Нас растворяют города

Шум дороги в стороне перебивался только шумом пролетающего над головами самолёта. Я поднял голову первым, видя редкие звёзды и одну движущуюся. Красную. Заметил и вторую — чуть дальше. Самолёт пронёсся мимо, и я опустил голову, видя приближающихся к нам трёх человек. Во главе — он. Саня что-то жевал, и я видел даже в темноте, как его челюсть неприятно дёргается, сопровождая это мерзкими звуками. Он выплюнул это демонстративно в сторону, медленно поворачивая голову ко мне и заглядывая в глаза. Кулаки сами сжались. — Договоримся на берегу, — начал он, потирая подбородок рукой, и его лицо было освещено лишь частично, с одной стороны. Свет фонарей кое-как дотягивался до нас от трассы. — Никто никому не сливает инфу о том, что произойдёт здесь. Шестёрку — убью лично. — Сразу на нары пойдёшь? Экспромтом? — пошутил Никита слева от меня, и я не сдержал усмешки, отводя взгляд. Машины неслись по дороге мимо. Им было плевать, что должно было произойти в ту ночь на этом пустыре. — Я предупредил, — кинул Саня. — Без острых предметов и бит. Только кулаки, — добавил Ваня. — Может, ещё скажешь: «до первой крови»? — отшутился Лёха, и мы все уставились на него. — Мы по правилам будем пиздиться или как крысы? — сказал я, отчего те переглянулись с Саней, и даже он взглядом усмирил своего дружка. — Кулаки, — кинул он холодно. — В пах не бить. А там… как пойдет. Я чуть опустил подбородок, глядя на него исподлобья, а сам думал лишь о том, куда ударить его сначала — в шею или в живот? Саня уставился на меня в ответ, и я не смог не воспользоваться случаем. Отвёл взгляд в темноту и сделал вид, что увидел что-то — поднял брови и замер. Все тут же уставились в ту точку, и я крикнул: — Давай! Ринулся к Сане, уже занося кулак, и с размаху вмазал ему в живот, отчего тот сразу согнулся. Удар вышел глухим, вязким — как будто кулак вошёл не в тело, а в мешок с песком. Саня выдохнул коротко, сдавленно и на секунду потерял равновесие, сгибаясь пополам. Я шагнул ближе, вбивая колено вверх, но он уже начал отходить назад, выставляя руки. Кто-то справа рванулся вперёд, и краем глаза я увидел, как Никиту снесло в сторону первым же толчком — он даже не успел поднять руки, только плечо дёрнулось — и он рухнул в пыль. Ваня кинулся на Лёху, они сцепились без раскачки — как собаки, глухо рыча, цепляясь за одежду. Воздух наполнился тяжёлым дыханием и короткими, злыми выкриками. Саня выпрямился быстрее, чем я рассчитывал. Его лицо на секунду исказилось, но взгляд остался холодным — даже каким-то собранным. Он шагнул ко мне, и я почувствовал, как внутри всё сжалось в одну точку. Он ударил первым — коротко, не размахиваясь, в челюсть. Голова дёрнулась, в ушах звякнуло, и мир на долю секунды поплыл. Я отступил, спотыкаясь о неровную землю, но не упал — поймал равновесие и сразу пошёл вперёд, на него, не давая дистанции. Мы сцепились почти вплотную, кулаки били коротко, резко, куда придётся. Я чувствовал, как кожа на костяшках начинает саднить, как каждый удар отдаётся в запястье. Где-то сбоку раздался глухой звук — будто тело ударилось о землю. Ваня всё ещё держался, но уже тяжело, с надрывом. Никита матерился, отступая, и вскоре его прижимали к земле, наваливаясь сверху. Машины продолжали лететь по трассе, свет фар на секунду выхватывал нас из темноты — и снова прятал обратно, будто ничего и не было. Саня поймал меня за ворот, дёрнул на себя и ударил ещё раз — теперь в скулу. Я почувствовал вкус крови, тёплой, металлической. Это только разозлило. Я ударил в ответ — в живот, туда же, куда ударил сперва, и он на секунду снова сбился с дыхания. Этого хватило. Я толкнул его плечом, сбивая с ног, и мы оба рухнули в пыль. Земля ударила в спину, воздух вышибло, но я уже был сверху — вслепую, на автомате, бил, пока он не схватил меня за запястье и не остановил удар в сантиметре от лица. Мы замерли на долю секунды, глядя друг на друга в темноте и тяжело дыша. Его пальцы сжались сильнее, ногти впились в кожу. И в этот момент я понял, что он не отпустит просто так. Он резко дёрнул меня в сторону, перекатываясь, и оказался сверху. Удар пришёлся в нос — яркой вспышкой, почти белой. Всё внутри зашумело, как тот самолёт, что пролетел над нами чуть раньше. Я на секунду потерял ориентир — забыл где вверх, где вниз — и этого хватило, чтобы он навалился всем весом, прижимая к земле. Где-то совсем рядом кто-то заорал. И сразу — ещё один звук, тупой, тяжёлый, от которого по спине прошёл холод. Темнота накрыла резко, как если бы кто-то выключил звук и свет одновременно. На секунды — не больше. Я вынырнул из тьмы рывком, будто захлебнулся и вдохнул слишком резко. Мир поплыл сразу — контуры расползались, свет в стороне тянулся длинными полосами. Я лежал на спине. В ушах стоял гул, ровный, вязкий. И сквозь него — движение. Саня. Он стоял надо мной, тяжело дыша, и в руках у него был камень. Неровный, тёмный. Я не сразу это понял — сначала просто увидел, как он поднимает что-то над головой. А потом дошло. Время замедлилось. Я видел, как напрягаются его руки, как сжимается челюсть. Как тень от камня ложится мне на лицо, закрывая яркую луну. Слышал своё дыхание. Вот и всё. Мысль пришла спокойно, почти без эмоций. Без паники. Как констатация. Я поднял руки — медленно, будто через воду. Ладони дрожали. Пальцы в тёмной, липкой крови, уже подсыхающей на коже. Я смотрел на них, как будто они не были моими. Камень пошёл вниз. И в этот момент всё сорвалось. — СУКА! Никита влетел сбоку, врезался в Саню всем телом, сбивая его с траектории. Они столкнулись, сцепились, покатились по земле — я видел только рваное движение, чужие руки, перекошенные лица. Я даже не сразу понял, что именно изменилось. И только потом — глухой удар камня о землю. И тут же из кустов рванули ещё. Шаги. Шуршание. Чужие голоса. Слишком много. Я попытался подняться — руки не слушались, земля ускользала. Всё качалось, будто я был пьяный. Но всё равно встал — на автомате, не думая. Ваню уже били двое. Он ещё держался, пытался отбиваться, но его зажимали, били коротко, быстро. Я рванулся к ним и повис на спине одного, вцепившись, тянул на себя, срывая его с Вани. Мы рухнули вместе, я ударил его куда-то в голову, в шею — не разбирая. И сразу — удар со стороны. В висок. Без промаха. Всё отъехало назад. Не сразу — сначала мир просто стал дальше, как будто меня отодвинули от него на несколько метров. Звуки ушли, стали глухими. Тело перестало чувствоваться. Я падал. Медленно. И — небо. Чёрное, глубокое, с редкими звёздами. Они расплывались, двоились, но всё равно были. И на секунду мне показалось, что я снова у него на крыше. Тот же воздух, та же тишина, только без этого гула внутри. Стало даже больнее. И от этого — легче. Я усмехнулся и сам не понял, как. Кровь потекла в рот — тёплая, густая. Я закашлялся, захлёбываясь, переворачиваясь на бок. Сбоку били Ваню. Ногами. Палками. Резко, без остановки. Я видел это, но не мог встать. Тело не слушалось. Просто не было сил. Я попытался сдвинуться — ничего. Только тяжесть, тянущая вниз. И тогда я просто закрыл глаза. Всё стало тише. Дыхание выровнялось само. Трава под ладонями — мягкая. Тёплая. Пальцы упираются в неё, и она пружинит. Я сижу, опираясь на руки. Воздух густой, летний. Ничего не болит. Диас рядом. Я не сразу смотрю на него. Сначала просто знаю, что он есть. Слышу, как он дышит. Чувствую его плечо рядом, почти касающееся моего. Потом всё-таки поворачиваю голову. Солнце бьёт в глаза, но я не щурюсь. Оно за его спиной, и свет ложится на лицо — мягко, тёпло. Его глаза кажутся светлее, чем обычно. Карие, но в них будто золото. Я моргаю. Свет на секунду становится резче. Слишком. Тянусь к его руке. Осторожно, как будто могу спугнуть. Пальцы касаются ладони — тёплой, живой. Я переворачиваю её, смотрю на линии на запястье, на тонкую кожу, где бьётся пульс. И просто держу её, а он не убирает. Поднимаю взгляд. Он тоже смотрит на меня спокойно, будто всё уже решено и не нужно ничего объяснять. Я наклоняюсь и целую его. И больше не остаётся ни страха, ни напряжения — только это ощущение, что можно наконец остановиться. Остаться. Не двигаться дальше. — Я к тебе хочу, — говорит он тихо. Я не сразу понимаю. Просто смотрю на него, как будто не уверен, что правильно услышал. Не верю. Он не повторяет. Только смотрит на меня. Где-то в стороне раздаётся звук. Как будто что-то ударилось о землю. Тени становятся длиннее. Трава теряет свой тёплый оттенок, уходит в серое. Воздух тяжелеет, будто в нём стало меньше кислорода. Я моргаю. Солнце уже ниже. Слишком быстро. Ещё один вдох — и его нет. Темнеет. Не резко, но как-то… неправильно. Как если бы вечер наступил раньше, чем должен был, и небо не успело к этому подготовиться. Я оборачиваюсь на звук. Сначала он едва различим — глухой, будто из-под земли. Сухой удар. Пауза. Ещё один. И ещё. Я поднимаюсь, чувствуя, как трава под ногами уже не мягкая, а холодная, влажная. Делаю несколько шагов в сторону звука. И вижу фигуру в полумраке. Сжатую, искривлённую, как будто тело собрано неправильно. Спина выгнута, руки прижаты слишком плотно, но не в попытке защититься, а как привычка. Эта фигура не двигается сама — только принимает удары. Палки поднимаются и опускаются. С одинаковой силой. С одинаковым звуком. Оно издаёт гортанные, низкие звуки, от которых становится холодно не снаружи, а внутри. Я стою и смотрю. И только потом доходит — дело не в том, что происходит передо мной, а в том, как оно отзывается. Слишком знакомо. В ритме. А тело под ударами не сопротивляется, а просто держится, чтобы не развалиться. Я делаю ещё шаг. И в этот момент что-то смещается. Не резко — медленно, как если бы картинку наложили поверх другой. Звук остаётся тем же. Но внутри него появляется ещё что-то. Другой слой. Грубее. Ближе. И я уже не могу отделить одно от другого. Где заканчивается это — и начинается то, что было на пустыре. Я не вижу лиц. Не различаю деталей. Только движения. Удары. Изуродованное тело под ними. Я уже это видел. Не здесь. Пытаюсь вдохнуть глубже — не получается. Сердце колотится в груди. И от этого всё вокруг становится тише. Только этот ритм, от которого я не могу ни уйти, ни отвернуться. Я просто растворяюсь в этом, пока не начинает пробиваться свет. Он появляется раньше, чем понимание. Он не мягкий — давит, заставляет щуриться даже сквозь закрытые веки. Я открываю глаза не сразу, а как будто через сопротивление, и первое время просто смотрю прямо, не понимая, что именно вижу. Что-то белое. Слишком ровное. Слишком неподвижное. Потолок. Запах приходит следом. Резкий, холодный, чужой. От него хочется отвернуться, но я не двигаюсь — у меня просто не получается сразу. Тело будто не зависит больше от головы. Но боль возвращается. Не резкая — тяжёлая, давящая, как если бы во мне что-то набухло и упиралось в кость изнутри. Я делаю вдох глубже, и от этого становится только хуже. Гул в голове усиливается, будто кто-то добавил громкости. Я моргаю, пытаясь собрать картинку. Стены, окно, край тумбочки. Всё чуть смещено, как будто я смотрю не прямо, а под углом. Больница. Мысль появляется спокойно, без удивления. Как факт, который просто надо принять. Я пытаюсь пошевелиться. Рука отзывается не сразу, но всё-таки двигается. Ладонь тяжёлая, пальцы будто чужие. Я поднимаю её чуть выше, смотрю — кожа бледная, на костяшках тёмные следы, двигать рукой больно. Память не возвращается сразу. Она идёт кусками. Не события — ощущения. Удар. Свет фар. Чужое дыхание рядом. И что-то ещё, липкое, неприятное, от чего хочется отвернуться, но не получается. Я закрываю глаза на секунду, чтобы это остановить. Не помогает. Слева слышится движение. Не громкое — просто кто-то повернулся или сел. Я открываю глаза снова, медленно поворачиваю голову. Это даётся тяжело, как будто шея не моя. Соседняя койка. Сначала я вижу только силуэт. Потом — лицо. — Кот! — знакомый женский голос. Её рыжие волосы в гульке заставили меня попытаться улыбнуться, положив голову набок. — Проснулся, господи, — заговорила она, шмыгая носом и бесконечно вытирая нос рукавом зелёной толстовки. — Думала, потеряла тебя тоже. Я пытался смотреть ей в глаза, забывая моргать. Её голос меня успокаивал. — Где… Где пацаны? — прохрипел я. — Ванька здесь. В соседней палате. Никиту выписывают уже. Ты так долго спал, господи… — С ними всё хорошо? — Всё с ними в порядке. Ты пострадал сильнее всех, Кот, — ответила она, сидя у кровати и постоянно поглядывая на мою голову. Я потом понял, что на ней была повязка. — Я это просто так не оставлю. — Надя, — вышло у меня почти шёпотом, и я попытался приподнять руку, чтобы коснуться её, но почувствовал иглу в вене. Трубка потянулась за запястьем, и я опустил её обратно. — Забей. Жив ведь. — Нет, — слишком низко ответила она, нетипично для себя. — Хватит. Поднялась и ушла из поля зрения резко. Я не успел проследить. Перекатил голову, щурясь от яркого дневного солнца, заливающего комнату. Кто-то кашлянул на соседней койке, но у меня не было сил посмотреть на него. — Я эту гниду запеку за решётку. Таким диким нужно взаперти сидеть, а не среди людей ходить, — говорила она, скрестив руки на груди и не сводя взгляда с яркого света перед собой. У меня не получалось рассмотреть что-то ещё. Только её силуэт. Я устало выдохнул и не стал с ней тогда спорить. Мне было сложно даже вспомнить, что происходило до драки, уж не говоря о саморефлексии. Злости во мне тоже не было. Просто бессилие. Шесть дней складывались не в события, а в одинаковые отрезки. Утро, которое не отличалось от вчерашнего. Свет, который снова бил в глаза, даже когда я не смотрел на окно. И тело, которое всё ещё не до конца вернулось ко мне. Первое время я почти не вставал. Не хотелось проверять, насколько всё ещё плохо. Голова была тяжёлой — внутри будто что-то перекатывалось и билось о кость. Стоило повернуться — картинка плыла. Врач говорил про покой и наблюдение, что «обошлось». Я кивал, почти не слушая. Повязка на голове тянула кожу, под ней зудело. Иногда хотелось просто сорвать её, но я не трогал. Волосы сбрили кусками. Я нащупывал это пальцами — и каждый раз становилось неприятно. Не из-за вида. Из-за того, что меня трогали, пока я ничего не контролировал. Капельницы ставили в первые дни. Я не смотрел на руку — трубка, игла, натянутая кожа. Стоило пошевелиться — тянуло, напоминая лежать спокойно. Потом их стало меньше. Остались таблетки и это ощущение, что тебя держат здесь не потому, что лечат, а потому, что ждут, пока станет «достаточно нормально». В палате всё время кто-то был. Они приносил пакеты, еду, одежду. Кто-то просто сидел рядом и говорил ни о чём — но так, будто это важно. Смех, тихие разговоры, голоса из телефонов. Люди менялись, но одно оставалось — к ним приходили. Ко мне — почти никто. Надя звонила. Часто. Иногда по несколько раз в день. Спрашивала, как я, говорил ли врач, что дальше, не болит ли у меня что-то. Я отвечал коротко. Не потому, что не хотел говорить — просто не было сил держать разговор. Она извинялась, что не может прийти. Я говорил, что всё нормально. Это было правдой. И нет. Никита приходил. Два или три раза. Сидел недолго, на краю стула, будто не знал, куда деть руки. Мы говорили о всяком — о какой-то ерунде, о том, что происходит в детдоме, кто что сказал. Ни разу — о той ночи. Он не спрашивал. Я не начинал. И это было правильно. Ваню выписали раньше. На третий или четвёртый день. Он выглядел лучше, чем я ожидал. Ходил сам, говорил почти как обычно. Перед тем как уйти, зашёл ко мне. Постоял у койки, сказал что-то вроде «давай, держись». Я кивнул. Мы тоже не говорили об этом. Через несколько дней пришла воспитатель. Она не села сразу — сначала осмотрела палату, будто проверяла, всё ли там соответствовало тому, что должно быть. Потом посмотрела на меня. — Ну что, герой, — сказала она, и в голосе не было ни иронии, ни участия. Просто констатация. Я не ответил. Она что-то спросила — про самочувствие, про врача. Я отвечал односложно. Потом она перешла к главному. Сказала, что такие «разборки» им не нужны, и если это выльется в проблемы, отвечать будут все. Якобы мне стоит подумать, прежде чем «что-то говорить». Я снова кивнул. Она даже не скрывала, что ей всё равно, как именно это произошло. Главное — чтобы не стало громко. Когда она ушла, в палате стало тише. Или мне просто так показалось. Ночи были хуже. Днём ещё можно было отвлечься — на людей, на звуки, на то, что происходит вокруг. Ночью всё становилось другим. Тише, но не спокойнее. Я лежал и пытался заснуть. Думал о Бесе. Представлял, как он лежит, свернувшись, как дышит, как двигаются усы, когда он спит. Это помогало. Сначала. Потом мысли всё равно уходили туда, куда не надо. К нему. Я пытался не думать. Переводил внимание на книги, которые принесла Надя в первые дни, считал трещины на потолке, возвращался снова к своему коту, к каким-то мелочам. Не помогало. Он всё равно возвращался. Лицо. Голос. То, как он смотрел на меня. И от этого становилось стыдно. Потому что кто-то мог увидеть нас. Этого хватало. Я даже его страницу не открывал в соцсетях. Один раз поймал себя на том, что почти ввёл имя — остановился. Закрыл. Как будто от этого что-то зависело. Как будто если не смотреть — этого нет. Но оно никуда не исчезало, и я никуда деться от этого не мог. На шестой день мне сказали, что завтра выпишут. Я кивнул, как обычно. Ничего не почувствовал сначала. Потом — только одно. Что здесь, как ни странно, было проще. Здесь от меня ничего не требовали. Только лежать и приходить в себя. А там — придётся снова выживать. Я перевернулся на другой бок, насколько это позволяла голова, и закрыл глаза. Сон не приходил. — Шакиров, — противный голос медсестры ощущался словно пинок в бок. Я неохотно перевернулся на спину и поднялся на локоть, видя её в дверном проёме. В палате был лишь я и ещё два парня, которые тогда вышли покурить. Я несколько раз стрелял у них. Сигареты не спасали меня от головной боли. — Что? — К тебе посетитель, — холодно добавила она и толкнула дверь рукой. — Чего? — приподнял я брови, глядя на аналоговые часы на стенке. — В восемь вечера? Она пожала плечами, поправляя халат на объёмной груди, ударила пальцами по выключателю и покинула дверной проём. Яркий белый свет в сопровождении с треском ламп под потолком заставил закрыть лицо рукой. Я сел на краю постели, ожидая, что кто-то зайдёт в комнату, но этот кто-то не спешил. А когда показался, обе мои брови тут же полезли на лоб. — А ты… вы… ты что тут забыл? — вырвалось у меня почти сразу вместо приветствия. — Поржать над тобой пришёл, герой кверху дырой, — хмыкнул Ян, проходя по палате неспешно с папкой в руке. Кинул её на подоконник, поправляя рубашку под рукавом кожанки. Кто-то вошёл вслед за ним, и я метнулся взглядом обратно к двери. — Привет, — послышался голос Марка, который я уже и забыл. Я хмыкнул, не сдержав лёгкой улыбки, которая вышла кривой. — Это гей-клуб или больница? — съязвил я, и Ян искоса глянул на меня. — Я сейчас въебу ему папкой, — низко сказал он и посмотрел на него. А Марк будто и не заметил ни его реплики, ни моего подкола, садясь на пустую койку напротив. Я увидел на его руках татуировки, которых раньше там не было, и не сразу вернулся к его глазам, пока он не подался чуть вперёд. Уткнулся голыми локтями в колени и заглянул будто в меня. Его взгляд всегда немного пробивал меня. Было что-то в нём слишком проницательное. — Ну как ты тут? — спросил он, и мой взгляд остановился на его губах. — Нормально, — дёрнул я плечом. — А как вы тут вообще… оба? Марк улыбнулся шире, оголяя передние зубы, и переглянулся с Яном, который стоял за мной у окна и шуршал бумажками. — Мне Надя написала. Рассказала про твои тёрки в детдоме. — Нахуя? — почти машинально вылетело из меня. — Зачем она вообще про это кому-то говорит? Ручка в стороне щёлкнула, и я коротко глянул через плечо на длинную фигуру у окна. За стеклом солнце закатывалось за горизонт, но я в нём видел лишь отражение. Белый свет лампы делал макушку Яна почти светящейся. Перевёл взгляд на Марка снова, замечая, как тот пальцами нырнул в контрастно тёмные короткие волосы на своей голове. Явно подбирал слова. — Что? — приподнял я бровь, и мне захотелось разрядить обстановку, лишь бы не вызывать жалость. — Ладно, признайся, ты всегда был тайно в меня влюблён, вот и пришёл. Марк чуть нахмурил тёмные брови на секунду, тут же усмехаясь, но не успел раскрыть рот, как я откинулся чуть назад, опираясь на вытянутые руки, и качнул головой в сторону мента. — Попроси его выйти тогда, я стеснительный. Шаги в стороне, и взгляд Марка был прикован к Яну. Мне они казались слишком разными, но не заметить что-то между ними было сложно. — У тебя пубертатный период уже начался? Яички опустились? — рявкнул Ян и стукнул меня папкой по плечу. Кинул её прямо мне на колени, и я машинально поймал. — Что это? — спросил я и открыл папку с листом бумаги. Шапка уже была написана его почерком. — Заявление о покушении на убийство. Пиши, как было. Ян остановился, поднял взгляд на потолок с сигаретой в губах, и, когда увидел датчик прямо над головой, ругнулся под нос и спрятал обратно в пачку. — Этот уёбок добить тебя хотел, — сказал Марк, и я перевёл внимание на него. — Друзья твои как свидетели пойдут. Они уже дали показания. — А ручка где? Я сразу завещание тогда напишу, — фыркнул я и откинул папку на свою мятую постель рядом. — В жопе ручку поищи, — ответил Ян холодно, развернулся к нам и остановился в нескольких шагах. — Пиши. Не строй из себя, если хочешь до полового созревания дожить. Я выдохнул и упрямо увёл взгляд в сторону. — У тебя всё зафиксировано. Сотряс, ушибы. Это тоже пойдёт в дело. Он остановился у соседней койки, взял с тумбочки портативную приставку и прокрутил её в пальцах. Я в них ни черта не понимал, а он, кажется, что-то рассматривал для себя. Положил обратно и продолжил: — Пиши: «Я, такой-то, прошу привлечь к ответственности»... Как там того утырка зовут? — глянул он на меня. — Ничего не было. — Камень был? Был. Замах был? Был. Значит, всё, что надо, у нас есть. Мне не нравился его напор. — Он бы тебе башку вскрыл — и всё. Ян чуть наклонил голову, глядя на меня. — И никто бы даже не разбирался. Я глянул на Марка, который казался мне ангелом на фоне слишком взрослого Яна. Не внешне — внутренне. — Можно его вывести отсюда? — обратился я к Марку, а он крутил в пальцах свой плеер. — Не даёт мне подумать. Он выдохнул, повернул голову к Яну и просто смотрел на него секунд пять молча, будто они оба знали, что это значило, но не я. — Ладно, я покурить выйду, — будто согласился на что-то Ян и вышел из палаты. Дверь за ним мягко закрылась. Я вернул взгляд к виднеющимся татуировкам на ключицах Марка под майкой, а уже потом — к его бледному лицу. — Я знал, что ты будешь упираться, поэтому попросил его принять заявление у тебя лично, — заговорил он чуть тише прежнего. — Тебе не кажется, что ублюдков стоит наказывать? Я молча смотрел на него. — Ты бы хотел, чтобы обидчиков Рустема тогда вовремя наказали? — На больное надавить решил? Тебя этому твой дружок научил? — усмехнулся я, отводя взгляд в сторону. — Я не буду на своих же писать заяву. — А если бы он попытался пробить башку другу твоему булыжником? — мой взгляд тут же вернулся к его лицу. — Ты бы тоже говорил про «ваших» и «наших»? Я хотел что-то сказать в ответ, но Марк перебил, снова наклоняясь чуть вперёд, и его взгляд меня едва навылет не проткнул. — Пойми, нет таких понятий по жизни. Ты уже не ребёнок. Есть ты. Твои друзья. Родные. И все остальные. — Как с ментом живётся? — качнул я головой, переводя тему, и Марк тут же отвёл взгляд. — Слышал, что они даже СПИДом не болеют. — Чего? — Потому что не «любит» их никто. — Еблан, — не сдержал он улыбки, потянулся рукой к папке и кинул её мне. — Пиши. — Я ещё одну знаю, — начал я, беря ручку в пальцы, которую заметил прикреплённой к листам. — Суровые челябинские полицейские задержали дерево. Марк в ожидании продолжения приподнял бровь. — По их словам, у дерева был ствол. Мы оба усмехнулись. Я опустил взгляд на чистый лист и выдохнул. — Ну и что мне даст это заявление? Меня же в детдоме сожрут заживо. — Ты больше не вернёшься туда, — сказал он настолько уверенно, что я даже поверил. Поднял голову и скептически хмыкнул. — После заявления Надя сможет «забрать» тебя временно под ответственность, пока идёт проверка. А там уже и совершеннолетие. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Марк закинул голень в чёрных джинсах на колено, покачивая ногой и продолжая: — Ну что, не так и плохо трахаться с ментом? Я опустил голову к листку, скрывая улыбку и клацая ручкой. — Ещё один знаю, хочешь? Посмотрел на него исподлобья. Марк улыбнулся краем рта, не сводя с меня взгляда. — Милиция уже два года не может поймать за руку директора вазелинового завода. Мы оба расплылись в улыбках. Я сжал ручку и написал: «Я». Запястье дрогнуло, и в виске тут же отозвалось. Я сжал зубы, пережидая. Висок ноет до сих пор. Я машинально дотронулся до него, пока стоял через дорогу у заброшки. Дом Камалова — напротив. Набрал побольше воздуха, но запах новой балаклавы на носу сбивал. Будто на лице было что-то чужое. Старую я оставил в его дворе. В тот раз. Невольно глянул на каменную дорожку от его крыльца, зависая на секунду дольше, чем нужно, когда перепрыгнул через высокий кованый забор. Поднялся и ощутил, как что-то в груди укололо. Я знал, что дома никого нет — все в школах, на работах. Только мама могла убираться, но её всегда было слышно. Заглянул в окно. В кухне даже вытяжка не работала, а это значило, что женщины в доме нет — та всегда что-то готовила, пока занималась делами. Влез по той же стене вверх, цепляясь пальцами за карниз его окна, и на мгновение стало страшно. Смотреть ему в глаза. Стыдно. Но иначе я не мог — заглянул в его окно. Кровать заправлена слишком идеально. На полу — ни рюкзаков, ни тапок, ничего. Я толкнул окно пальцами, но оно оказалось запертым. Он никогда не запирал его, а теперь ручка была опущена вниз до конца. Моё запястье дёрнулось. Я выдохнул и повернул голову в сторону окна его сестры. Влез на карниз — заперто снова. Всё было таким знакомым и таким чужим одновременно, что я завис на подоконнике, держась за уступы и ощущая, как пальцы вот-вот разожмутся, и я рухну спиной назад. Поднялся и полез выше, подтягиваясь на руках и носками цепляясь за знакомые выемки на стене. Знал их лучше, чем линии на своих ладонях. Поднялся к чердаку, зависая на карнизе крыши и заглядывая внутрь. Попробовал толкнуть окно коленом, и оно податливо открылось внутрь. Только здесь ничего не изменилось. Будто меня всё ещё пускает лишь эта комната. Я стал ногой на подоконник, зацепился рукой за раму и проскользнул внутрь, спрыгивая на деревянный пол. Пыль поднялась вокруг меня. Там было всё так же, но коробок стало чуть меньше. Прошёл вглубь. Провёл пальцем в перчатке по одной с надписью маркером «Эпоха мезозоя». Её я перечитал и просмотрел всю. Дальше — коробка мамы. Детские игрушки. Домашний хлам и… всё. Я замер, и во мне всё опустилось, как та пыль, что в ярком свете из окна рябила в глазах, но всё равно падала вниз. Его вещей нет. Я достал телефон и вбил его имя в поиске. Открыл страницу ВКонтакте — был в сети три дня назад. Развернулся резко к окну, делая несколько шагов и вылезая наружу. Рука едва не соскользнула, но я успел схватиться за карниз, плавно находя носком уступ и снова спускаясь к его окну. Теперь смотрел внимательнее — приставки нет. Дисков с играми на полках — тоже. Книг стало меньше. Спортивная сумка, вечно стоящая у стола, тоже теперь была не там. Он вообще был здесь или мне всё приснилось? Влез на крышу, пальцами цепляясь за шифер как за единственное, что у меня осталось. Сел и достал телефон снова, обновил его страницу. Ничего. Статуса нового нет. Новых записей на стене — тоже. Ничего не изменилось. Хотел написать ему что-то, но зачем? Он ведь всё равно не в сети. Входящий от Нади прозвучал будто мимо меня, и я ещё какое-то время смотрел на её имя на экране, пока не опомнился, подняв глаза на дом Камаловых напротив. Он, в отличие от Диаса, был на месте. — Алло, — выдавил из себя я, опуская взгляд на свои пыльные кроссовки. — Привет, мам, ты звонила? Я на работе, — прозвучала от неё кодовая фраза, и я качнул головой. — Ладно. Тишина в трубке. — Мама, всё в порядке? — Да. Наберёшь, когда выйдешь. Сбросил. — Сука, — вырвалось у меня. Ладонь сама нашла лоб, пальцы легли на кожу головы, вжимаясь в неё сильнее обычного. Мне начало казаться, что и меня у меня больше не было. Ком подступал к горлу постепенно. Почему я сразу не написал, в порядке ли он? Теперь было поздно. Теперь — поздно. Я сидел на его крыше один, наблюдая за тем, как солнце медленно скрывается за тёмными тучами. Дождь вскоре сорвался с неба, бился крупными каплями о шифер и оставлял на нём тёмные пятна, которые постепенно заполняли всё вокруг меня, и сухого места больше не осталось. Вода стекала по моему лицу. Шее. Меня в какой-то момент трясло от холода, но я не мог заставить себя спуститься с его крыши. Мне хотелось просто остаться там, пока он не вернётся. Но я сразу всё понял. Больше я его не увижу. Дождь постепенно успокоился, а во мне всё так же болело. Я не мог думать о том, что Надя сейчас в доме Камалова, чистит какую-то из комнат по приказу главной горничной в попытке наткнуться на Вику и перекинуться с ней парой слов. Поставил ей ультиматум. Напишу заявление — только если она это сделает. Следил за ней всё это время на протяжении нескольких часов. Будто и правда сомневался, что она там в безопасности. Надя сначала убиралась в гостиной, потом я заметил её на втором, у спальни Вики. Сама же девушка сначала сидела долго в саду, а потом вернулась в дом, и, когда поднялась, они столкнулись. Я не переставал наблюдать за ними, будто мог понять, о чём они говорили. Бинокль едва из рук не вывалился, когда к дому подъехала иномарка его отца. Я выглянул из-за угла крыши, тут же наклоняясь обратно, когда мужчина поднял голову перед тем, как открыл калитку. Он привёз их со школы раньше, чем обычно. Из тачки вышли Ильяс и Дина. И всё. Во мне угасало последнее. Я оставил промокший рюкзак с вещами и, как только они вошли в дом, повис на крыше, спускаясь ниже на второй этаж. Мимо спальни Дины, где девочка напевала попсовые песни, — и прямо к окну Ильяса. — Па, ну правда… — разобрал я его ломающийся голос, но не стал рисковать и не заглядывал. Остался в стороне и затих, иногда лишь оглядываясь, чтобы никто не заметил меня ни снизу, ни с соседнего дома с алабаем в клетке. Пальцами вцепился в уступы. Всё тело было напряжено. Долго я бы в таком положении не протянул. — Я буду с ним гулять, клянусь. — Ильяс, давай без грязи в доме, — ответил отец, и я услышал шаги по коридору. Заглянул. В комнате его брата не было никого, и окно уже кто-то приоткрыл, хотя раньше оно было заперто намертво. Я влез внутрь и тут же метнулся к кровати, падая на пол и залезая под неё к самой стенке. Тяжёлые шаги приближались, а за ними — более неуверенные, но не менее громкие. — Ну хоть бигля, пожалуйста, — протянул он жалобно. Я видел только их ноги. Отец подошёл к столу и поставил что-то на него. Ильяс моросил вокруг него, не замолкая ни на секунду: — Пожалуйста, па, я три раза буду выгуливать его. Или… построим будку с тобой, а? — Прекрати, — холодная реплика отца. — Ну почему нет? У всех в классе есть собаки, один я как… неудачник, — явно смягчил он, запнувшись. — Замолчи и переноси вещи. Ильяс остановил отца, встав перед ним, и даже мне это показалось крайне решительным. — Скажи, что мне сделать, чтобы ты разрешил завести собаку или хотя бы кота. Хотя бы. От этой реплики я лишь на секунду закатил глаза. — Поступишь в хороший ВУЗ, съедешь к невесте, как брат, и сам заведёшь себе всё, что вздумается! — прозвучало твёрдо. — А сейчас переноси вещи, или комната достанется Дине. — Ну нет! — завыл тот противно. Он всегда клянчил, и меня это бесило так же, как Диаса. Я не раз слышал, как тот приказывал ему «не сканить». Сглотнул и уставился на днище кровати прямо перед своим носом. — И когда эти камеры установят на дом? — спросил парень и открыл коробку с характерным скрипом скотча. — На следующей неделе. А пока запирай все окна, или вынесут не только приставку Ильяса, а и всё остальное. Понял? Я сильнее вжался в пол, чувствуя, как под рёбрами становится пусто. — Понял, понял. Ильяс взял коробку со стола и оставил её под столом, пока отец вносил ещё одну. И затем оба вышли. Дверь за ними мягко закрылась. Я не двигался. И больше мне держаться там было не за что.