Нас растворяют города

2007 Она всегда ищет Антона глазами. Даже если он рядом. Не проверяет — просто тянется. Не просто остаётся с ним, а идёт к нему. Когда человек остаётся — он стоит. Она — двигается. Каждый раз выбирает. Я думаю, так и выглядит «хочу». Я перечитывал эту запись про Вику не раз. Мне казалось, в этих спонтанных мыслях Рустема было какое-то скрытое послание. Отгадка. Я не мог перестать думать о ней даже сейчас, когда сидел на краю стола, упираясь ладонями в холодную клеёнку в дурацкий горошек, и готовился к протяжной острой боли. Кухня у Нади узкая. Лампа сверху гудела ровным, тонким звуком. От него становилось легче держать ритм дыхания. Вдох — пока машинка молчит. Выдох — когда снова начинает жужжать. Она сначала провела пальцами по коже, чуть надавила, как будто проверила, где я закончусь. Рёбра под кожей — как счётчик. Я знал, куда она сейчас упрётся, ещё до того, как игла туда дойдёт. Первое касание машинки — боль не подкатила сразу. Скорее, как будто тебя царапнули током. Коротко. Резко. Я дёрнулся от неожиданности. Потом звук стал ближе. Не общий фон, а отдельный — сухое, злое жужжание прямо под кожей. Как комар, которого нельзя прихлопнуть. Я сжал зубы. На вдохе переносить это казалось тяжелее. Когда грудная клетка двигалась — игла будто застревала глубже. Я всегда ловлю момент между вдохом и выдохом, задерживая воздух, и тогда можно переждать пару секунд, пока игла доведёт линию. Потом всё равно приходится дышать — и тогда оно возвращается, тупее, шире, как если бы боль растекалась по рёбрам вместе с воздухом. Клеёнка под пальцами была скользкой. Я начинал считать её складки, чтобы не считать удары иглы. Раз, два, три… сбился. Слишком быстро. Звук не давал держать счёт — он лез в голову и дробил всё на короткие отрезки. — Не дёргайся, — сказала Надя спокойно, даже не поднимая головы. — А то дракон твой кривой выйдет. Я кивнул, хотя она не увидела. Просто зафиксировался. Плечи — вниз. Ладони — к столу. Живот — не напрягать. Если напрячь, становится хуже. Кожа натягивается, и игла будто цепляет глубже. На рёбрах боль вообще странная. Она не как от удара. Нет точки. Есть линия, которую ведёт машинка, и ты чувствуешь её сразу в нескольких местах, как будто тебя режут не снаружи, а изнутри. Иногда простреливает — коротко, вглубь, и от этого хочется согнуться, закрыться. И я тогда не двигался. Только пальцы сильнее вдавливал в стол. Запах спирта смешался с чем-то железным. Я понимал, что это кровь, но она не текла — просто была. Как привкус, который появляется во рту, хотя ты ничего не ел. Надя остановилась на секунду, вытерла. Тишина после машинки оглушала сильнее, чем сам звук. Лампа снова вышла на первый план. Я слышал, как где-то капает вода из крана. Как кто-то в соседней комнате подвинул стул. Всё вернулось слишком резко. — Нормально? — спросила она. Я кивнул. Говорить не хотелось. Если бы открыл рот, дыхание сбилось бы. Машинка снова включилась, и всё сжалось до этого жужжания снова. Я уже знал, куда именно зайдёт игла и как глубоко, но всё равно каждый раз — как первый. Кожа не привыкает. Просто ты начинаешь терпеть быстрее. Когда она вела ближе к нижним рёбрам, становилось хуже. Там кожа тоньше. Там каждый проход — как будто по кости. Я коротко втягивал воздух, и она сразу заметила: — Дыши ровно. Я пытался. Считал вдохи. Не помогало. Начал просто слушать жужжание. Лампу. Своё сердце где-то в ушах. В какой-то момент боль перестала быть острой. Она стала фоном. Как звук. Как лампа. Просто была. И я сидел внутри неё, как в комнате, из которой нельзя выйти, пока игла не закончит. А тогда она не заканчивала так долго, что даже видео на телефоне на фоне казалось мне бесконечным. Надя уставала, меняла позу, разминала запястье, но упрямо продолжала. Мы решили закончить за один сеанс. И когда она сказала заветное «всё», легче мне не стало. Она подвинула к себе бутылку по столу, подсунула салфетки и тёплой влажной марлей начала протирать мне рёбра. Первое касание — самое неприятное. Как будто по ожогу провели чем-то мокрым. — Тихо, — сказала она, почти не глядя, — сейчас нормально будет. Стёрла лишнюю краску, кровь, всё, что выступило. Кожа под её рукой выглядела чужой — припухшей, блестящей, тёмной. — Смотри, — добавила она уже чуть мягче. — Сейчас закроем плёнкой. Не ковыряешь, не трогаешь. Вообще. Она взяла прозрачную плёнку, оторвала кусок и аккуратно натянула на мой бок. Пальцами разглаживала чтобы та легла по рёбрам, повторяя каждую линию. — Два-три часа походишь — снимем. Понял? Я кивнул, хотя не до конца её слушал — внимание всё ещё было в теле, в этом глухом пульсе под кожей. — Снимем — промоем. Тёплой водой. Не горячей. Мыло обычное используй, лучше без запаха. Промокнул — не трёшь, — она на секунду посмотрела на меня, — вообще ничего не трёшь. Снова провела пальцами по краю плёнки, проверяя. — Потом крем. Тонко. Не намазывай как бутерброд. И так — два-три раза в день. Я в очередной раз кивнул. — Окей. Я погулять пойду, ладно? — спросил я зачем-то, будто она и впрямь была моей мамкой. Попробовал чуть повернуться — сразу потянуло, будто кожа не моя, а приклеена. Надя усмехнулась и поднялась: — Ага. Рёбра. Добро пожаловать. Сняла перчатки — латекс тихо щёлкнул, стягиваясь с кожи. — Куда ты гулять собрался? Ночуешь сегодня у меня. Похуй на детдом. Что они тебе сделают? Она подошла к подоконнику и достала сигарету из пачки. — И да, — уже тише, почти между делом добавила она, зажав фильтр губами, — не сдирай, когда начнёт чесаться. Там весь рисунок вместе с коркой уйдёт. Будешь потом плакать. Я опустил взгляд на своё тело, которое теперь казалось мне не моим. Плёнка тянула кожу, под ней уже начинало скапливаться тепло, и я впервые чётко почувствовал: теперь этот рисунок Рустема навсегда со мной. — Мне нужно уйти. Я несколько дней назад… — начал я, но слова почему-то не сразу получилось выдавить. Я сел ровнее. — Я за Викой следил и увидел, что Камалов её насиловал. — Чего? — переспросила она ниже обычного и повернулась ко мне лицом. — Муж её? Как это? — Ну, она отбивалась, а он её мордой в пах, понимаешь? Я натянул кофту, чуть кривясь от дискомфорта, опустил руки и замер, лишь бы не ощущать эту боль сильнее. — Ты через окно видел, что ли? Как это случилось? Ты… — она затянулась, подошла ко мне и присела на край стола. — Ты уверен? Может… они просто трахались. — Я уже и сам не знаю, что видел, — на выдохе сказал я, схватил ветровку со спинки стула и натянул сначала на одну руку бережно, потом на вторую. — Ты мне скажи, это насилие или нет. Я лишь видел, что она отбивалась… Сначала. — Ты просто теряешь время, Кот, — хмыкнула Надя, приобняв себя одной рукой, а другую согнув в локте. — Лучше бы к ЕГЭ готовился, чем этой хуйнёй страдал. Ты что пытаешься себе доказать? Что она приличная? Надя махнула рукой с сигаретой между пальцами, но сделала это так резко, что тлеющий кончик сорвался и упал на стол рядом со мной, тут же прожигая клеёнку. — Вот сука, — выдохнула она, нервно протирая это место салфеткой. — Если бы ей там реально было хуёво — она бы не сидела. Нашла бы, как свалить. — Успокойся, — негромко перебил её я. — Ты чего психуешь? Просто она была подругой Рустема, и я не уверен, что там всё чисто. Если есть хотя бы шанс, что ей нужна помощь, то… — Не ты ли, сидя на этом же месте месяц назад, упрекал меня, что я не в свои дела лезу? Я сжал зубы, не сводя с неё взгляда. Знал, что она права, но ничего не мог с собой поделать. Поднялся, застегнул ветровку и пошёл в коридор. — Куда ты пошёл? — крикнула она, и я слышал её тяжёлые шаги за своей спиной. — Тебе нельзя лазать со свежей раной на рёбрах, ты понимаешь это? — Справлюсь, — низко бросил я, заканчивая со шнурками на кроссовках, накинул рюкзак на плечи и переглянулся с ней. — Пока. Буду ночью. — Кот, не гони! Я хотел прикрыть за собой дверь, но Надя придержала её рукой, и, пока я спускался по ступенькам, она вдогонку крикнула: — Ты придурок! И почему она так злилась при упоминании Вики? Но я не стал допрашивать, потому что знал, что она бы всё равно ничего не сказала. Хотелось отдохнуть после долгого пребывания в странном положении на неудобном стуле в кухне и после того, как мне рёбра иглой долбили шесть часов. Спина болела, рёбра при движении — тоже. Но я всё равно шёл туда. И до конца не понимал, почему меня так тянуло обратно. Наблюдать за чужими жизнями мне нравилось сильнее, чем что-либо другое. Может, это больная хуйня? А может, с Викой и впрямь что-то страшное происходит? Ноги привели меня туда же. К тем же высоким воротам. В окнах Файзрахмановых было темнее, чем обычно — на первом свет горел только в гостиной. Забор взял на себя первым. Как всегда. Руки на край, носок в щель, и подтянуться — движение короткое, без размаха. Я почти не думаю. Перелезаю быстрее, чем успеваю почувствовать. Бок тянуло, но не так, чтобы остановиться. Подошёл к стене между окнами, оставаясь всегда в тени. Зацепился за край кирпича, за который хватался уже не раз. Бетон под пальцами знакомый — крошился, цеплялся в кожу. Подтянулся, не думая. Тело сделало всё само. И только когда перенёс вес на бок — меня прошибло. Не резко — и от этого хуже. Болело изнутри так, как будто кожу проткнули крючками и натянули. Я замер. Выдохнул через нос коротко, стараясь не дёргаться. — Давай, — шепнул себе почти беззвучно. Руку выше. Ногу на уступ. Всё как всегда. Только сейчас — не как всегда. Я потянулся — и в момент боль собралась в одну точку и ударила сразу вся. Не по линии. Не по месту. Целиком. Как будто там не рисунок, а шов, и его сейчас рвут. Пальцы ослабли всего на мгновение — и этого хватило. Нога соскользнула, тело ушло вниз. Я схватился второй рукой, ногти скребли по бетону, и в этот момент показалось, что вместе с этим движением сдирали кожу с моих рёбер. Сука. Я вжался лбом в холодный бетон и замер. Боль, сука, не уходила. Она просто становилась гуще. Тяжелее. Сердце било будто прямо в рёбра, хотя наколка была с другой стороны. Раз. Два. Три. Руки начали дрожать. Не от страха — от того, что держал дольше, чем надо. И потому что тело уже не слушалось, как раньше. Это уже было не моё обычное тело. Оно стало чужим. С ограничениями. Я аккуратно сполз вниз. Сдался без рывков. Подошва нашла землю, и я отпустил. Собаки где-то в конце улицы, как всегда, начали лаять, а я просто слушал их крики и пытался отдышаться. Поднял голову, а там тот же карниз, та же высокая стена, те же окна. Но теперь дом казался выше, чем должен был быть. Как будто я что-то упустил, что-то сделал не так в этот раз. Я знал, как туда лезть — но не мог. — Ну вот, сапожник без сапог. Человек-паук без паутины, — внезапно раздался низкий голос в стороне, и я подскочил от неожиданности, машинально делая шаг к дереву в попытке спрятаться в тени сумерок. Ветки зашуршали, утыкаясь мне в затылок. Я резко выпрямился, но тут же схватился за рёбра рукой, чувствуя, как от этого движения становилось только хуже. Диас высунулся из открытого окна в гостиной, опираясь на локти и беззаботно откусывая яблоко. — Слушай, — начал он, пережёвывая. Вытер губы ребром руки и перевёл взгляд куда-то на звёздное небо над собой. — Ты слишком неловкий для супергероя. Как ты месяц без палева сидел у нас на чердаке, если постоянно лажаешь? — Не лажаю я, — нахмурился я и поправил балаклаву, подтягивая её выше, к носу. — Тогда я просто охуел, а сейчас… заболел. — А у вас есть свой профсоюз? — он прокрутил яблоко в пальцах, рассматривая его, прежде чем снова откусить с размахом. Фрукт хрустел у него во рту так громко, что я на секунду перестал слышать даже собак. — Чего? Какой профсоюз? — Ну, у супергероев, — добавил он невнятно. — Больничные там, всякое такое. Я закатил глаза, поправляя лямки рюкзака и разворачиваясь обратно к забору. — Э, куда пошёл? — В смысле? Нахуй пошёл, — бросил я в ответ, опуская ткань обратно на подбородок и готовясь к прыжку. — Мои уехали. По ступенькам попробуешь подняться? Я замер, чуть хмурясь, но не разворачиваясь сразу. Он это серьёзно? — Если хочешь. Пропустишь много чего интересного. Когда повернул голову и посмотрел на него через плечо, Диас снова поднёс яблоко ко рту и добавил коротко, прежде чем снова откусить: — Я вместо тебя на стрёме был. Снова хруст. Я смотрел на его лицо, слабо подсвеченное уличным светом, чуть дольше, чем нужно, и слишком резко опустил взгляд в землю. Шорох, скрип окна и глухой удар его босых ног о траву. Диас спрыгнул с первого этажа, а я задержал взгляд на его голых ногах в шортах. Повернулся к нему и почувствовал, как руки в перчатках сами сжались в кулаки. Чего это я? Он кинул огрызок куда-то в куст неподалёку, который его мама так бережно выстригала каждые три дня, и провёл ребром указательного пальца по нижней губе, не сводя с меня взгляда. — Что ты замер? Научить тебя дверью пользоваться? — Ты хочешь меня в свой дом пустить добровольно? — переспросил я, решив перестраховаться. Диас лишь дёрнул плечом и добавил: — Я заразился твоей странностью. Пошёл к главному входу расслабленно, поднялся по ступенькам, а я неуверенно сделал несколько шагов вслед за ним. Входить в их дом по приглашению казалось мне сном. Не знаю, плохим или хорошим, но поверить в происходящее было сложно. Диас опустил ручку, толкнул дверь, и свет в коридоре тут же очертил его плечи. Я видел эту часть дома раньше только с заброшки напротив, издали, а теперь стоял на пороге. Внутри даже пахло как-то иначе. Или я впервые вдохнул полной грудью — без опаски? Я наблюдал за его вальяжной походкой. За тем, как он ведёт пальцами по узорам на обоях на стене по пути к лестнице, как покачиваются его плечи, и снова поймал себя на том, что не могу отвести от него взгляда. — Ты уверен, что они не вернутся? — спросил я, поднимаясь вслед за ним и перестёгивая липучку на запястьях по привычке, чтобы перчатки обтягивали ладони сильнее. Заметил пыль от кирпичной стены на кончиках своих пальцев. — Точно. Они у тётки в Тольятти. Диас включил свет в коридоре, и меня словно током прошибло. Меня здесь вообще быть не должно. Меня увидят. Слишком светло. Я тут же тряхнул головой, приходя в себя, но всё равно оглянулся — двери в спальни его сестры и брата были закрыты. Ванная, как обычно, приоткрыта. Свет не горит. Окно в конце коридора — плотно закрыто, как и всегда. — Сними эту хуйню с головы и разуйся, — бросил мне Диас, проходя к себе в комнату. Я приостановился на пороге, осматриваясь — действительно ли он один, или это подстава. Холодный свет лампы на письменном столе падал на серый ковёр, и когда он ступил босыми ногами на длинный ворс, я даже позавидовал. Не потому что в детдоме не было ковров, а потому что у него было место, где он просто мог снять обувь. У меня такого не было. Я брезговал даже в душ идти без сланцев. Когда снял с головы балаклаву и затолкал её в карман ветровки, заметил его взгляд. — Что? — Ничего, — ответил Диас и кивнул в сторону лампы. — Выключи свет. Я только тогда заметил в его руке бинокль, который он схватил на ходу так, будто тот всегда был у него под рукой. Он что, и правда следил за Викой, пока меня не было? После того как он нашёл меня на их чердаке, возвращаться было стрёмно. Но я не выдержал. Когда подошёл к его столу, пробежался взглядом по книгам и понял, что у нас одни и те же учебники. И от этого стало странно. Мне даже на мгновение показалось, что мы не из разных миров, а из одного. Нажал пальцем на переключатель. Щелчок — и темнота опустилась на комнату. Я подошёл и остановился у него за спиной, в шаге. Он слегка двигал костью руки, регулируя зум, а я зачем-то приблизился ближе, чем стоило. Пол под носком не скрипнул. Я задержал дыхание и почти коснулся носом его коротких волос на затылке. Вдохнул. Медленно. Тихо. Просто потому что вдруг захотелось это сделать. Не коснуться — именно вдохнуть. Как будто так безопаснее. И я отстранился. Мой взгляд остался на его макушке до тех пор, пока он не двинулся. — Иди сюда, посмотри, — сказал он, приподнимая руку и подзывая к себе. Я встал рядом, взял из его руки бинокль и поднёс к лицу. Быстро нашёл окно спальни — свет выключен. — Куда смотреть? — На первом, ну же! Я опустил фокус ниже. Основной свет в гостиной выключен, и только ночник горит где-то в стороне, освещая… Человека. Горничная. Та, что работала по вторникам и четвергам. Помоложе. Я узнал её по фартуку. Потом узнал и охранника — он трогал её за задницу обеими руками. Мои брови приподнялись. — Что это? — вырвалось у меня вместе с усмешкой. — Любовный треугольник, — голос Диаса где-то в стороне. — Этот альфонс вчера лизался с другой горничной! — Почему альфонс? — хмыкнул я, опустил бинокль и повернул голову в его сторону. Диас прислонился плечом к стене в тени, а я остался в тусклом свете из окна. — Ну, бабник, в смысле. — Альфонс — это когда за счёт бабы живёт. Может… ты хотел сказать ловелас? Или Дон Жуан. — Заткнись, умник, — хмыкнул он, скрестив руки на груди. — Это не всё. Ты видишь где-нибудь хозяина и его тёлку? Я снова сосредоточился на доме. — Не трать время, — его голос вдруг оказался слишком близко, почти у уха, и рука накрыла мою на бинокле. Кожа под перчаткой будто вспыхнула. Не от боли — от самого факта. Запястье дёрнулось, и я тут же выпустил бинокль, делая шаг назад. Диас словил его в полёте и вопросительно посмотрел мне в лицо. Даже в темноте было видно, как его густые брови поднялись выше обычного. — Чего ты такой шуганный, Skittles? Я просто приблуду у тебя забрать хотел, чтобы взглянуть. — Всё окей, — вышло слишком тихо и я кашлянул, будто просто в горле пересохло. Не окей. Просто я не могу это объяснить. — Всё нормально. Он задержал на мне взгляд, будто не поверил, но тему не развивал и перевёл разговор: — Я к тому, что Вика твоя проебалась куда-то. Камалов вчера весь день в ярости был, даже морда раскраснелась. — Что?! — перебил я. — В смысле пропала? — Ну, это мой вывод, — он пожал плечами, медленно проходя по комнате. — Вечером была — утром внезапно нет её. Диас отодвинул стул и завалился на него, как всегда, со скрипом. Положил бинокль на стол и откинулся на спинку. — Может, я не так понял. Куда она обычно ходила? — Никуда, — ответил негромко, не сводя взгляда с дома, где почти нигде не горел свет, отчего казался ещё зловещее. — Всегда дома сидела. — Слушай, зачем она тебе вообще сдалась? Запал, что ли? Я повернулся к нему, и Диас включил лампу, вытянув руку в сторону. Свет тут же выхватывает одну сторону его лица, и я отвожу взгляд. — Нет же, — на выдохе вышло у меня. — Она… Я запинаюсь. Диас качнул голым коленом, выставив его в сторону, и явно ждал ответа. — Зачем тебе всё это? — вырвалось вслух. — За соседями смотришь, меня в дом пустил, хотя я к вам влез без вашего ведома. Диас подпирал подбородок кулаком, глядя на меня, но ответил не сразу. Мне кажется, он всегда знает, что сказать — просто выбирает слова. — Мне нравится твой вайб. — Что? — я поморщился. — Мой что? — Ну, — он усмехается и тут же отводит взгляд к окну. — Атмосфера эта нравится. В моей жизни всё предсказуемо. Ты, наверное, и сам уже заметил. Я промолчал, пока наши взгляды не столкнулись в одной точке. — Возможно, — качнул я головой. — И что? Может, я вор. Откуда ты знаешь? — Я проверил, — он приподнял бровь, и от того, как его взгляд бегал по мне, становилось как-то… не по себе. — Всё на месте. У матери список есть. — Серьёзно? Зачем? — Какая разница? — Диас поднялся. — Я тебе ответил. Теперь твоя очередь: зачем ты следишь за Камаловой? — Это подруга моего погибшего брата, и мне кажется, у неё проблемы, — сказал я прямо, избегая его взгляда и поворачиваясь к окну. — Из дома не выходит. В сети не сидит. С бывшими знакомыми не общается. Внезапно бросила парня и переехала к дяденьке. Не странно ли? — Вообще нет, — хмыкнул он, остановился рядом и тоже посмотрел на дом. — Богатый папик. Она из бедной семьи? — Из детдома, — ответил я зачем-то слишком откровенно. Диас замолчал. Повернул голову ко мне. Я сжал зубы, опуская взгляд на подоконник, и ждать его реакции становилось невыносимо. Несколько секунд тянулись как вечность. И я сам оборвал это: — Я тоже. Я посмотрел ему в лицо, будто не боялся реакции. Никогда не стыдился этого, потому что с домашними почти не общался, но в тот момент почему-то стало страшно. Наверняка для него я и так был никем, а теперь пал ещё ниже. — Ты пидор? Брови сами полезли на лоб быстрее, чем я успел среагировать. — Чего? — сквозь смех вырвалось у меня. — Как это… как это вообще связано? — Это «да»? — спокойно спросил он. — Нет! — Ладно. Слишком быстро сдался Диас и отвернулся обратно к окну, а я застыл на месте. — С чего ты вообще это взял? — Ты смотришь на меня не так, как пацаны обычно. Поэтому и заподозрил. — Чё за… — голос снова дёрнулся, и я кашлянул в ладонь. — Чё за бред? Обычно смотрю. — Расслабься, Skittles. Просто спросил. В горле пересохло до боли. Я бегло осмотрелся, но воды нигде не увидел. — Слышал теорию о бисексуальности? Меня от этой темы уже начинало трясти. Я машинально скрестил руки на груди, но рёбра тут же отозвались болью, и пришлось опустить запястья обратно. Мне показалось, что я выгляжу максимально несобранно. Не так, как всегда. Ненавидел себя за это. — По Фрейду, что ли? — голос наконец вышел ровным. — Что мы рождаемся бисексуальными? — Ну, — он приподнял руку, упираясь согнутым локтем в стену у окна. — Я не верю в эту хуйню. Мой батя точно не такой. — А ты? — спросил я зачем-то и тут же отвернулся, будто боялся его взгляда. — Мне всегда казалось, что девушки привлекательнее. Гибкие, вот это всё, — ответил он спокойно. Когда он повернул лицо ко мне, мой взгляд намертво вцепился в батарею под подоконником. Тишина повисла так мучительно, что я начал слышать, как горячая вода циркулирует по трубам. Или это была моя кровь — я так и не понял. — Смотри! — громче прежнего сказал он, толкнув меня в плечо. Я даже увернуться не успел, только после сжался от напряжения. — Это она?! Я перехватил у него бинокль, сделал шаг вплотную к подоконнику и уставился на загоревшийся свет в коридоре. Я по одним только ногам сразу её узнал. — Она. Свет выруби! Диас щёлкнул переключателем настольной лампы. Я видел, как девушку завели под руку. Тот самый охранник, который недавно бился в дёсна с прислугой, говорил с разъярённым Камаловым. Я не слышал ни звука, но казалось, он почти слюной брызжет от ярости. И что такого сделала Вика? Неужели и правда сбежала? Она поднялась по ступенькам одна. Зашла в спальню и просто рухнула на кровать лицом в подушку. На ней была обычная одежда — ничего особенного, не порвана и, кажется, не испачкана. Я не понимал, что именно упускаю. Камалов не пошёл за ней. Он остался говорить с прислугой, пока Вика просто лежала у себя. — Она плачет? — спросил я больше себе, чем его, вспоминая только потом о Диасе, которому передал бинокль. — Что за хуйня произошла за эти дни? Ты что-то ещё странное замечал? — Они закрыли её в комнате на замок, наверное, — негромко сказал он. Я уставился на него. Он в тот момент мог видеть больше меня. — Хуёво видно, но, кажется, кто-то ручку дёрнул только что. Снаружи. — И что? — И ничего, — он дёрнул плечом и передал мне бинокль обратно. — Дверь как была закрыта, так и осталась. — Сука, — вырвалось у меня негромко. — Этот мудак держит её там. Я же говорил. Камалов говорил по телефону, расхаживая по столовой. Прислуга исчезла из виду. Охранник то уходил куда-то, то возвращался снова. — Да поговори с ней просто, может, — с безразличием в голосе предложил Диас. Меня выбесило его спокойствие. — Как? Ты думаешь, я тупой? — голос неконтролируемо стал громче. — Они не пропускают гостей. Только уборщиц, садовника и прочих. Я смахиваю хоть на одного из них?! — Чего ты орёшь на меня? — сквозь зубы спросил Диас, чуть опуская голову, но не сводя с меня взгляда. — Да блядь, я месяц её пасу, и стоило мне на три дня отвернуться — всё наперекосяк пошло. Я швырнул бинокль на подоконник. Тот гулко ударился об окно, и стоять на месте стало ещё сложнее. Звук отдался в голове и звенел там ещё несколько секунд. Захотелось закрыть уши. — Ты угомонись, слышишь, — снова толчок в плечо. Из-за спины. — Не трогай меня, блядь, — рявкнул я, разворачиваясь к нему. — Нахуй ты вообще меня тогда спалил? Если бы я видел, что она сбегает, я бы, может, смог с ней на улице пересечься. — Я виноват в том, что ты отирался на нашем чердаке? — с кривой усмешкой спросил он. — Охуел совсем? Он дёрнулся резко, будто собирался толкнуть меня снова, и я опередил — пнул его обеими в плечи. Его тепло обожгло ладони даже через перчатки. Диас пошатнулся, но почти сразу ударил в ответ. В рёбра. Кулаком. Я не сразу понял, что произошло. Просто что-то толкнуло в бок. А потом начало доходить. Как будто по свежему ожогу провели камнем. Кожа вспыхнула. Я дёрнулся рефлекторно, корпус сам сжался, будто пытался спрятать это место внутрь. Воздух вылетел из груди коротко, без звука. Вдохнуть не получалось. Я застрял с тем, что уже был в лёгких до этого. Секунда. Две. Ладонь сама прижалась к боку — поверх ветровки, не касаясь по-настоящему. Там было горячо. Пульсировало. Я втянул воздух снова — медленно, через зубы. Получилось не сразу. — Ты чё?.. — негромко спросил Диас. Я почувствовал его ладонь на плече. — Я ж несильно. Машинально вышло. Я прикрыл глаза на секунду. Тянуло сильнее, чем раньше. Будто я уже отвык терпеть. — Сука, — прохрипел я. Диас сжал моё плечо сильнее, а второй рукой дёрнул молнию на ветровке. Я попытался сжаться, не давая ему это сделать, но он уже задрал на мне ткань кофты. — Блядь, наколка свежая, — выдохнул он и ударил меня по руке, когда я попытался оттолкнуть его. — Не дёргайся. У тебя кровь под плёнкой пошла. — Охуенно, — выдавил я. — Еблан. — Закрой рот и спускайся в кухню. Там аптечка. Он взял меня под локоть и потянул за собой. Я вцепился в дверной косяк, пытаясь затормозить. — Да погоди ты, — выжал я из себя. — Она говорила водой промывать только. Зачем аптечка? Диас остановился. Быстро пробежался взглядом по моему лицу. — Уверен? — Ну… так сказала. Он кивнул в сторону конца коридора. Я зачем-то посмотрел туда, будто и так не знал, что там ванная. Диас толкнул меня в лопатку — раз, второй. Но от боли в рёбрах мне уже было всё равно на остальное. Свет в ванной загорелся — тёплый. Вода зашумела, ударяясь о ванну так звонко, что я на секунду оглох. Его руки на плечах заставили меня выпрямиться и посмотреть на него. Ветровка соскользнула вниз и упала на мягкий бежевый коврик под его босыми ногами. Когда я снова поднял взгляд, он уже задрал на моём торсе ткань одежды и аккуратно снимал плёнку. Я не сводил глаз с его густых тёмных бровей. Перед глазами всё плыло от ноющей боли, но не его лицо. На секунду показалось, что я либо под кайфом, либо уже почти вырубился. — Стань в ванну. Я переступил бортик. Диас коротко зацепился взглядом за моё лицо, будто проверяя, на месте ли я, снял душевую лейку и направил её на мой живот, переключая режим. Слегка тёплая струя касалась кожи. Щекотала. Или это была уже не она. Джинсы сразу потяжелели от воды. Я опустил голову, наблюдая, как кровь вперемешку с лимфой и краской стекает вниз и исчезает. Он перекрыл воду одним движением и стало слишком тихо. Я уставился на него. Стоя в ванной, я был выше его на пару голов. Он снова посмотрел на мой оголённый живот. — Само высохнет или полотенцем? — спросил он тише обычного. — Само, — вырвалось у меня почти тем же тоном. Он был в шаге от меня. Чтобы прикоснуться, мне стоило лишь слегка приподнять руку, но я замер и смотрел в его тёмные радужки. Ближе, чем кто-либо обычно подходит. И я не отступил. — Прости, я ж не знал… — сказал он, глядя исподлобья. — Если повредится рисунок, бабки тебе дам — обновишь. Или это не исправят? Я в душе не чаю. — Похуй, Диас. Он задержал взгляд на моих губах. А я — на его. И только тогда понял, что стою слишком близко. Желание остаться на его губах чем-то весомее накрыло внезапно. Я наклонился к нему быстрее, чем рассчитывал, но между нами всё ещё оставались сантиметры воздуха. Я видел, как дёрнулись его тёмные ресницы вблизи. Он выдохнул мне прямо на губы, прежде чем обхватил нижнюю своей. И хоть я и не отшатнулся, но всё равно боялся прикасаться к нему. Тогда всё стало бы слишком настоящим. Поэтому я сжимал мокрые джинсы на своих бёдрах, стоя в скользкой ванной и не двигаясь. Держал руки при себе, будто если сдвину хоть одну — всё развалится. И пока он медленно тянул мои губы в поцелуе, я понял, что никогда даже не представлял, что целоваться может быть так приятно. Боль на рёбрах стихала. Или просто терялась где-то внутри ощущений в животе. Во мне будто всё перевернули, забыв разложить по местам обратно. Ощущалось почти как голод. Он тоже не лез ко мне руками, и от этого поцелуй держался на грани. Стоило одному из нас пошатнуться — и всё бы закончилось. Когда Диас выдохнул через нос, я словно проснулся. Приоткрыл глаза и чуть отдалился. В глаза ему не смотрел — только на светлую футболку с мокрыми пятнами от брызг воды. — Ты самое странное, чего у меня нет, — сказал он легко. А мне слова не давались. Я просто смотрел на него. Со сколькими он целовался до меня? Со сколькими уже спал? Я для него эксперимент? От этих мыслей взгляд начал метаться по его лицу. Хотелось уйти и остаться одновременно. Но я стоял ровно, глядя на него сверху, и когда он приблизился к моей грудной клетке, мне тут же захотелось отойти. Он это заметил. — Просто вдохнуть тебя хотел. Не отпрыгивай. — Давай ещё раз, — наклонил я голову, снова касаясь его щеки носом. — Что мы делаем? — Я не уверен. — Нужно перепроверить. Его шёпот остался на моих губах так же, как остался бы вкус — дольше, чем нужно. Я перешагнул через бортик и оказался с ним на одном уровне. Носки промокли насквозь, коврик быстро впитал влагу. Но думал я не об этом — о том, как странно волнительно ощущал себя рядом с ним. Диас наклонил голову и поцеловал меня резко, решительно, но не требовательно. Будто всё ещё спрашивал. А я отвечал, как мог. Не думая. Не боясь. Не анализируя. Его язык казался куда горячее моего. — Как тебя зовут? — прошептал он мне в губы. Я невольно улыбнулся. — Спроси что-нибудь другое. Он не медлил. — Тебя поцелуи в шею возбуждают? Я приподнял брови и чуть отдалился, чтобы посмотреть ему в глаза. — Понятия не имею, — честно сказал я. — Можно? Его губы коснулись шеи так медленно, что казалось — это не он, а я схожу с ума. Он будто пробовал меня на вкус. Не оставлял следов. Когда кончиком языка коснулся кожи, я резко вдохнул глубже и задержал воздух. Диас раскрыл рот шире и провёл с нажимом вверх по мокрой коже. Мы выдохнули одновременно. Я — в сторону. Он — мне на ухо. — Возбуждают, — признался я. Второй раз ему повторять не нужно было. Он толкнул носом под подбородком, заставляя запрокинуть голову сильнее, и снова прижался к шее. Уже увереннее. Кровь приливала к паху стремительно. Он всё ещё не дотронулся до меня руками, а мои сами тянулись к собственной ширинке. Кажется, его пальцы уже справились со своей молнией на шортах, но я не опускал взгляда. Чувствовал лишь, как его дыхание сбивается. Ритм поцелуя ломается. Он снова оказался у меня на губах. Целовал глубже, отчаяннее. Наши локти иногда случайно соприкасались и от каждого такого касания меня будто било током. И это было хуже, чем игла. Потому что непредсказуемо. Я решился. Сам. Коснулся губами его подбородка, угловатой челюсти с лёгкой щетиной, а затем — контрастно гладкой шеи. Как же он чертовски приятно пах. Я мог просто дышать им, трогая себя, и кончил бы слишком быстро. Даже несмотря на то, как мокрая ткань штанов неприятно липла к телу. Несмотря на то, что от глубоких вдохов место удара напоминало о себе. Наши носы снова столкнулись. Губы — почти. Он дышал через сжатые зубы, и я знал, что он с трудом сдерживается, но не трогает меня. Только себя. А я лишь блуждал взглядом по его глазам, скулам, цепляясь за еле заметные шрамы. Он не знал обо мне ничего, кроме того, что привлекал меня. Это пугало сильнее всего. Я же знал о нём слишком много: с кем он говорит по телефону чаще всего, имена его друзей, подружек. Я видел его почерк. Видел его голым. На секунду. Я утыкался носом в его щёку, двигая рукой по себе так же быстро, как и он, и вспоминал его подтянутый живот и линию бёдер. Диас выдохнул шумно. Раз. Второй. Третий. Потом задержал дыхание, и воздух начал вырываться из его рта уже рваными толчками. Я кончил сразу после. И ни на секунду не отвёл от него взгляд. Всё ещё ни разу не дотронулся до него по-настоящему, но в этом было что-то важнее самого поцелуя.