Нас растворяют города

Диас открыл окно настежь, уселся на подоконник с сигаретой в губах и постучал ладонями по карманам шорт. Глянул на меня через плечо. — Skittles, есть жига? Я поднял на него взгляд, отвлекаясь от рёбер, на которые как раз наклеивал плёнку, и пробежался глазами по полу. Кивнул в сторону рюкзака. Кожа вокруг рисунка онемела, слегка покраснела, но чернила остались на месте. Кажется, пронесло. Сквозь негромкий бит музыки из колонок его компьютера послышался шорох листов. Я перевёл взгляд на его спину — и замер. Ночной синий свет зацепился за белые страницы в его руках. Дневник Рустема. — Не читай, — тихо сказал я, опуская футболку и поднимаясь с кресла на колёсиках. Диас поднёс зажигалку к лицу, затянулся, и, когда я подошёл ближе, протянул мне листы. — Думал, что-то про Камалову. Он скользнул взглядом по моим голым ногам, коротко усмехнулся и согнул свою в колене, упираясь в неё локтем. — Что пялишься? — я забрал у него распечатки и сунул обратно в рюкзак. — Шорты мне дашь или я буду в трусах по твоему дому ходить? Диас дёрнул плечом, не сводя с меня взгляда. — Ты и сам знаешь, где что в моём шкафу лежит. — Нахуй мне твои вещи? — фыркнул я, забирая у него зажигалку и пачку сигарет с подоконника. Прикурил. — Я там прятался, а не рылся. — У меня была книга в детстве, — начал внезапно о чём-то другом он, покручивая фильтр сигареты в пальцах. — Отец-геолог притащил откуда-то. Про восточных тварей. Я стал плечом к стене, не сводя взгляда с его профиля. — Там были такие драконы — длинные, водяные. Как тот, что на тебе. — Это эскиз моего брата. Диас взял бинокль и, будто между прочим, проверил, что происходит в доме напротив. — Уснула, кажется, — сказал он и перевёл на меня взгляд. — Брат? Я думал, ты сирота. — Предки умерли, когда мне три было, — затянулся, задерживая дым в лёгких. — Брату тогда было лет девять. Диас слабо кивнул, будто впервые не знал, что сказать. — Мне жаль, — негромко сказал он, и в голосе появилась хрипота. — Брат тебя к себе забрал после интерната? — Интернат — это не детдом, — приподнял я бровь, поднёс фильтр к губам и оставил его там. — Он покончил с собой. Он опустил взгляд по мне. Снова кивнул и замер на секунду. — Хочешь, книгу бати покажу? Ты же любитель такого. — С чего взял? Диас кивнул взглядом в сторону потолка. — На чердаке нашёл старую книжку с мифами. В коробке с Кораном. Я не сдержал усмешки, провёл костяшками пальцев по подбородку и убрал сигарету от лица. — Показывай свою книгу. Диас перекинул ногу с подоконника на пол и спрыгнул. Прошёл по ковру и остановился у полок слева от двери. Я видел, как он упирается рукой в книжный шкаф, слегка наклоняясь и читая корешки в свете лампы. Его силуэт растворялся в дыму, и мне захотелось подойти ближе. Я шагнул. И тут же остановил себя. Отступил обратно. — Вот, — сказал он, вытягивая небольшую, но толстую книгу в твёрдом переплёте. — Тут иллюстрации крутые. Я протянул руку. Когда книга легла в ладонь, её вес заставил напрячь предплечье. Я пролистал несколько страниц, пробегаясь взглядом по строкам. — Видел? — усмехнулся я, подошёл к нему и показал страницу. Дым сигареты в губах жёг нос. — На тебя похож. Диас глянул искоса на летающего беса с выкаченными глазами и закатил свои. — Ты тогда горгулья. — Кто? — Не знаешь? Бля, это моё любимое было, — он переложил сигарету в другую руку и кончиками пальцев пробежался по корешкам книг. — Античная мифология. Он выудил из плотного ряда книг одну поменьше, задержал её в руке и уставился на обложку. Я заметил, что пепел на его сигарете уже почти сорвался. Ещё секунда — и упадёт. Мне захотелось потянуться к его руке. Просто забрать сигарету. Стряхнуть в пепельницу. Но я не смог. Пепел сорвался сам. Упал на пол, прямо у его босой ноги. Диас не заметил. — «В христианской культуре горгульи символизируют грех, коварных хищников и силы тьмы, которые находятся снаружи храма, не имея доступа внутрь. Также они служили оберегами, отпугивающими другие злые силы», — прочитал он, наконец затягиваясь и передавая мне другую, уже раскрытую книгу. — Типа, это я? — хмыкнул я и взглянул на него исподлобья, прежде чем опустить глаза в текст. Мне нравилась старая бумага. Её запах. В новых книгах его не было. Там не было памяти. .… Эти записи назвали «Купелью». В  них говорилось о гаргульях. Они не создавались. Они появлялись там, где человек проводил границу — между своим и чужим, между тем, что можно объяснить, и тем, что лучше не трогать. Сначала их не видели. Потом начинали замечать — на краях крыш, у водостоков, на выступах, куда взгляд падает в последнюю очередь. Они не двигались. Но если долго смотреть, появлялось ощущение, что ты просто не успеваешь уловить момент, когда это происходит. Считалось, что они держат линию. Не пускают то, что должно оставаться снаружи. И не выпускают то, что уже внутри. Говорили, днём они — камень. Ночью — первые, кто замечает, если к дому подходит не то. Их лица искажены не от злобы. Они просто смотрят туда, куда человеку смотреть нельзя. Вода, что выходит через их пасти, считалась очищающей — она уносит с собой страх и всё, что прилипает снаружи. Но если гаргулья перестаёт её выпускать, значит, внутри уже есть то, что должно было остаться за пределом. И тогда она больше не страж. Я поймал себя на том, что перечитываю это место второй раз, будто там было что-то ещё, что я пропустил. Пальцы задержались на странице дольше, чем нужно. Рассматривал этих чудищ слишком пристально — их каменные морды, застывшие на карнизах, с оскалами, клыками, перекошенными лицами, будто их поймали в моменте чего-то слишком сильного, чтобы это пережить нормально. Они должны были пугать, но я не видел в них тревоги. Ни в этих пастях, ни в вытянутых мордах, ни в пустых глазницах не было того, что я привык замечать в людях. Они ничего не прятали и не пытались выглядеть иначе. Не улыбались. Просто были и смотрели. Мне показалось, что я понимаю их лучше, чем людей. Потому что настоящая тревога почти всегда выглядела иначе. Она была в улыбках, в слишком мягких голосах, в руках, которые задерживаются на тебе чуть дольше, чем нужно. — Нравится? — выдернул меня из раздумий Диас. Я перевернул страницу и кивнул молча, увидев следующее существо. Подошёл к окну и втоптал окурок в пепельницу. — Хочешь, забирай. Я повернул голову к нему, наблюдая, как он затягивается своей, почти догоревшей сигаретой. Следил за тенями на его лице, пока он не посмотрел на меня искоса. — Хочешь? — переспросил он. — Хочу. — Тогда он твой. — Он? Я не сводил взгляда с его тёмных глаз. Когда смотрел в них слишком долго, казалось, что всё вокруг замедляется. — Ну, сборник. Музыка на секунду затихла. Следующий трек заиграл плавнее, был ближе мне, чем русский рэп до этого, и я невольно перевёл взгляд на монитор. — Я слышал её у тебя раньше. — Что? — Песню, — уточнил я, замирая на припеве. Даже без знания английского понимал, что там что-то о касаниях. Уткнулся обратно в книгу. Листал медленно, будто читал, хотя пальцы предательски дрожали. — Ты серьёзно про книгу? Акт щедрости из-за того, что я бедный? Наши взгляды столкнулись. Он вытащил листок бумаги, торчащий из книги — какая-то старая, ничего не значащая записка. Потушил о неё окурок, бросил на полку и встал прямо напротив меня. Я сделал полшага назад, сжимая книгу пальцами. Попытался закрыть, но понял, что держу сразу две. Не получилось. — Я в Канаде жил несколько лет с семьёй. Там эта группа уже тогда звучала. The Neighbourhood. — Ничего не понял, — усмехнулся я уголком рта, опуская взгляд. — ВКонтакте есть? Он кивнул, прислушиваясь. — Daddy Issues. Моя любимая — новая, — сказал он, когда заиграл следующий трек с тем же голосом. Снова плавная. Биты били по ушам мягко, почти незаметно. Он протянул ко мне руку. Мои плечи чуть приподнялись. Я крепче сжал книги, смотря только на его палец. Заметил, как под кожей проступают вены на его запястье. — В лагере был когда-то? — спросил он негромко, останавливая палец у моей шеи. — Там парни девушек на медяки зовут. — Был. Но не звал никого. — Ещё бы ты сказал, что звал, — он улыбнулся. Я завис на его улыбке, пока она не сошла с его лица. Слишком быстро. — Я бы тебя позвал, — сказал Диас тише. — А ты бы не пошёл. Я попытался сдержать смешок, но вышла только улыбка. Отвёл взгляд. — Улыбаться умеешь даже? — Отвали, — пробубнил я. Положил книги на стол, аккуратно закрыл обе и сел на край. Он стоял спиной к окну, наблюдая за мной так, будто хотел что-то сказать, но передумал. Его взгляд несколько раз возвращался к моим глазам. — Ты целовался раньше с парнями? — зачем-то спросил я. — Просто интересно. — Нет. Ты? Я покачал головой отрицательно. — Никому не рассказывай только про то, что было, — сказал он тише. — У моей семьи с этим всё жёстко. — Знаю, — выцедил я. Взгляд зацепился за цифровой будильник на прикроватной тумбе. Он это заметил. — Skittles, — окликнул меня привычным уже прозвищем, и я взглянул на него. — Ты когда-нибудь гонял на байке? Я задумался лишь на секунду. — Нет. А что? — Хочешь? Батя недавно закончил собирать. — Тебе напомнить, что у меня штаны мокрые и я перед тобой в трусах? — Думаешь, я не заметил? — его густая бровь едва двинулась, а взгляд с меня — нет. — У меня предостаточно штанов. — Не знаю… — сказал я тихо, хотя знал, что последний автобус уже через двадцать минут. Диас подошёл к шкафу, открыл дверцу и достал оттуда джинсы. Кинул мне. Сам спустил с бёдер шорты. Я уставился на его тело — вблизи делать это было уж слишком смело, но теперь отвести взгляд не получилось. Выделяющиеся мышцы на ногах притягивали сильнее, чем хотелось признавать. Он натянул джинсы, справился с ширинкой и повернулся ко мне. Я тут же повторил за ним, будто ничего не произошло. Кинул книгу в рюкзак, натянул ветровку и сунул ноги в кроссовки у порога его комнаты. Диас уже стоял у лестницы в джинсовке, дожидаясь меня. Мы спустились вместе. Я впервые увидел гараж его отца своими глазами. Засмотрелся на инструменты, развешанные по стенам, пока не услышал рёв двигателя. От неожиданности дёрнулся. Диас уже сидел на байке. Я заметил его не сразу — сначала только цвет. Жёлтый. Слишком яркий для этого места. Будто его занесло сюда по ошибке. Потом уже рассмотрел мотоцикл внимательнее. Узкий. Лёгкий. Рама открытая, без лишних деталей. Колёса с грубой резиной — как будто ему важнее грязь, чем асфальт. Переднее крыло вытянуто вперёд, тонкое, почти игрушечное. От этого весь байк казался быстрее, чем есть. — Крутой, скажи? Suzuki. Ретро, — говорил Диас с улыбкой, почти по-детски. — Прыгай сзади. Я сделал несколько шагов к нему и только тогда заметил. Сиденье узкое. На таком долго не сидят. На таком уезжают. — А, шлем, — он оглянулся и потянулся к массивному столу с красной коробкой инструментов. Шлем был потёртый, синий, с выцветшими наклейками. Жёлтые буквы на козырьке слишком бросались в глаза. Пластик в мелких царапинах, края сбиты — его не берегли. — Это коллекционер у кроссового гонщика перекупил, а батя — у него. Не смотрел такие? Я пожал плечами. Он протянул мне шлем. Я прокрутил его в руках, прежде чем попытаться надеть. — А твой где? — спросил я. — У нас только один. Я протянул ему шлем обратно. — Тогда ты надевай. Коснулся шлемом его локтя. Диас взял его в руку, второй зацепил край моей ветровки и подтянул к себе. Я поддался неохотно. Он надел шлем на меня. В какой-то момент я едва сдержал смех — кожа на лице неприятно тянулась, пока он не натянул его до конца. — Ты теперь человек-гонщик-паук, — усмехнулся он и качнул головой. — Дай свою шапку на лицо. Щёки от ветра лопнут. Я замер на секунду, теряясь. Вытащил из кармана балаклаву и протянул ему. Эта вещь была слишком личной. Он натянул её, поправил и кивнул. — Прыгай. Я посмотрел на сиденье за ним. Слишком близко. Но я уже согласился. — Давай, ну же. Я перекинул ногу через байк и положил руки ему на плечи. Джинсовая ткань держала тепло его тела. Я сел сзади. — Крепче держись, понял? Кивнул. Сам подумал, что удержусь и за байк. Шлем сжимал голову так, будто я стал меньше. Дышать в нём было теплее, чем снаружи. Каждый вдох возвращался ко мне обратно. Перед глазами — только его плечо и кусок дороги сбоку. Когда он повернул ручку, байк под нами ожил. Не резко — сначала где-то внутри, глухо, как будто проснулся, потом звук стал ровнее, плотнее, и вибрация пошла вверх по раме — в сиденье, в бёдра, в позвоночник. Я чуть сильнее сжал его плечи, сам того не заметив. Всё это не выглядело быстрым, но чувствовалось — стоит мотоциклу сдвинуться, и меня утащит вместе с ним. Байк подо мной уже не имел значения. Я держался не за него — за Диаса. Мы тронулись плавно, но уже через секунду дорога под нами начала ускользать. Пустая улица вытянулась вперёд, как будто её кто-то тянул за край. По бокам стояли одинаковые жилые дома — окна, балконы, редкие тёплые квадраты света, а где-то дальше, за ними, угадывался город глухим свечением в небе. Я сжимал его плечи, чувствуя под ладонями плотную джинсу и тепло под ней. Сначала просто держался, как он и сказал. Потом даже сильнее, чем рассчитывал. Ещё. В какой-то момент пальцы соскользнули ниже, под джинсовку. Я даже не сразу понял, куда именно уткнулся. Локти дёрнулись, будто обжёгся, но отпустить его уже не мог — на такой скорости меня бы просто сорвало назад. Я сжал его талию крепче, так, будто держался за карниз, с которого уже повис над пустотой. Байк ускорялся. Асфальт под нами перестал быть дорогой — превратился в сплошную движущуюся полосу, в которую невозможно вцепиться взглядом. Ветер пробирался под одежду, бил в грудь, сбивал дыхание, но я не отпускал. И в какой-то момент стало всё равно — лишь бы не разжать руки. Осталось только это движение вперёд и то, как легко было сорваться. Мы выехали на тракт — восьмиполосную дорогу, и тут он разогнался ещё сильнее. Мне казалось, ещё вот-вот — и я улечу, будто воздушный змей, но за верёвку никто держать не будет. Я не мог даже выкрикнуть ему остановиться — мотор ревел слишком громко под нами. Диас начал вилять нарочно из стороны в сторону, и я обнял его поперёк талии плотнее. Меня клонило то влево, то вправо, и казалось, я вот-вот прочешу плечом асфальт. Когда наконец съехали на проспект и в кювет, заезжая на траву и замирая, я коснулся носками земли. Она ощущалась совсем иначе — я впервые был ей так рад. Выдохнул и положил ладони на бёдра, проверяя, на месте ли я вообще. — Ты как? — спросил он, поставив байк на подножку, и тот чуть наклонился вбок. Я спрыгнул с него, едва не потеряв равновесие, и колени дрожали. Казалось, подо мной всё ещё что-то вибрировало. — Пиздец, меня чуть не снесло! — сказал я громко, чтобы за шумом проносящихся иногда автомобилей ему было слышно меня. — Когда ты вилять начал, я чуть не ёбнулся. Привык на себя только рассчитывать, а тут… Во мне что-то будто взорвалось. Слова еле складывались. На лице — непривычная для меня улыбка, которую не было видно. Диас подошёл ко мне, зацепил шлем пальцами и потянул вверх. Я коснулся его предплечий невольно, тут же опуская запястья. Увидел его глаза перед собой снова, только теперь без давления на голову со всех сторон. Дыхание постепенно стихало. Шлем упал на траву из его пальцев. Мне не хватало его. Я аккуратно поддел ткань балаклавы и потянул вверх, оголяя его губы. Спокойные. Слишком. Хотел смотреть только на них и всё равно возвращался к глазам. Он сорвался первым — бросился ко мне, рукой накрывая мою щёку. Кожа перчатки была холодной, почти ледяной, а его рот — горячим. Он целовал меня так, будто это было продолжением гонки на тракте. Даже его язык знал, что делать. А у него ведь и прав не было ни на что из того, что он позволял себе. Диас сжал ткань моей ветровки одной рукой. Я запомнил этот шорох. Он не притягивал ближе, но и не позволял отойти. Мне было нечем дышать. Ему, наверняка, тоже. Я стянул с его лица балаклаву полностью и бросил в траву, накрывая его лицо ладонями и впиваясь в его губы с новой силой. Пальцы жгло от его тепла. Локти дёрнулись пару раз, но я старался замереть. Не передумать. Не струсить. Его губы двигались медленно, глаза оставались закрыты, и я ощутил, каким расслабленным он был, когда дотронулся до его плеч. Мои были напряжены. Когда он коснулся бёдер, меня будто выбило. Я сделал шаг назад. Слишком резко. Посмотрел на свои пальцы, всё ещё ощущая его на кончиках. Во рту. В носу. Его становилось стремительно слишком много. Мне стало страшно от того, как быстро. Диас сглотнул. Пальцы в перчатках чуть сжались и тут же разжались. Я заметил напряжение на его шее. В его глазах тоже было что-то тревожное, но говорить было сложнее, чем даже смотреть в них. — Не надо, — сказал я. — Для тебя это по приколу, а я так не умею. — Ладно, — еле расслышал его голос. — Извини. — Я пойду. Тут до Проспекта Победы всего минут пятнадцать пешком. — Ладно. Я отвёл взгляд от его лица в свете придорожных фонарей, развернулся и пошёл по траве. Слишком быстро. — Ты забыл, — послышалось сзади. Я обернулся, поймал балаклаву, кивнул кое-как и продолжил идти, будто спешил куда-то. Его запах остался в моём носу. Даже запах дороги не перебил бы его. И на секунду стало не по себе от того, что он может исчезнуть. И от того, что это уже важно. Ветер бил в лицо сильнее обычного. Каждая проносящаяся по проспекту машина будто оставляла пощёчину на щеке, но я продолжал идти, ни разу не обернувшись. Держался за лямки рюкзака так, будто за спиной был парашют. Во дворах ветер стих, а внутри меня — нет. Даже не подумав, я вернулся в детдом. Не к Наде — сюда. Просто потому что было ближе. Потому что дорога была слишком протоптана мною раньше — именно оттуда и именно сюда. Перелез через забор. Руки дрогнули. Перекидывал ноги — и рёбра снова отдали болью. Не от его удара, а от проклятой наколки. Если бы не она — я бы просто влез на крышу и сидел там один. Не поцеловал бы его. Я думал об этом слишком много. Когда пытался уснуть, когда просыпался, когда шёл на завтрак. Постоянно. Это злило. Почти так же, как злили Саня и его дружки, постоянно цеплявшие меня в течение дня. На занятиях он кидал в сторону моей парты клочки вырванных листов, а я смотрел в окно и делал вид, что не замечаю. Каждый раз, когда что-то слабо ударяло в плечо, мои локти поджимались. Зубы стискивал так, что сводило скулы. И когда в очередной раз что-то влетело в мою спину со словами о брате, я на секунду поймал себя на том, что всё ещё чувствую Диаса. Во рту. В дыхании. В коже на лице, где он держал меня. Будто это никуда не делось. Будто я просто перенёс это сюда. Меня повело. Я ударился руками о стол и поднялся. Посреди контрольной. Стул подо мной с противным скрипом проехался по деревянному полу. Я развернулся. Мой взгляд сразу нашёл его мерзкое лицо. Даже просто глядя на него, хотелось сплюнуть. Кулаки сжались слишком сильно, и я понял — пути обратно нет. Если не дам этому выход сейчас — не прощу себя. Я перепрыгнул через пустую парту, проехавшись по столу, и спрыгнул прямо перед ними. Наглая улыбка с его лица не сходила, только дополнялась наигранным испугом. Он был настолько глуп, что не боялся меня. Я остановился на секунду, глядя на него исподлобья. Рванул с места резко. Схватил за шиворот через стол и ударил — резко, точно. Его голова дёрнулась вбок с глухим щелчком, будто что-то внутри не успело за ней. Если бы я не держал его второй рукой, он бы уже вытирал собой грязный пол. Лёха, его дружок, вцепился в моё плечо, пытаясь оттянуть, но я этого даже не заметил. Влез на парту, упираясь коленом в стол, и ударил снова — уже ниже, в скулу. Его рот перекосило, губа лопнула сразу. Он хватался за меня, пальцами впивался в шею, пытался оттолкнуть, но я держал его за ворот и бил коротко, почти без замаха — так, что каждый удар отдавался в кисти тупой болью. Кровь брызнула мне в лицо, когда его зуб с хрустом ударился о мой кулак, и пацаны оттянули меня назад. Я едва не рухнул на пол, но они удержали под руки, и я тут же рванулся обратно. — Вставай, сука! — крикнул я. — Кот, блядь! — дёрнул меня Никита. Ваня вскочил прямо передо мной. Я видел его лицо смутно. Он бил меня в плечи, не давая прорваться, а я не сводил взгляда с окровавленного лица Сани. Тот рухнул на бок, упираясь в пол руками, сплёвывая кровь, а его дружки ошарашенно уставились на меня, даже не пытаясь помочь. — Что тут происходит?! — резкий крик учительницы, вернувшейся на шум. — Шакиров! Она подбежала к Сане, помогая ему подняться. Я заметил, как он посмотрел на меня. Будто я был чудовищем. Будто это я заёбывал его каждый день. Я уже не слышал себя, выкрикивая ему что-то в спину, пока его уводили в травмпункт. — Ты чё, кот?! — Ваня почти врезался лбом в мой, пытаясь меня остановить. — Успокойся! — Ты зуб ему выбил, чувак, — сказал Никита тише, стоя за его спиной. — Ёбаный зуб. Я отвёл взгляд к дверному проёму, за которым скрылся Саня и несколько его дружков. Остальные остались в классе. Девушки перешёптывались и поглядывали на меня с ужасом в глазах. Я вытер подбородок, замечая на пальцах кровь. Чужую. И только тогда понял, что во рту всё ещё что-то есть. Но уже не его. Я сплюнул в сторону и сжал зубы. Мне стало противно. Подобрал бумажку с пола — одну из тех, что прилетела в меня ранее. Развернул и вытер ею руку, только потом замечая карикатурные рисунки и подписи. Скривил лицо в усмешке и бросил её в сторону. — Они тебе тёмную после такого устроят, ты же выкупаешь? — снова подошёл ко мне Ваня. — Нас ждать не станут, — качнул головой Никита. — Убьют нахуй. — Если моя смерть заставит запереть этот мусор в клетке — пусть, — отмахнулся я и пошёл по классу, только тогда ощущая, как онемели костяшки. Девчонки заглохли, делая вид, что вовсе не обо мне разговаривали до этого. Одна из них тихо сказала мне: — Он заслужил, Кот. Я ничего не ответил. Услышал в спину голос Вани: — Я ж не шучу, чувак. Вышел в коридор и тут же наткнулся на главного воспитателя. Не удивился вовсе, стиснув зубы и выслушивая её крики прямо в ухо. Сам смотрел в сторону окна, за которым с неба срывался дождь. Кажется, даже он не остудил бы меня тогда. Меня заперли в кабинете директора. Под дверью обсуждали, что у Сани теперь нет зуба. А я сидел за столом, перпендикулярно приставленным к другому столу у окна, и смотрел на свои костяшки. Они покраснели, напоминая о том, что я прикоснулся к дерьму. Почему ночью я не решился на прикосновения, а сегодня — внезапно стало плевать? Ярость сегодня была сильнее желания вчера? На секунду я засомневался, что между нами вообще что-то вчера было. Может, мне всё это приснилось? Но я ведь сижу сейчас в его чёртовых джинсах. Директор вошёл в кабинет один, без воспитательницы, которая уже несколько лет меня недолюбливала и называла только по фамилии. Рустема она тоже упоминала так же, и иногда мне казалось, что мы для неё — один и тот же человек. — Амир, — тихо сказал он, поправляя на животе рубашку, пуговицы которой вот-вот лопнули бы, и сел за свой стол. Я даже сочувствовал его стулу. — Мы тебя в ПДН отправим. Ты этого хочешь? Я откинулся на спинку и скрестил руки на груди, уставившись в стену с его грамотами. — Мало того, что ты вечно сбегаешь, так ещё и это? — голос его становился строже, но от этого не менее уставшим. — Ты захотел на учёт встать? Я не ответил. — В спецшколу закрытого типа тебя переводить уже поздно, но коллективное наказание ещё никто не отменял. Я глянул на него искоса. — Если замечаем, что тебя нет — наказаны все, — сказал он и стукнул ручкой по столу, будто ставя точку. Его глаза даже в очках казались слишком маленькими. — Никаких прогулок, мероприятий и выхода в город. Ты этого хочешь? — Мне похуй. — Ну конечно, тебе похуй, — повторил он, и мат из его уст прозвучал чужеродно. Он усмехнулся и продолжил: — Только вот друзьям твоим это не понравится. Или тебе плевать на всех? — Почему вы ничего не говорите Рязанову и его дружкам? Они каждый день меня заёбывают! — вырвалось у меня, и пальцы сжались на коленях. — Не думали о том, что я сбегаю в том числе из-за этого? — Послушай, Амир, — начал он, прислонившись локтями к столу и подаваясь вперёд. Продолжил тише: — Как ты выразился: «мне похуй». Мне важна дисциплина. Когда кто-то набрасывается с кулаками и выбивает зуб — это нарушение дисциплины. Я хотел что-то сказать, но он резко стукнул ручкой по столу снова, заставляя меня замолчать. — Если бы я мог выкинуть тебя сейчас, я бы сделал это с превеликим удовольствием. Да только нельзя. Поэтому потерпи полгодика, а потом делай всё, что хочешь. Его прямолинейность меня не зацепила. Безразличие — тоже. — Ещё хоть раз я услышу, что ты сбежал — пеняй на себя, Шакиров. Это понятно? — холодно добавил он, не сводя с меня взгляда. — Понятно, — выдавил я. — Перед Рязановым извинишься. — Непременно, — скривил я лицо, изображая улыбку, и поднялся из-за стола. Он кинул мне вдогонку ещё что-то, но я вышел быстрее, хлопнув дверью и направившись по коридору мимо уставившихся на меня учительницы и воспитательницы. Все вдруг начали меня сторониться, будто я был бешеным. Младшие слишком часто повторяли мою кличку — я читал это по их губам. Даже когда не смотрели прямо, всё равно перешёптывались. Саню я увидел снова вечером. С разбитой губой, опухшей щекой и глазом. Правая сторона его лица была синей, левая — чистой. Из-за этого оно казалось неестественно асимметричным. Он не сводил с меня взгляда в столовой, и это замечали все. Я никогда его не боялся. Ни тогда, ни теперь. Аллочка присматривала за нами и в какой-то момент подошла ко мне слишком близко. Я почувствовал её плечом и перестал жевать противную кашу, медленно провёл взглядом по её безликой юбке до колен и такой же блузке. — Амир, директор сказал проконтролировать, чтобы ты извинился перед Сашей, — сказала она негромко, но всем вокруг и так было понятно, что сейчас произойдёт. И как бы противно мне ни было, я знал: если пойду против — будет хуже. Я поднялся, вытер губы салфеткой и бросил её в стакан с остатками компота. Сделал несколько шагов к столу, за которым сидел разукрашенный Саня. Вокруг стало тихо. Стук вилок стих. Даже самые говорливые перестали шептаться. — Шакиров хотел бы принести свои извинения Рязанову Саше за содеянное сегодня! — громко обозначила Аллочка, будто без этого кто-то мог не услышать. Я демонстративно достал из кармана худи пустой листок и сделал вид, что читаю: — Я приношу свои извинения, — поднял глаза, сталкиваясь с его синей мордой. — Рязанов. Он скривился, будто собирался плюнуть, но сдержался и процедил сквозь зубы: — Без листка не запомнил бы? — Нет, — ответил я сразу, даже не моргнув. — Потому что неискренне. — Извинения не приняты, — хмыкнул он. — Рязанов, — снова подала голос Аллочка. — Не выводите меня. Саня молча показал пальцем на себя, потом на меня, а затем провёл пальцем поперёк своей шеи. Это читалось как угроза под любым углом. Все это видели. Я лишь усмехнулся уголком рта. Не потому, что было смешно. Потому что я и так знал — мне конец.