Оттенки верности

Майки проснулся, ощутив, что рука, лежавшая у него на плече, сжалась чуть сильнее. Он приоткрыл глаза и уперся взглядом в рисунок на зеленой коже чужой шеи. «Лео!» первая мысль обдала теплом и радостью, потому что он вспомнил свой сон. Значит, брат все же вернулся домой! Но радость тут же улетучилась, потому что в глаза бросилась длинная алая лента, лежавшая на этой самой шее, и резкие линии шрамирования на плече. Майк опасливо отодвинулся в сторону, поняв, что рядом с ним спит Рафаэль, неизвестно как тут оказавшийся. Он, не просыпаясь, сгреб младшего в охапку и прижал еще сильнее, чуть не придушив, и замотал в шерстяное одеяло до самого носа. «Ой! — рыжий ниндзя чуть не пискнул. — Раф решил прибить меня, что ли, втихаря, пользуясь тем, что больше никого нет?..» А следом накатила такая лютая тоска и обида, что впору было зарыдать. Значит, это все же был только сон, значит, Лео не вернулся домой вопреки безумному желанию младшего брата и не принес с собой тепло и покой? «Это был просто сон… жалкий никчемный сон…» Майки не сдержался и затрясся в беззвучных разочарованных рыданиях, стараясь не издавать ни звука. Если он сейчас разбудит своего бешеного брата, то получит от него хороших пинков и море насмешек, а также очередное «мелкий нытик», «зараза» и «соплежуй». Но горькая обида на несправедливый мир была слишком сильной, чтобы удержать ее внутри. Зачем?! Зачем ему приснился этот замечательный сон, в который так хотелось поверить, который был таким реальным ночью?! Ведь даже тепло дыхания и рук было настоящим… — Майки? Он замер, боясь даже вздохнуть, поняв, что все же прервал сон Рафаэля, но унять дрожь никак не получалось. Микеланджело сунул в рот пальцы и больно укусил себя за них, чтобы перестать рыдать. Ничего не вышло — слезы как текли, так и продолжили, словно их скопилось невероятное количество в уголках глаз, а дрожь только усилилась. — Эй! — Рафаэль размотал плед и уставился в лицо младшему. — Майки… ты чего? Тот сжался в комок, даже голову спрятал в панцирь и не издавал ни звука. Рафаэль вздохнул и сел, бестолково погладив его по плечу. Ну, что нашло на мелкого? Что за слезы и истерика с утра? Вот Лео бы сейчас нашел, что сказать и сделать, чтобы прекратить это и добиться ответа, что же случилось. «Пойми». Раф невесело усмехнулся. Легко сказать! Поди пойми, отчего столько слез и горечи, почему брат так усиленно от него отпихивается и прячет свою боль, хотя она просто фонтаном хлещет наружу. Вон, даже голову не высовывает, хотя Рафаэль попробовал потянуть за концы рыжей повязки. «Да потому что он никогда в жизни слова доброго от тебя не слышал! — услужливо подсказал мерзкий внутренний голос. — Ты же не способен хоть что-то теплое сказать, у тебя язык раньше отсохнет. Вот и получай, что заслужил!» Раф мысленно застонал, ощутив этот болезненный и такой справедливый укол совести. — Майки, — снова тихо позвал он, стараясь сделать это как можно мягче. — Что случилось-то? Тебе сон, что ли, плохой приснился?  — В том-то и дело, что хороший, — тихими всхлипами отозвался рыжий ниндзя. — Мне приснилось, что Лео вернулся домой… знаешь, пришел в свою комнату, сел рядом, и так тепло стало… А потом сказал: «прости меня за все»… Майки высунул голову и горько уставился на брата, размазывая слезы. Рафаэль не удержался и тихо засмеялся, продолжая поглаживать его по плечу. — Смешно! — тот сел и отодвинулся, вытирая нос и глаза. — Вот тебе всегда смешно, когда другим плохо, а Лео бы меня понял… — Прости, — еле выдавил Раф сквозь смех. — Это был не сон, мелкий, это был я. Майки икнул и недоверчиво уставился на него, все еще всхлипывая. Он не мог понять, издевается над ним сейчас бешеный братец или просто шутит. — Что тебе такого тайного Дон сказал, что ты вчера так завелся? — спросил Рафаэль, потрепав его по макушке. — Выкладывай, что еще за тайны у вас там такие вселенские. Микеланджело вздохнул, подтянул к подбородку ноги и медленно вывел на тыльной стороне своей ладони невидимый крестик. — Лео рисовал его иногда, — негромко сказал он и глубоко вздохнул. — Донни только от него мог узнать это… А потом слова полетели, как птицы, выплескиваясь наружу больными воспоминаниями, страхами, призрачными надеждами и подозрениями. Гений, без сомнения, узнал об этой тайне от самого Леонардо, значит, старший где-то там же, рядом с ним, но почему брат не сказал этого в открытую. Боялся? Или был связан каким-то словом? А может, он все же не предавал семью и пошел на сделку со Шредером ради лидера, который находится в плену? — Но почему он нам ничего не сказал?! — Раф стукнул кулаком в ладонь, прервав рассуждения Микеланджело. — Мы бы помогли! В этой теории слишком много нестыковок! — Да уж, мы бы с тобой помогли! — невесело улыбнулся ему младший. — Мы тут ссорились и винили друг друга в случившемся. Мы же вообще ничего слушать не хотели, как дети малые. Рафаэль вздохнул. Возразить было нечего. — Надо его найти, — после долгого молчания решил он. — Выловить и поговорить нормально. Если это все из-за этого говнюка в консервной банке, то я ему все шипы повыдергаю и в задницу засуну до самого основания. Майки не смог удержаться от еще одной улыбки, уже не такой горькой, как предыдущая, когда представил себе это зрелище. — Ладно, — Рафаэль поднялся. — Ты отдыхай, я что-нибудь пожрать придумаю, а потом уже будем решать, что же нам делать дальше и где нашего героя-одиночку разыскивать. До ночи время есть, а там весь город перевернем вверх дном. Майки согласно кивнул и несмело придержал брата за руку. — Спасибо, — тихо выдохнул он и прижался щекой к его ладони. — А ты не такой уж и злюка, Раф, каким хочешь казаться. — Вот еще! — тот хмыкнул, но руку не убрал. — Я тебе не нянька в синей маске, чтобы слюни размазывать! Вот притащу его домой, и вытирай об него сопли, сколько влезет! Он отвернулся и вышел, направившись на кухню. Рафаэль никогда не знал, что такое нежность, это чувство казалось ему чем-то ущербным и слабым, чем-то таким, что не подходит брутальному герою, каковым он себя считал. Но вот сейчас внутри почему-то расползалось странное тепло от слов брата и его простого жеста. «Вот от этого всего Лео и балдел постоянно, — понял он, пытаясь затолкать в одну кастрюлю картошку, морковь и кочан капусты, порезанный на четыре части. — Как он там это называл, „доверие“? Даже не знаю, может, и есть в этом какой-то смысл, только он все равно не для меня… возвращайся поживее, старший, я не горазд быть плюшевым теддиком с умильными глазами, заплаткой на носу и мудрой улыбкой». Он плюхнул кастрюлю на плиту, налил в нее воды и уперся руками в стол, на миг зажмурив глаза и мотнув головой. «Лео, твою мать, ты бы только знал, как тебя тут не хватает, сволочь ты черепашья! Я даже готов тебе в этом признаться, только вернись живым. Обещаю — больше не буду доставать тебя своей заботой. Если тебе в кайф, хоть до потери пульса намывай тарелки и ванну, только вернись…» Сердце под пластроном неровно скакало, раздражая своими рваными ударами. Рафаэль не привык в ком-то нуждаться и еще меньше привык сознаваться себе в таких вещах. Учитель сказал: «пойми», но он забыл предупредить, что следом за этим хлынет поток таких сложных вещей, как осознание необходимости братьев рядом и желание спасти их любой ценой. Ночью, едва стемнеет, они с Майки выберутся на поверхность и начнут прочесывать город в поисках Донателло. Ни один из них не умел настраивать хитрые приборы умника, которые помогали тому узнавать о нападениях и ограблениях, но новости никто не отменял. Если врубить телек и внимательно слушать, то можно узнать, где и у кого отобрали бриллиантовые сережки, или в каком банке теперь не хватает нескольких пачек купюр. А там уж дело скорости. Главное отыскать гения и не бить ему морду сразу, а сперва спросить, что же все-таки заставило его пойти на сделку с Консервной Банкой.

***

Сознание возвращалось медленно, словно нехотя. Перед глазами плыла чернота в цветных вспышках и расплывающихся пятнах. Болело, казалось, все тело, каждый его миллиметр, особенно вывернутые плечи, на которых висел весь вес тела. Лео с трудом приоткрыл глаза и уставился на нечёткий контур решетки перед собой. Мир казался ему плоским и словно выцветшим, хотя чёткость зрения постепенно восстанавливалась. Он провёл языком по запекшимся разбитым губам и слизнул кровь, обильно струившуюся из носа, потом осторожно нащупал пальцами ног холодный пол и попробовал встать. Память сохранила все, в том числе и холодный липкий страх за жизнь брата, который придал сил, позволив вскочить на ноги и прыгнуть под смертоносные штыки… Первый же удар Шредера Лео легко поймал на блок и отвёл в сторону, от второго уклонился и отступил. Умничка-Донни откатился из-под ног, освободив площадку для боя. — Я тебя уничтожу! — зарычал человек, смахивая с лица тёкшую кровь. Уродливый скол черепашьего панциря острым краем распорол кожу, обнажив кое-где кости черепа и обещая оставить глубокие шрамы. Леонардо дёрнул уголком губ, ответив ледяной насмешливой улыбкой. Удар по лицу — оскорбление для воина и мужчины, которое не прощают, за которое мстят очень жестоко. И черепаший лидер сделал это намеренно, хоть так отыгравшись за своего брата и бросив вызов на поединок чести своему смертельному врагу. У него не было иного способа вмешаться в безнадежный бой Донателло и заставить его отступить, кроме как перетянуть внимание Шредера на себя. Удар, блок, два поворота, встречная атака. Лео знал, что долго ему в этом поединке не продержаться. Противник был силён, вынослив и очень быстр, а его самого измотали бессмысленные бесконечные тренировки с футами, голод, тесная холодная клетка и, самое главное, месяц лежания в логове пластом, подорвавший выносливость мышц. Шредер тоже это отлично понимал. Он изматывал черепашку короткими атаками и уходом на дистанцию, резкими бросками в стороны, обманными движениями, он видел, что его смертельный враг хоть и смог каким-то невероятным образом встать на неработающие ноги, но сильно хромает, и в его движениях нет былой легкости и уверенности. Лео прикрыл голову, перехватил руку противника в воздухе и рванул его к себе, встретив ударом в разбитое лицо. Дыхание у него уже сбилось, но просить он ни о чем не собирался. Вот чего-чего, а просьб о пощаде и снисхождении от него тут никогда не дождутся! Они дрались в полном молчании, только сверля друг друга ненавидящими взглядами. Леонардо нащупал цепь, на которой висел, намотал её на кулак и подтянулся, снимая нагрузку с плечевых мышц и сухожилий, ещё раз выпрямил ноги, отзывавшиеся острой болью, словно в них насыпали битого стекла, и попытался встать. Получилось один раз, получится и ещё. Главное не останавливаться, не бросать этих пока безнадежных попыток и верить. Шредер дождался, когда его противник измотался до того, что оступился и неловко свалился на одно колено. В поединках, где сражаются за честь, принято проявлять благородство и позволять врагу подняться, но глава клана Фут был взбешён до такой степени, что наплевал на все правила и законы, и атаковал жестоко и быстро, уронив черепашьего лидера на бок. Лео услышал короткий крик Донни и свернулся в клубок, прикрыв голову. Удар в пластрон кованым ботинком выбил из лёгких воздух, от второго во рту появился отвратительный металлический вкус крови. «Я лучше сдохну, чем закричу, — он приподнялся на руках и смог поставить блок под следующий удар. — Не сегодня, Шредер. Меня тебе не сломать. Донни, дурак, да беги же ты отсюда!..» Леонардо слизнул с губы кровь, чтобы хоть как-то избавиться от сухости во рту, прикрыл глаза и выпустил цепь, снова повиснув на широких металлических браслетах. Сколько он уже здесь находится? Сутки? Или всего несколько часов? Сколько понадобится измученному подорванному организму, чтобы понять, что нужно перестать бороться? Сколько нужно упрямому сердцу, чтобы перестать качать кровь и уже замолчать, наконец? Он впал в забытьё, не узнав, что за ним пристально наблюдали два продолговатых янтарных глаза, которые болезненно щурились, но следили очень внимательно за попытками черепашьего лидера встать на ноги. «Лео…» Донателло сидел на полу, обхватив руками колени, прижатые к груди, и, не отрываясь, смотрел на лидера, который повис на цепи, спускавшейся с потолка, и лишился сознания. «Лео… Прости меня, брат… Нет, Лео, пойми меня… Пойми, всеми Богами молю тебя, ведь с пониманием придет и прощение. Так говорят люди и так написано во многих книгах. Я знаю, что сделал многое неправильно, но оно уже сделано, и прошлого не вернешь, как ни старайся. Нам уже не вернуться на ту крышу, с которой упал Рафаэль, не вернуться и не успеть к тебе на помощь, когда тебя искалечили люди, не вернуть и тот момент времени, в котором Майки взял ключи, и, как бы тебе тогда этого и ни хотелось, не вернуть и той ночи, когда Раф вернул тебя домой… А ведь он был прав: „На крышу не тяжело было лезть! Значит, и до дома доползет, не обломится! Нечего его нянькать, не маленький!“ Да, Лео, не вернуть и того нападения на наш дом, когда мы уже собирались возвращаться, как появилась кучка футов-новичков… надо было тогда понять… не вернуть и моего решения, и я за него буду отвечать до последнего своего вздоха. Я пообещал себе, что вытащу тебя, чего бы мне это ни стоило. Ты только держись, Лео. Потом, дома, можешь материть меня, бить, да что угодно делай, только держись сейчас, не сдавайся. И пойми, пожалуйста! Пойми меня и прости, мне это необходимо, как воздух. Лео, я справлюсь, клянусь, я вытащу тебя отсюда, а потом вылечу все твои травмы, а потом… А, неважно, что потом. Только бы оно наступило. Старший, прости меня за то, что я собираюсь сделать, ведь я не спрашиваю тебя, хочешь ли ты этого… Я поступаю эгоистично и недостойно, потому что это нужно мне и нашим братьям. Прости меня, брат, за все. За сделанное и не сделанное. За то, что я не такой, каким ты хотел меня видеть, за то, что разочаровал и подвел тебя… Я знаю тебя, ты найдешь на это силы в своей душе. Лео, я люблю тебя». Перед глазами стояли картинки памятного боя, которые Донателло не сможет забыть никогда в своей жизни, потому что для него именно тогда открылся путь спасения для них обоих, когда он смотрел на своего лидера и брата, способного свернуть горы и перевернуть мир ради тех, кто был ему дорог. Шредер с коротким яростным рыком атакует застывшего посреди татами черепашьего лидера. Тот ставит блоки, легко предугадывая удары, немного неуверенно отступает, чуть припадая на правую ногу, и улыбается холодной замороженной улыбкой. Донни дрожит от адреналина, летящего по венам, ему жарко, хотя пальцы рук ледяные, и в горле пересохло. «Лео! Я знал! Я верил, что ты победишь любой недуг и любого врага! Тебя никому не сломать! Ох, Шредер-Шредер, сейчас мне тебя и вправду жаль, тебе никогда, слышишь, никогда не понять Бесстрашного, а, значит, никогда и не выиграть! Лео, ты хоть сам-то понимаешь, что сейчас сделал?! Ради меня! Хоть и считаешь меня предателем чести семьи… Но ты меня любишь, любишь нас всех, и в этом твоя сила, ведь с тобой вся наша любовь и вера!» Донни резко выдохнул, тряхнув головой, поднялся и толкнул дверь клетки. Её больше вообще не запирали, оставив любому футу возможность прийти и сорвать зло на подвешенной к потолку черепахе. Умник погладил брата по щеке и приподнял его голову за подбородок. Лео бы не принял от него никакой помощи, находясь в сознании, но гений знал и другие способы, не спрашивая разрешения старшего, заставить его делать то, что нужно. Впервые в своей жизни он что-то решил за Леонардо, даже не спросив его мнения, даже не задумавшись, а хочет ли тот вообще выживать. Лидер продержался недолго. Измотанный постоянными вынужденными тренировками с футами, голодом, холодной клеткой и собственным бессилием, Леонардо пропустил удар в голову и упал на колено. Подняться Шредер ему уже не дал. Озверевший от такого оскорбления, как удар по лицу от Донни, а следом и от его старшего брата, лидер клана Фут не стал дожидаться, когда его противник встанет на ноги. Он бросился вперед, как смерч, свалил ударом ноги, впечатав в пол, и начал кромсать своими штыками, как игрушку. Лео подставлял под когти руки, закрывая лицо, пытался перевернуться на бок и принять хотя бы часть ударов на карапакс, но слабел все больше, безнадежно опаздывая с блоками и ответными ударами, пока просто не сжался в комок, последним рывком прикрыв голову. — Сдохни! — Шредер двумя короткими ударами нанес две колотые раны ему в бок и поднялся. Донни, как замороженный, смотрел на происходящее и на улыбку своего брата, забрызганную кровью, которая застыла на губах, как маска. Что бы с ним ни делали — сломать Леонардо было просто невозможно. Гений не смел вмешаться в происходящее, до хруста стиснув кулаки и вонзив ногти в ладони. Он никогда так не восхищался своим лидером и братом, как в этот миг. Внутри Донателло словно сорвало какие-то стопоры, когда он понял, что остался один на один со своей жизнью и непринятыми решениями. Больше не было лидера, который всегда говорил, что нужно делать и когда, не было Рафа, который пусть и неумело, но заменял его, не было отца, готового дать совет или выслушать, не было Майки, за которого нужно было отвечать. Донни остался совсем один, и в нем словно открылся какой-то внутренний источник совершенно не свойственной ему смелости и решимости. Он знал, что у его лидера отлитый из стали позвоночник и его невозможно сломать, во всяком случае, он в это верил. Но сейчас брошенный умирать в холодной клетке брат нуждался в помощи. Как её оказать, если он даже говорить с гением не желал и, уж тем более, не позволил бы себе помочь? Донни горько усмехнулся, нажав пальцами на сведенные челюсти Леонардо, вынуждая их разомкнуться, и запрокинул голову брата назад. Удерживая его в таком положении, гений стал осторожно вливать в горло принесенную с собой воду. Смотреть в лицо брату не хотелось совсем, и умник опустил взгляд, следя, чтобы вода не пролилась мимо. — Чего тебе не хватало?! — Шредер стоит напротив, бешено сверкая глазами и прижимая к своему лицу белую ткань, уже порядком пропитанную кровью. — Я дал тебе почти полную свободу! Не держал в клетке и позволил разгуливать где хочешь?! Я не трогал твоего драгоценного братца! Он зло пнул валявшуюся у его ног искромсанную черепаху. — За каким хреном ты все испортил?! Донни молчит и не вырывается из рук держащих его футов. Его взгляд прикован к лежащему брату, вокруг которого медленно расползается красное пятно. «Не уберёг… Не смог… Как же так, Лео? Зачем все это было тогда?» Две пощёчины немного приводят его в чувство, и он даже на миг поднимает глаза на своего взбешённого врага. Тот что-то кричит и снова замахивается, но Донни совершенно все равно, что будет дальше. Вообще наплевать. Он улыбается уголками губ, чем доводит Шредера просто до белого каления, и получает жестокий удар в пластрон. Сгибается, ловя ртом воздух, и продолжает молчать. А о чем говорить? О чем кричать голосом, если внутри так кричит душа, что можно оглохнуть. Лео!!! Умоляю, пожалуйста!! — В этой семейке есть хоть кто-то вообще, кто ценит свою жизнь и шкуру??? — продолжает орать Шредер, нанеся ещё один удар. — Неужели тебе не важно, что с тобой будет дальше?! Неужели ты готов лечь и сдохнуть рядом с этим никчемным куском мяса, сколько ни зови его лидером?!! Донни молчит. Лео на такие крики всегда улыбался и жалел своего врага. Но гений не может сейчас его пожалеть. Он жалеет брата, подставившегося ради него под удар, жалеет, что не услышал от него слов прощения, жалеет, что рядом нет Рафа и Майки. А на себя-то наплевать, в общем. Хоть на куски теперь уже режьте. Все равно. Шредер ещё раз зло пинает лежащего в крови лидера черепашек и плюет на пол, собираясь уходить. Лео дергается и издаёт короткий захлёбывающийся стон, а Донателло, только что апатично сносивший все оскорбления и удары, бросается к нему с такой силой, что роняет держащих его людей. Шредер оборачивается. Он не может понять эту их преданность друг другу, делающую такими слабыми и зависимыми, и это его злит. Что у них есть такого, чего нет у него? За него же ни одна живая душа умереть не захочет просто так, не из страха или по приказу, а именно по собственному велению сердца! Черепахи! Уродливые безобразные мутанты, такие мерзкие, что невозможно не содрогнуться, увидев впервые. И жалеют его! Его!!! Он наклоняется и, намотав на кулак хвосты синей повязки, дергает голову Леонардо вверх. — Я не дам тебе легкой смерти! — рычит человек. — Ещё умолять о ней будешь! Подвесьте его в клетке без воды! Пусть подыхает долго! Если у кого-то возникнет желание почесать кулаки о панцирь и эту мерзкую морду, я возражать не буду! И верните на место ошейник, только на этот раз заклепайте намертво! — Шредер, нет! — Донателло бросается к нему, враз утратив безразличие к миру. — Не надо! — Не надо было этого делать, гений! — человек отталкивает его и отворачивается. — Впрочем, я готов даже простить тебя, — недобро усмехается он, остановившись. — Если ты вскроешь базу данных, которая мне нужна, я разрешу тебе дать твоему драгоценному лидеру один стакан воды. Шредер не позволил Донни зашить или перевязать раны брата, пригрозив, что если умник рискнёт это сделать, то он сдерет с лидера кожу. Гений не стал спорить. Он молча принимал все происходящее, принося Лео один условленный стакан воды в день. «Прости меня, брат, — Донателло отпустил челюсти Леонардо, и они снова сомкнулись с громким стуком. — Все будет хорошо. Ты только держись». И поспешил уйти. Сил плакать уже не было, слез тоже не осталось, хотя без них смотреть на лидера было просто невозможно. На Лео не осталось ни одного живого места. Подручные Шредера торопились отыграться за свои сломанные руки, разбитые носы и головы, пользуясь полной беспомощностью своего врага. Шредер очень удивился, узнав, что черепаший лидер жив вопреки всему, спустившись в подвал на третьи сутки после поединка. Он рассчитывал найти окоченевший труп черепахи, но ему навстречу открылись синие глаза, все еще сохранявшие свое упрямое и холодное выражение. — Надо же, — усмехнулся человек. — Ваша выносливость просто феноменальна! Тем хуже для тебя. Он размахнулся и врезал локтем в скулу черепашьему лидеру. Тот бессильно дёрнул головой и промолчал. — Скажи мне, — Шредер приблизил своё лицо к его уху. — Что такого есть в каждом из вас, что даёт вам столько сил и власти над другими? В чем ваш секрет? За тебя готов умереть любой из твоих братьев! За что? Лео рассмеялся хриплым лающим смехом, за что получил удар ногой в пластрон. — Я хочу услышать ответ, — глава клана Фут отступил на шаг, испытующе заглядывая в глаза черепашке. — А не смех и молчание. От второго удара Леонардо закашлялся, давясь кровью, которая хлынула горлом, и повис на цепях. — Ты не поймёшь этого, — выдавил он между приступами кашля. — Мне жаль тебя, Шредер…

***

Донателло потёр воспалённые, невыносимо болевшие глаза и снова склонился над экраном. Пальцы летали по клавиатуре с невероятной скоростью, так что стоявший рядом солдат клана Фут не успевал следить за движениями. — Система охраны оружейного хранилища взломана! — Донни хлопнул по столу и поправил очки. — Можете идти. У вас примерно 15 минут до того, как сработает оповещение полиции. Опасаясь его бегства, Шредер запретил ему покидать здание, но Донателло и не стремился этого делать.

***

Рафаэль ворвался в полицейское хранилище и застыл, вертя головой из стороны в сторону. — Где он? — Майки замер рядом, тоже оглядываясь. — Мы же не опоздали? — Нет! — Раф вырвал из-за пояса саи, увидев трёх ниндзя в чёрном. Это была уже вторая вылазка, и было похоже, что такая же безрезультатная, как и предыдущая. Донателло как исчез. Он больше не появлялся с футами, хотя ювелирное вскрытие охранных систем не оставляло сомнения в том, что он приложил к этому свою руку. Разделавшись с противниками, бешеный ниндзя схватил одного из них за шкирку и хорошенько встряхнул, чуть не вышибив дух. — Где мой брат?! Тот сжался и затряс головой. — Я не знаю… — Ясно, — Рафаэль брезгливо отбросил его в сторону. — Уходим, Майки. Они искали гения с футами, но он как сквозь землю провалился, и на душе становилось холодно от этого. Раф поверил младшему брату, но похоже, что опоздал с этой верой безнадежно. «Что же я за козел такой? — Рафаэль прыгнул, уцепившись за перекрытие, и торопливо забрался на крышку, перегнулся, схватив за запястье Майки, и дернул его за собой. — Поздно! Донни, если с тобой что-то случилось, то это целиком и полностью моя вина. Только бы они живы были, а там разберёмся. Лео же ходить не может, панцирь у него расколот, и рука только-только начала нормально двигаться. Братья, простите идиота!» Они возвращались домой с пустыми руками, и это страшно мучило яростного и порывистого ниндзя, который не привык ждать, отступать и терпеть.

***

Донателло дрожащей рукой влил в стакан с водой несколько капель прозрачной жидкости и перевёл дух. Он уже трое суток спал рваными урывками, позволяя себе отключаться только тогда, когда совсем закрывались глаза и становилось ясно, что он рискует перепутать ингредиенты. Упрямые раскопки лаборатории привели к тому, что он смог смешать несколько препаратов по заметкам мертвого Дерека и получить мощный регенерирующий препарат не отличимый по цвету и запаху от воды. Правда, он подходил для людей, а вот как на него среагирует организм мутировавшей черепахи, было не ясно. Но у гения не было выбора — у его брата не было шансов выжить при тех травмах, которые ему нанесли. И оставалось только молиться и верить, что Донни и сделал, решившись использовать полученный препарат. Он поил Лео этим составом, когда тот был в беспамятстве, и исчезал до того, как брат приходил в себя. Смотреть на лидера без содрогания не получалось, но главным было то, что он упрямо выживал наперекор всему. А большего гению и не было нужно сейчас. Ему нужно было время, чтобы осуществить свой план, и это время нужно было отыграть у смерти любой ценой. «Ох, Донни, ты уже один раз решил влезть в игру, и это плохо закончилось не только для тебя!» — черепаший гений сжал пальцами виски, заставляя пульсировавшую голову продолжать работать. «Верно, но теперь у меня есть реальный шанс. Майки наверняка все рассказал Рафу, остаётся молиться, чтобы тот поверил. Они будут нас искать, а уж я позабочусь, чтобы нашли. Только бы Лео выдержал…» В пустой лаборатории, где никому кроме него не было интересно, гений проводил бессонные ночи, медленно и осторожно обходя защитную систему клана Фут и перекапывая коробки с препаратами. На него давно перестали обращать внимания все, включая смертельного врага их семьи, считая полностью подавленным и сломленным. Когда Шредер видел проходившего по коридорам черепашку в фиолетовой маске с опущенными плечами, смотревшего в пол, он не мог удержаться от победной улыбки. Донателло не возражал ни на что абсолютно, делал все, что ему приказывали, и даже молча сносил оплеухи, которыми его иногда награждали футы или сам смертельный враг. Шредер считал, что сломал его полностью, и потерял к нему интерес, ограничившись требованиями по вскрытию кодовых замков, охранных систем и сигнализаций. Донни делал все, только бы ему не мешали раз в сутки приходить в подвал и вливать в брата один стакан воды. Шредер смеялся над этим, от души забавляясь, и даже однажды спросил: — А не думаешь, что только продлеваешь его мучения? Так бы он давно сдох от истощения, а теперь вынужден жить и мучиться. Я же не успокоюсь и рано или поздно сломаю и его. Донателло только пожал плечами, не поднимая глаз, и вышел, ничего не ответив.

***

— Раф! Раф! Проснись!! — ниндзя в красной бандане резко сел и перехватил руку брата. — Что случилось? Майки выглядел напуганным и растерянным и дергал его за плечо, пытаясь заставить подняться с кровати и пойти за ним. Рафаэль едва разлепил веки, еле начав соображать. — Что? — повторил он. — Там какой-то передатчик сработал! — затараторил Микеланджело. — Я ничего не трогал, только сидел с сэнсэем. А оно вдруг как заверещит… это не я, честно… Раф вскочил с кровати и рванул в лабораторию, отмахнувшись от клятвенных заверений младшего, что он не виноват в случившемся. На экране яркой красной точкой пульсировал сигнал, которого еще вчера не было, а под ним бегущей строкой шел текст. — Парни, высылаю координаты и точный маршрут до места, — прочитал ошарашенный Рафаэль. — Обо мне забудьте. Заберите Лео, он еще недолго продержится. Люблю вас. Майки схватил ручку и начал торопливо записывать за Рафом точные инструкции, которые тот читал вслух. Текст летел быстро — видимо, гений очень торопился, а печатать с такой скоростью, как он, все равно никто из них не умел. Рафаэль схватил клавиатуру и начал тыкать в нее пальцами, надеясь больше на чудо, чем понимая, что он делает, — если Донни смог прислать им текст, то, наверное, прочтет и ответ.

***

— «Повтои», — Донни дернул уголками губ, прочитав сообщение. — «Неуспел записать усе». «Ох, это Раф у компьютера, — понял он. — Грамотность, как всегда, на высоте. Впрочем, неважно уже. Храни вас Боги, парни, за вашу доброту!» И начал повторно набирать текст.