье надменного молчания и игнора, так это был Рафаэль, который порой доводил лидера до белого каления своими выходками. Вот тогда у старшего брата становились невыносимо-яркие и совершенно ледяные глаза, как арктические звезды, на скулах четко прорисовывались желваки, и дыхание становилось почти шипящим, как голос змеи. Лео замолкал и отводил взгляд, упираясь им в стену, и молчал на любые замечания, подколки и язвительные высказывания Рафа, пока темпераментный братец не начинал орать и швыряться предметами, пытаясь хоть так привлечь внимание лидера и заставить его посмотреть на себя. О, да! Лео умел испытывать терпение, когда задавался этой целью! Выдержки ему было не занимать, он мог спокойно пялиться мимо Рафаэля, даже если тот хватал его за подбородок и дергал лицо к себе, пытаясь встретиться взглядами. И вот теперь Донни на себе испытал это уничтожающе-отстраненное равнодушие, когда родные глаза застывают изморозью, словно подернутые инеем, и неподвижно смотрят мимо. Он попробовал посмотреть в них, но взгляд лидера словно был направлен куда-то вовне или внутрь него самого — как закрытый плотными шторами. И гений против воли сейчас понимал Рафа, который в такие минуты на стенку лез и срывался на крик и мат. — Лео… — Донателло стало страшно от этого пустого, ничего не выражающего взгляда и стиснутых до тихого хруста зубов, хотя пальцы в его ладони были совершенно расслаблены. — Лео, пойми… Тот продолжал неподвижно сидеть, упершись глазами в стену еще некоторое время, потом поднялся и отполз в сторону, так же молча высвободив свою ладонь из руки брата, добрался до края татами и встал в углу на колени, поднимая руки в защитную стойку. Донни смотрел и не верил своим глазам, пораженный спокойными ровными движениями искаженных ката, которые так любил его старший брат делать раньше, когда искал внутри себя равновесие и покой. Это искалеченное совершенство тронуло бы его до глубины души, не будь она так растравлена пониманием того, что он не имеет никакого права просить прощения за то, что натворил. «Пойми меня! — Донни не моргая смотрел Леонардо в спину, зная, что тот чувствует его взгляд. — Пожалуйста! Пойми!» Старший медленно закончил ката и опустил руки, безразлично глядя перед собой. — Лео… Лучше бы Донни ушел сейчас, убрался куда подальше и не мозолил больше глаза. Лидеру давно не было так больно, как в этот момент. Когда он наказывал Рафаэля своим безразличием, он знал наверняка, что бешеный братец все равно ничего не поймет, просто больше так поступать не будет, вызубрив урок, но не поняв его. С Донателло все было иначе — он понимал, и от этого становилось только больнее внутри. Да, гений все понимал, но упрямо не желал уйти и дать своему лидеру переварить и хоть как-то принять случившееся, он настойчиво подошел сзади, осторожно тронув за плечо дрожащей рукой. — Пойми меня… «Пойми! — Лео с трудом удерживал себя от того, чтобы начать орать. — А ты меня понял?! Ты не думал, каково мне смотреть на родного брата, валяющего свою честь в дерьме?! Опустившегося уже ниже плинтуса. Еще немного, и ты сам начнешь предлагать Шредеру стратегии по кражам и ограблениям, а там и до убийства недалеко! Донни, что ты творишь?! Ну, есть же предел всему. Уходи сейчас, ради всех богов, каких знаешь, дай мне смириться с этим, или я тебе врежу!» Леонардо повернул голову и снизу вверх уставился умнику в глаза. Это безотказно работало с Рафаэлем. С бешеным ниндзя они бы уже били друг другу морды, выплескивая боль, обиды и свои внутренние страхи. Но с Донни этого не получалось. Врезать Рафу, когда тот шипел от бешенства и материл лидера такими словами, что краснели стены, было просто и естественно, поднять руку на Донателло оказалось почти невозможным. Он стоял, виновато опустив голову, совершенно беззащитный перед братом, и пытливо заглядывал в глаза, словно искал в них то, в чем отчаянно нуждался сейчас и что брат не желал ему дать, — прощение. — Я не хотел, — Донателло зажмурился, не выдержав пристального взгляда, так похожего сейчас на вымерзший до колкого хруста стали клинок, выставленный за порог зимней ночью. Такой же острый и завораживающий и такой же безжалостный. — Не хотел, не сделал бы, — тихо возразил Леонардо с ломким ледком в голосе. — Я сказал тебе — не перечь. Ты поступил по-своему. Что еще надо? — Я не хотел тебя потерять, — Донателло еле шептал уже свои нелепые оправдания, понимая их бесполезность и смехотворность, осознавая, насколько он жалок сейчас. — Если ты оценил мою жизнь выше чести моей семьи, если тебе безразлично, какой ценой ее было сберечь, то меня ты уже потерял, а у меня отобрал брата, — Лео отвернулся. Донни уронил руки и отступил на шаг, не веря своим ушам. Эти тихие слова, сказанные совершенно спокойно, шарахнули в душу огненным тараном. Он ради Лео готов был на все, нет, не так, он сделал ради него все, а тому честь важнее всего на свете?! Кулаки сжались сами собой, и Донни подумал, что вот именно сейчас он как никогда понимает Рафа, который порой после длительного молчаливого бойкота со стороны лидера взрывался и хотел убить его. Донателло понял, что взрывной брат никогда не хотел бить самого Леонардо, он хотел разнести этот ледяной кокон, услышать живые слова и увидеть живой взгляд, а не эту непрошибаемую броню равнодушия, которая убивала вернее любого удара. Пусть брат лучше орет на него, кроет матом и брезгливо щурит свои удивительные глаза, но только не смотрит вот так равнодушно, как на пустое место. Донни коротко замахнулся и нанес удар точно в сожженную скулу, выпустив сжатую до предела пружину своей боли, вины и безумной обиды. Лео перехватил его руку в воздухе, чуть отклонившись назад, выкрутил и уронил брата рядом с собой, наотмашь дав ему пощечину тыльной стороной ладони, а потом еще одну. В нем тоже сломался идеальный механизм железной выдержки, и наружу вырвалось торнадо жгучего больного бессилия на доброту гения. Донни вскочил, прижав ладонь к пылающей щеке, и отступил на шаг. Лео стоял напротив, все так же равнодушно глядя в сторону, и молчал, хотя углы его маски стали мокрыми. Умник тряхнул головой и встал в стойку, собираясь использовать опыт своего взрывного брата и хоть так заставить лидера говорить нормально, а не цедить эти холодные равнодушные фразы, упрямо не встречаясь взглядами. Лео больно, значит, до него все же можно докричаться сейчас вопреки его фирменному упрямству и непрошибаемой выдержке. Он атаковал, стремясь обойти старшего сбоку и уронить его на пол. Стоя на коленях, Лео лишился своей скорости и нереально быстрого перемещения в пространстве, умения легко зайти за спину, стремительно броситься из одной стороны в другую, перескочить через подсечку. Но Донателло не обольщался насчет легкой победы, понимая, что перед ним по-прежнему самый сильный и идеальный боец их четверки, с которым просто так справиться не получится. Рафаэль обычно в таких ситуациях пер, как танк, пропуская удары в корпус и голову, и стремясь прорваться в ближний бой. Он сносил лидера всем весом и припечатывал к полу, а дальше начинался мордобой, далекий от идеального искусства ниндзя, но способный дать обоим братьям выпустить пар. Донателло не раз видел эти потасовки, как после них Рафаэль дергал брата за руку, помогая встать с пола, и они сидели на кухне, подолгу разговаривая. Раф сопел, ворчал и неловко извинялся, а Лео, как правило, что-то тихо ему отвечал, мимолетно улыбаясь левым уголком губ. Донни сам не понял, как попал в захват и свалился, оказавшись прижатым к полу коленом своего лидера. Тот чуть прищурил глаза, слегка сжав на шее гения пальцы, словно предупреждая, и оттолкнул его от себя брезгливым движением руки. Донателло сел и тряхнул головой, только сейчас обратив внимание на то, что вокруг татами собрались футы, пялившиеся на них, выпучив глаза, и пытавшиеся повторить их движения. В углу стоял Шредер, лениво привалившийся к колонне плечом и улыбавшийся. Он посмотрел гению прямо в глаза и оскалился в широкой хищной усмешке. — Наконец-то, Леонардо, — пару раз хлопнув в ладоши, произнес он. — Наконец-то я вижу хоть что-то кроме пассивного ведения боя. Значит, для того, чтобы вывести тебя из состояния равновесия, нужно просто дать твоему брату показать свои таланты в области воровства и прочих низостей? Я запомню это. Продолжайте, у вас отлично получается, мне понравилось. Лео перекувыркнулся, откатываясь в угол татами, встал там, бросив на своего смертельного врага холодный взгляд, и опустил руки. На Донни он по-прежнему не смотрел. — Я не буду с ним драться, чтобы развлечь твоих дебилов, — выплюнул он. — Хорошо, Бесстрашный, — усмехнулся Шредер. — Тогда это сделаю я. Как думаешь, сколько он продержится? Лео отвел глаза, не тронувшись с места, только холодно усмехнулся. — Недолго, — отозвался он. — Он тебе не соперник, Шредер, слишком слабый. Может, лучше попробуешь драться со мной? Секундная пауза потонула в истерическом хохоте, который грохнули футы в зале. Они смеялись, тыкая пальцами в Леонардо, кто-то даже сложился пополам, держась за живот. Главе их клана бросала вызов изувеченная черепаха с расколотым панцирем и неработающими ногами, которую он обычно таскал за собой на поводке! Донни сглотнул злые слезы обиды. Брат мало что игнорировал его, как пустое место, так теперь еще и слабым обозвал, не достойным драться с их врагом. «Можно подумать, сам сейчас на пике своей формы! — подумал он. — Лео, куда ты лезешь?! Нашел способ свести счеты с жизнью, как благородный герой, выйдя на поединок, который неминуемо закончится твоей смертью?! Так бы сразу и сказал, еще бы записочку, блин, написал для отца и братьев! Сложно, что ли, было?! Мне не пришлось бы делать всего того, что я сделал… Думаешь, я так рад и горд собой?! Ты идиот, старший!» — Нет, — Шредер усмехнулся еще раз, направившись к татами. — Я не стану драться с лидером семьи, в которой только воры и слабаки! Может, снизойду после боя с твоим братом, если у меня не пропадет настроение. Он дал какой-то знак стоявшему позади татами футу и бросил ему ключи. — А ты будешь благодарным зрителем! Леонардо ощутил рывок цепи и понял, что ее пристегнули к столбу у него за спиной. Ему стало холодно, как в морозильнике, от одной мысли, что его брат сейчас будет сражаться со Шредером. У этого боя только один исход, если враг не решит пощадить жизнь Донателло и выторговать за нее что-то еще. Донни встал в стойку. Пусть там лидер думает себе, что хочет, а он не собирается отказываться от вызова. «Честь, Леонардо? — зло улыбнулся гений. — Вот она, твоя драгоценная честь! Даже если это мой последний бой, я не откажусь от вызова! Ты же, наверное, именно такого хотел за эту дурацкую честь?! Да гори она огнем, если за нее должны умирать близкие и родные! Я же знаю, он на мне потом не остановится. Я заслужил за свое воровство и смерти еще и не такое, а вот вы-то тут при чем?..» Шредер усмехнулся уголками губ и одним прыжком вылетел на татами, сразу же атаковав. Скорость удара и его сила заставили черепашьего гения отступить на шаг и мотнуть головой. Шредер легко атаковал и так же легко уходил от ответных ударов. Он словно насмехался над Донни, действуя с большой дистанции, потом легко разрывая её и обозначая удары. Умник понимал, что уже несколько раз был бы мертв, если бы человек начал бить серьёзно. Пока что когти только легко касались его шеи или боков, намекая на превосходство противника. Злые слёзы сверкнули сами собой, потому что гений понимал: Лео был прав, заявив, что Донателло не годится Шредеру в соперники. Он вывернулся из-под удара и успел задеть человека по лицу. Несильно, но все же достаточно ощутимо, оставив красный след на скуле. Шредер отступил на шаг, пораженный этим едва ли не больше, чем сам Донателло. В его глазах загорелась бешеная ярость, ясно давшая понять, что вот теперь игры закончились. — А вот это ты зря! — бросил он. — Черепахе не положено проявлять столько прыти. И атаковал уже серьёзно. С молниеносной скоростью и бешеным яростным напором. Отбив несколько ударов больше случайно, чем понимая, что делает, Донни попал под сокрушительную атаку по ногам, неловко прыгнул и свалился на спину. Он успел откатиться от вонзившихся в пол когтей и понял, что пора умирать. Лео смотрел на безнадежный бой своего брата и смертельного врага выстывшими пустыми глазами. Обида и горечь в нем боролись с безумной больной любовью, которая сейчас царапала горло сухим криком и распирала рёбра изнутри. Да, брат поступил ужасно, смешав себя с дерьмом, но он поступил так из любви, хотел защитить своего лидера даже ценой собственной чести, а она дороже всего, даже жизни. У такого поступка нет оправдания, но и судить его невозможно. Леонардо не хотел прощать это гению, но и видеть его смерть тоже не желал. Он может сколько угодно не разговаривать с братом потом, когда тот останется жив. Не отводя немигающего взгляда от боя, он медленно сомкнул пальцы на стальном ошейнике, на ощупь определив его слабую точку — замыкающие дужки были довольно тонкими, и если вложить в один рывок все силы до надрыва сухожилий, то все получится. Отец учил его, как задействовать резервы организма, которые скрыты в каждом из них до срока. Один такой рывок может вымотать и даже сжечь, поэтому Сплинтер всегда напоминал ученику, что к этому стоит прибегать только в самом крайнем случае. Так вот это и есть крайний случай, когда жизнь родного брата висит на волоске. Когти Шредера вонзились в пол ровно в том месте, где миг назад была голова гения, который только чудом смог откатиться в сторону. Лео издал один яростный рык и рванул металл, который разлетелся с ярким звоном в его пальцах. Донни успел увидеть бешеный рывок своего брата под занесённой рукой Шредера и даже улыбнулся. Не успеет! Но сдал себя с потрохами. Как бы Лео ни старался быть равнодушным — он все же любил умника слепой безотчетной любовью, придавшей ему сейчас сил. «Прости меня», — мысленно закричал Донателло. Пусть это последняя мысль, но уходить без прощения в черноту вечности невыносимо. И именно потому, что он смотрел на своего лидера, он увидел то, что казалось невозможным, и то, что не увидел его враг, стоявший спиной к искалеченной черепахе с победной усмешкой и занесенной для последнего удара рукой. Лео поднялся на ноги и прыгнул! Прямо под летящие лезвия, одним звериным рывком преодолев разделявшее их расстояние. «Люди от сильного шока иногда встают с инвалидных кресел…» Тяжелое тело придавило гения к полу, выбив из лёгких весь воздух, а в ухо ударило горячее дыхание и скрип зубов. Донни, как в замедленной съемке, увидел, что Лео оттолкнулся руками от пола и резко бросил своё тело назад, врезавшись Шредеру в подбородок острым сколотым краем карапакса, и выпрямился, встав в защитную стойку. Ошарашенный враг отступил на пару шагов и тронул пальцами разбитое лицо. По губам и носу главы клана Фут обильно струилась кровь. Он опустил глаза на свою ладонь, с удивлением рассматривая красные потеки, словно не верил, что это вообще возможно. Лео дёрнул уголком губ, подарив Шредеру надменную холодную усмешку, и блокировал его первый удар. Донни откатился из-под ног своего лидера и вскочил, не зная, что делать. По шее Лео текла кровь от штыков, предназначавшихся ему. Это была его рана, принятая братом, который так разочаровался в нем. От этого предательски щипало глаза, словно он только что почистил килограмм лука, а внутри разливалось почти забытое тепло. Кто-то из футов схватил его за руки, пытаясь удержать от вмешательства в бой, но Донателло только брезгливо стряхнул их и остался стоять на месте. Он не вмешается, не потому что ему запретили или не было возможности, а потому что это поединок его брата, и унизить его, вмешавшись, значит, и его честь растоптать ногами. «Лео, ты сможешь! — слабо улыбнулся гений, вытирая нос. — Прошу тебя, выиграй этот бой не ради победы, а ради нас всех».