Нас растворяют города

Амиль стучал ладонью по столику своего стула и возмущённо мычал, будто его держали в плену уже третий день. Я включил кофемашину, и её монотонное жужжание хотя бы частично приглушило его протест. Выдохнул и развернулся к нему. На часах было десять утра. В квартире пахло кашей, холодным табаком с балкона и чем-то чужим — не запахом даже, а следом. Амир был здесь: в приоткрытой двери на балкон, в пепле на блюдце, которое я вчера поставил вместо пепельницы, в кроссовках у порога, развязанных так, будто он всегда уходил в спешке. — Сейчас, — сказал я Амилю и подвинул к нему тарелку. Он сразу полез рукой в кашу. — Нет. Ложкой. Амиль посмотрел на меня с таким выражением, будто я предложил ему подписать ипотеку, и снова сунул пальцы в тарелку. Я поймал его запястье, вытер салфеткой. Он не заплакал, но выгнул спину и посмотрел за моё плечо, будто искал свидетеля преступления. С балкона донёсся короткий смешок. Я обернулся. Амир стоял в проёме, прислонившись плечом к косяку. На нём была вчерашняя футболка, чуть смятая. В пальцах дымилась сигарета. Он держал её у самого бедра, чтобы дым не тянуло в комнату, но это не особо помогало. — Такой строгий, — сказал Амир. — Прям батя. Я одарил его уставшим взглядом и вернулся к малому, который пихал в рот кашу, оставлял половину на подбородке и стучал ладонью по тарелке. Я потёр переносицу и решил не мешать — лишь бы ел. Амир закрыл балкон и подошёл ко мне ближе. Я почувствовал его тепло через ткань футболки на плече. Повернул голову набок. — Пойди покури, я присмотрю за ним, — негромко сказал он сквозь мычание Амиля и шум кофемашины. Я согнул руку в локте и коснулся ребром пальца его гладко выбритого подбородка с царапинами. Почти дотронулся до сухой нижней губы, если бы он не заговорил: — До какого числа тебе нужно доложить о Камалове? Рука сама опустилась. Вернулся взглядом к Амилю и стал рассматривать пятна на его нагруднике с яркими рисунками. — До завтра. — Я сегодня попрошу через друга пробить первую его жену. Может, она где-то в области фигурировала? Я качнул головой и завис. — Вика ведь жива, несмотря на официальные данные, — дёрнул плечом и вернулся взглядом к его глазам. — Может, я не ту Михайлову пробил? И Камалов вообще нормальный чувак. Амир тут же напряг брови и встал передо мной, закрывая собой Амиля. У меня не осталось выбора, и я уставился на его лицо. — Я поеду в Москву ночью. Поговорю с ней лично — по телефону не хотел задевать тему прошлого. Амир накрыл ладонью мою щёку, и его пальцы коснулись затылка. Ничего особенного, но даже это меня задевало. — Ты чего, Диас? — Не знаю, — на выдохе сказал я, чуть отворачивая лицо к окну. — Помнишь, ты говорил, что мне пора начать для себя жить? Он кивнул. — Мне кажется, слишком поздно. Бывшая разводиться не хочет. Ей стыдно. Амир сократил расстояние между нами, и я почувствовал его нос на скуле. Пальцы чуть сжимали край футболки, и это было своего рода объятие на его языке. В любом случае, мне нравилось обнимать его первым. Положил ладонь на поясницу Амира и заглянул в глаза вблизи. — Не торопи события, — сказал он тихо. — Всё будет, просто не сразу. Вернул внимание его губам, и мысль о поцелуе не успела закрепиться, как Амиль снова подал голос, требуя внимания. — Иди, кури. Он отпустил и повернулся к малому. Присел, и лицо Амиля тут же застыло — он всегда так реагировал на новых людей. — Амир, — коснулся его плеча, стоя за его спиной. — Я бы поехал с тобой в столицу, но малой… — Эй, — не дал он мне закончить, поднимая голову и заглядывая в глаза. Его затылок коснулся моего бедра. — Всё нормально. Ты бы там был не к месту. Слишком домашний. Мои пальцы сами потянулись к нему. Провёл ими мягко по влажным после душа волосам на затылке. В его серые глаза заливался дневной свет, и я не сразу смог вспомнить, куда собирался до этого. — Вернёшься — сразу ко мне, понял? — сказал я серьёзным голосом. Амир чуть улыбнулся и опустил голову, возвращая взгляд Амилю, который уже тянулся к нему липкими пальцами. Курил на балконе, как в последний раз. Дальше начиналось веселье: попытки работать и одновременно не позволять Амилю удариться или упасть с дивана. Задание не из лёгких. Мы переводили его на один дневной сон, и я тогда впервые на себе ощутил, насколько это сложно. В одной руке держал лёгкий ноутбук, показываясь перед вебкамерой в рубашке, а второй пытался отодрать цепкие пальцы малого от своих шорт, пока тот настойчиво пытался влезть на меня совсем не вовремя. Все всё понимали, но я до последнего пытался держать лицо. — Уберите формулировку «единственный честный кандидат». Это нам потом в жалобу прилетит, — сказала Алина. Рома-копирайтер лишь кивнул, подпирая щёку кулаком и поглядывая куда-то в сторону окна. Я видел лишь длинный стол перед камерой планшета и в конце где-то слабо виднеющегося Галиева в белой рубашке. Он сливался со стеной, и из-за качества видеосвязи я видел только его седые зализанные волосы на голове. Они говорили «удержать район», «дожать сомневающихся», «закрыть провал по явке», «не отпустить повестку конкуренту». Обычные рабочие слова. Я сам слышал их сотню раз и никогда не спотыкался. А теперь почему-то думал, что у нас дома всё тоже называлось правильными словами, если произнести их достаточно уверенно. Давление становилось заботой. Контроль — ответственностью. А преследование — любовью. Закончил, закрыл крышку ноутбука и тут же взвыл: — Амиль, ёб твою мать! Поднялся и пошёл к малому, который давно уже достал откуда-то ручку и грыз её, сидя на полу. Раньше подойти не мог — отчитывался о проделанной работе и, скрепя зубы, наблюдал, как тот размазывал синюю пасту по лицу. — Нах… Зачем? — спросил его и столкнулся с его недоумевающим взглядом светлых глаз. Хлопнул ресницами раз — и заулыбался. Я выровнялся, выдохнул и осмотрелся в поисках чего-то, чтобы отвлечь его от проклятой ручки. Взял салфетки и начал шуршать упаковкой. Амиль сразу переключился и пополз ко мне. Отдал ему не сразу, притворялся, будто не хотел, — мой метод заинтересовать его в любой вещи работал всегда. Я намочил край полотенца тёплой водой и попытался стереть синюю полосу у него на щеке. Амиль тут же отвернулся, возмущённо замотал головой и вцепился в моё запястье липкими пальцами. — Да стой ты. Ручка размазывалась хуже каши. Синее пятно стало бледнее, но не исчезло, только расползлось к уху, будто я не отмывал ребёнка, а дорисовывал. Через пять минут борьбы у меня была мокрая футболка, у Амиля — чистая половина лица и выражение человека, пережившего государственный переворот. Вторая половина всё ещё была синей. Приготовил кофе и наткнулся на зажигалку Амира, которую тот оставил на обеденном столе. Прокрутил в пальцах металлическую вещицу и пару раз щёлкнул крышкой. Даже подумать не успел. Взял телефон и написал сообщение: «Зажигалка твоя у меня. Заедешь?» Звонок в дверь заставил нас обоих обернуться в сторону коридора. Я подхватил Амиля с ковра и пошёл с ним открывать. Сюрпризом этот визит не был — мы договорились с Ильясом, что тот зайдёт, после того как он попросил меня о встрече. Брат был, как всегда, с растрёпанными тёмными волосами на макушке, на которые я не мог не обратить внимания при встрече. Он же уставился на лицо сына и чуть улыбнулся, пока снимал обувь в коридоре. — Он что, через Афганистан прошёл? Я лишь вздохнул и пошёл обратно в гостиную. Амиль безразлично относился к Ильясу — тот никогда не уделял ему внимания. Впрочем, я в его возрасте тоже не обращал внимания на детей, а он так вообще боялся брать их на руки. Мы уселись на большом диване с разных сторон, сначала даже не глядя друг на друга, словно нам нужно было время, чтобы привыкнуть. Вдобавок ко всему я не мог не прокручивать в голове тот момент, когда он обвинит меня в неверности моей жены и пригрозит рассказать всё отцу. Я морально уже был готов к такому исходу. — Как дела партийные? — заговорил он хриплым голосом. Мы оба наблюдали за тем, как Амиль пытался запихнуть пластиковую фигурку в форме квадрата в треугольное отверстие. Злился и долбил рукой снова и снова. — Ничё, пойдёт. Надеюсь, проголосуешь за Галиева? — с усмешкой съязвил я. — Твои дела как? Ильяс поправил на себе футболку и чуть подался вперёд, как-то странно всматриваясь в Амиля. Я чуть нахмурился, но не стал переспрашивать. — Где Эвелина? — спросил холодно. — Уехала к подруге в Петербург на несколько дней. Я врал складно, спокойно и никогда не запинался. Это был верный способ мирного существования в нашей семье. — А что? Мы переглянулись. Ильяс сглотнул и опустил взгляд куда-то в пол, а я заметил тени под его глазами. Темнее обычного, как если бы тот плохо спал ночью или был с похмелья. — В общем, — начал он и снова запнулся. — Короче… — Ну? — нетерпеливо развёл я руками. — Ты начинаешь меня напрягать. Снова соврал. Почему «начинаешь»? Уже сутки как напрягал. Я уже знал, что он мне скажет, но делал вид, что понятия не имел. — Диас, у Амиля какая группа крови? Я несколько секунд смотрел на него, не понимая, куда он вообще свернул. — Что? — Группа крови, — повторил Ильяс уже тише. — У Амиля. Амиль наконец понял, что квадрат в треугольник не лезет, отбросил фигурку в сторону и потянулся за другой. Она укатилась под стол. Он тут же возмущённо замычал, как будто это я лично убрал её туда, чтобы испортить ему утро. — Вторая, вроде, — сказал я, всё ещё глядя на брата. — В выписке было. Ты сам видел. Ильяс кивнул. Не быстро. Не уверенно. Скорее так, будто проверял, не откажусь ли я от собственных слов. — Вторая положительная. — Ну и? Он провёл ладонью по лицу. Пальцы задержались у переносицы, и на секунду мне показалось, что он сейчас передумает. Встанет, скажет, что херню какую-то сморозил, попросит воды или кофе, переведёт разговор на выборы, на отца, на Эву — куда угодно, лишь бы не туда, куда его уже несло. — У тебя первая, — сказал он. Я хмыкнул. — Спасибо, капитан очевидность. — У Эвелины тоже первая. Вот здесь я уже перестал улыбаться. В комнате стало слишком тихо, хотя Амиль продолжал сопеть, возиться с сортером и стучать пластиком по полу. Просто все эти звуки будто отодвинулись куда-то за стекло. — Ты откуда знаешь? — Ты мне её обменку скидывал. Когда она беременная была. Спрашивал про резус. Помнишь? Я вспомнил. Не сразу, но вспомнил. Как сфоткал листок на коленке в машине, криво, с пальцем в углу кадра. Как отправил Ильясу, потому что он уже учился на меде и мне казалось, что раз он там, то обязан понимать всё, что написано в любой бумажке с печатью. Он тогда ответил что-то короткое типа: «Нормально, не паникуй». Я тогда не паниковал. Я просто не знал, что делать с ребёнком, которого не хотел, с женой, которая вдруг стала отдельным человеком, с матерью, которая плакала от счастья, и отцом, который сказал: «Ну, наконец-то хоть что-то по-человечески». — И что? — спросил я. Ильяс поднял на меня глаза. — От двух родителей с первой группой не может родиться ребёнок со второй. Я смотрел на него и ждал продолжения. Не потому что не понял. Как раз наоборот. Я понял слишком быстро, но внутри всё отказывалось принимать это как фразу, имеющую отношение ко мне. — Повтори, — сказал я. Ильяс дёрнул плечом. — Диас… — Повтори, блядь. Он шумно выдохнул. — Если у тебя первая и у Эвы первая, у ребёнка тоже будет первая. Вторая там просто неоткуда берётся. Если в бумагах не ошибка, Амиль не может быть твоим биологическим сыном. Амиль радостно взвизгнул, потому что наконец попал кругом в круглое отверстие. Звук был такой неуместный, что меня почти передёрнуло. Я перевёл взгляд на него. На его измазанную ручкой щёку. На тёмную полоску у уха, которую я так и не смог нормально оттереть. На мягкие волосы, торчащие на макушке. На пальцы, липкие после каши, потому что он всё равно успел залезть ими в тарелку, пока я отвернулся. На его довольное лицо, когда пластмассовая фигура провалилась внутрь коробки. Не мой. Слово появилось в голове сразу. Чужое, плоское, мерзкое. И тут же стало стыдно за него. Так резко, будто меня поймали на чём-то грязном. Амиль был здесь. Живой. Тёплый. Сидел на ковре в моей гостиной и пытался разгрызть жёлтую фигурку. Ему было плевать на группы крови, на Эву, на меня, на Ильяса, на всю нашу семейную помойку. Он просто был. А мы сидели над ним, два взрослых мужика, и решали, кому он принадлежит. Я встал. Слишком резко. Ильяс тоже дёрнулся, будто ждал, что я ударю его или швырну что-нибудь в стену. — Ты охуел? — спросил я тихо. Он побледнел. — Я поэтому и пришёл. Я не хотел по телефону. — Ты охуел, Ильяс? — Я понимаю, как это звучит. — Да нихуя ты не понимаешь. Я прошёл к окну, потом сразу обратно, потому что стоять не мог. Сел на край дивана, снова встал. Амиль посмотрел на меня снизу вверх, недовольно сморщился и протянул игрушку, как будто требовал вернуть в мир нормальный порядок. Я наклонился, поднял квадрат и вложил ему в руку. — На. Он сразу успокоился. А я нет. Я был готов к другому. Уже сутки был готов. К тому, что Ильяс посмотрит на меня своим вечно виноватым лицом и скажет: «Я видел Эву». Или: «Отец должен знать». Или: «Ты понимаешь, что делаешь с семьёй?» Уже придумал, что отвечу. Куда пошлю. Где промолчу. О чём совру. Я был готов защищаться. А он пришёл не с наездом вовсе. — Подожди, — сказал я и сам услышал, что голос у меня стал чужим. — Ты сейчас хочешь сказать, что Эва мне изменила? Ильяс поморщился. — Я хочу сказать, что надо перепроверить. — Не увиливай от прямого ответа. — Я не увиливаю. — Ты ведь именно это сейчас сказал. — Я сказал, что по тем данным, которые я видел, он не может быть твоим сыном. Я засмеялся. Коротко, сухо. Безрадостно. Ильяс опустил глаза. — Анализы могли перепутать, — сказал он. — В карте могли ошибиться. Ты мог неправильно помнить свою группу, хотя я почти уверен. У Эвы тоже надо перепроверить. Сначала нужно спокойно… — Спокойно? Он замолчал. Я посмотрел на него, и меня вдруг задело не только это. Не только Амиль. Не только Эва. А то, что Ильяс сидел напротив и говорил со мной осторожно. Не победно. Не с удовольствием. Не как человек, который наконец нашёл, чем прижать старшего брата. Он выглядел так, будто сам не хотел быть тем, кто это произносит. И от этого становилось ещё хуже. Потому что я не мог злиться на него. Если бы он пришёл шантажировать — всё было бы проще. Я бы знал, как поставить его на место. А он сидел передо мной с серым лицом, с тенями под глазами, в мятой футболке и не знал, куда деть руки. — Ты зачем полез в это? — спросил я. — Я не лез. — Не лез? — Ты сам мне скинул выписку. Я смотрел лейкоциты. Ты же спрашивал, нормальные они или нет. Я вспомнил. Несколько дней назад. Эва оставила бумажку на кухне, когда привезла Амиля, сказала что-то про плановый осмотр, про гемоглобин, про то, что врач опять докопалась до питания. Я сфоткал и отправил Ильясу почти машинально: «Глянь, всё ок?» Не потому что доверял. Просто потому что так было проще. — И ты увидел группу крови. — Да. — И решил мне сообщить. — А что я должен был сделать? — впервые резко спросил он. — Промолчать? Я открыл рот и не ответил. Потому что да. Какая-то часть меня хотела именно этого. Чтобы он промолчал. Чтобы бумажка осталась бумажкой. Чтобы Амиль остался просто Амилем, а не задачей по генетике, которую мой брат решил на диване в моей гостиной. Амиль снова зашумел. Я автоматически повернулся к нему. — Сейчас. Он тянулся к салфеткам на столе. Я убрал пачку подальше. Он обиделся, сел на пол и посмотрел на меня с таким чистым возмущением, что у меня внутри что-то болезненно сжалось. Я вдруг понял, что не хочу смотреть на него иначе. Не хочу искать в его лице чужие черты. Не хочу думать, чей у него нос, глаза, подбородок. Не хочу становиться одним из этих людей, которые наклоняются над ребёнком и пытаются вычислить, чей он. Но мысль уже полезла. Глаза не мои. Волосы не мои. Улыбка… — Блядь, — выдохнул я и сел обратно. Ильяс тихо сказал: — Я сначала подумал, что ошибся. Потом полез смотреть ещё раз. Это база, но я всё равно… Я не хотел приходить, пока не был уверен, что хотя бы правильно понимаю. — И ты уверен? — В том, что по первой и первой второй не будет, — да. В том, что все группы в бумагах верные, — нет. Я кивнул. Один раз. Второй. Как будто это помогало удержать голову на месте. — Эва знает? — спросил я. — Откуда мне знать? — Не пизди. — Я правда не знаю. Мы снова замолчали. С балкона тянуло холодным воздухом. Я вспомнил Амира — как он стоял утром в проёме, курил, держал сигарету у бедра, чтобы дым не шёл в комнату. Как собирался уходить. Как я хотел спросить, куда. Как почти спросил слишком много. И вдруг вся эта утренняя сцена показалась жизнью другого человека. Там у меня была проблема: отпустить того, кто не обязан оставаться. Здесь — ребёнок на полу и брат напротив, который только что сказал, что моя жизнь, возможно, вообще не моя. — Отец знает? — спросил я. Ильяс резко поднял голову. — Нет. — Мать? — Нет. — Кто ещё? — Никто. Я смотрел на него долго. Он выдержал. Не отвёл взгляд, хотя обычно отвёл бы. — Почему? Он нахмурился. — Что почему? — Почему не побежал к нему? Ильяс будто не сразу понял. Потом понял, и лицо у него изменилось. Не обиделся даже. Закрылся. — Потому что это не его дело. Я усмехнулся. — В нашей семье всё его дело. — Не это. — Серьёзно? — Да. Он сказал это так тихо, что я почти поверил. Не словам — интонации. В ней не было привычного желания понравиться отцу. Не было той мягкой готовности заранее уступить, которую я всегда в нём ненавидел. Он будто сам удивлялся, что произносит это, но всё равно произносил. — Я не знаю, что там у вас с Эвой, — сказал он. — И не хочу знать больше, чем нужно. Но если это правда… тебе надо знать раньше него. Раньше него. Не «отца». Не «папы». Него. Я вдруг понял, что Ильяс тоже боится. Не меня. Не Эву. Не этой бумажки. А того, что наш отец сделает с любой правдой, если получит её первым. От этого на секунду стало почти пусто. Потом снова накрыло. — Пиздец, — сказал я. Ильяс нервно усмехнулся, но сразу оборвал себя. — Да. — Просто пиздец. — Да. Амиль с довольным видом вытащил из коробки все фигурки и начал разбрасывать их по ковру. Одна долетела до ноги Ильяса. Тот посмотрел на неё, потом осторожно поднял и протянул Амилю. Амиль взял, посмотрел на него с сомнением и тут же бросил обратно. — Заслужил, — сказал я. Ильяс слабо улыбнулся. Эта улыбка меня почему-то добила. Я закрыл лицо ладонями и провёл ими вверх, в волосы. Я думал, что меня сейчас разорвёт злость. На Эву. На себя. На Ильяса, который принёс это сюда. На Амиля — и тут же ненавидел себя за саму возможность такой мысли. На отца, хотя он ещё ничего не сделал. На весь этот дом, в котором любая правда становилась оружием быстрее, чем успевала стать правдой. — Что мне делать? — спросил я. Ильяс молчал слишком долго. Я опустил руки. — Ну? Ты же у нас медик. — Пересдать, — сказал он. — Сначала твою группу. Потом Амиля. Нормально. В лаборатории. Без истерики. — А Эву? — С ней сложнее. — Почему? Он посмотрел на меня так, будто ответ был очевиден. Потому что Эвы здесь не было. Потому что Эва хрен пойми где. Потому что я всем говорил, что она в Петербурге у подруги, а сам даже не знал, где она на самом деле и с кем. Потому что я думал, что моя главная проблема — скрыть её уход от отца, а оказалось, что я, возможно, вообще не понимал, из какой жизни она ушла. — Понял, — сказал я. Но ничего я не понял. Амиль подполз ко мне, упёрся руками в мою штанину и начал подниматься. Я машинально подхватил его под мышки и посадил к себе на колени. Он сразу схватил меня за палец, потянул в рот, потом передумал и ткнул ладонью мне в щёку. Синяя полоска от ручки отпечаталась у меня на коже. Ильяс смотрел на нас. Я тоже посмотрел на Амиля. Не мой. Слово снова попыталось встать между нами. Я сильнее прижал его к себе, почти зло, будто мог задавить эту мысль руками. Амиль недовольно завозился, и я сразу ослабил хватку. — Тихо, — сказал я ему. — Всё нормально. И сам услышал, как глупо это звучит. Ничего не было нормально. Но он уткнулся лбом мне в грудь, на секунду затих, потом снова потянулся к фигуркам. Я отпустил. Не сразу. Через усилие. Ильяс тихо сказал: — Я не хотел, чтобы ты узнал от кого-то другого. Я кивнул, не глядя на него. — Ладно. Мы замолчали. Я наблюдал за беззаботным Амилем, в какой-то момент замечая, что вообще не фокусировал взгляд ни на нём, ни на том, что он делал, а просто смотрел как будто сквозь. — Ильяс, — сказал я спокойно, но даже мой тихий голос в тот момент показался мне громким. — А с чего у тебя вообще мысль такая появилась — даже задуматься про это? Когда мы переглянулись, я увидел, как дрожали его зрачки. Было что-то ещё, что он не сказал мне. — Я не хотел… — Говори уже. Он выдохнул и потёр ладонь пальцем, чуть ссутулившись. — Короче, — начал понуро. — Она изменяет тебе, брат. Ну наконец — то, чего я и ожидал. Но я даже отреагировать не успел, как Ильяс будто включился от этой темы. — Послушай, я видел её парня, я помогу его найти, тебе нельзя её отпускать. Я приподнял брови, почти окаменев перед его внезапной уверенностью. — Ты ведь любишь её? Мне нужно было кивнуть? Он смотрел мне в глаза и ждал ответа, а я не мог даже слова проронить. — Если Амиль твой, то ты вернёшь Эву. Нельзя просто так отпускать свою любовь, брат. — Мне нужно возвращать ту, которая быть со мной не хочет? — уточнил я, еле сдерживая усмешку. — Добиваться баб нужно. Ты просто… — он посмотрел в потолок, будто подбирал слово: — расслабился. Я сорвался на смешок, но Ильяс смотрел на меня абсолютно спокойно. И я впервые увидел в нём отца по-настоящему. «Если баба нужна, за неё борются. Не ной только», — эхом в моей голове его голосом. — Я за равноправие, — хмыкнул ему и отвёл взгляд. Обсуждать с ним свои отношения я бы стал в последнюю очередь. Только если бы на планете остались Малахов и он. И в таком случае я бы всё равно предпочёл… Малахова. — Им нравятся настойчивые, — добавил Ильяс и вцепился в свои колени, не сводя с меня взгляда. — Мордой воротят, а самим нравится. Это же… Ну, так природой… — Господи, Ильяс, — засмеялся я и откинулся на спинку дивана. — Мне тебе рассказать, в чём разница между рефлексами и инстинктами? Ты же медик. — Да я не про инстинкты… Он отмахнулся и выдохнул. Отвёл взгляд. Понял, что со мной про это лучше не заводить разговор, а я смотрел на его лицо. Похожее на моё. Слишком. И тут я почему-то вспомнил Лейлу. Первую девушку Ильяса. Она была мягкой, но с внутренним стержнем. Тихая, воспитанная, из тех, кого в нашей семье сразу одобрили бы за то, что она не спорила за столом и улыбалась, когда отец шутил слишком грубо. Ильяс тогда таскался за ней так, что мне это даже казалось смешным. Ждал после учёбы. Стоял у подъезда. Писал с чужих номеров, когда она его блокировала, и говорил, что просто хочет поговорить. Приносил ей фрукты, если узнавал, что она болеет, хотя она не открывала дверь. Мать вздыхала: «Ну что ты хочешь, любит». Отец одобрял. У нас дома это называлось «добивается». Я вспомнил, как однажды встретил её у остановки. Она была бледная, злая и почему-то испуганная. Посмотрела на меня не как на старшего брата своего парня, которому можно было бы доверять, а как на часть той же системы. Как на человека, который может случайно сдать её местоположение. — Если он спросит, ты меня не видел, — сказала она мне в тот раз. Тогда я решил, что она драматизирует. Что девчонки вообще любят всё усложнять. Что Ильяс просто влюблённый дурак, а не человек, от которого приходится прятаться. Теперь я смотрел на него и понимал: она не драматизировала. Он и тогда говорил тем же голосом. Спокойным. Почти правильным. «Она запуталась». «На неё подруги влияют». «Я же не враг ей». «Я просто хочу, чтобы она не наделала глупостей». Не «она не хочет». Не «она сказала нет». У нас в семье чужое «нет» вообще редко считалось ответом. Скорее паузой. Ошибкой. Женской истерикой. Временным помутнением, которое мужчина должен переждать, перетерпеть, переломить — и потом ещё получить за это благодарность. Ильяс сидел напротив меня, похожий на меня сильнее, чем мне хотелось, и говорил про Эву теми же словами, которыми когда-то говорил про Лейлу. Только теперь я уже знал, как это называется. Когда он ушёл, я уложил Амиля на обеденный сон и наконец выдохнул. Мог просто посидеть в тишине с музыкой хотя бы пару часов. Взял зажигалку Амира и вышел на балкон. Вставил сигарету в губы и прислонился локтями к открытой настежь раме. Жара чуть спала, но в квартире благодаря кондиционеру было значительно лучше, чем на улице. Прикурил одним щелчком и снова засмотрелся на зажигалку, корпус которой приятно холодил пальцы. Сунул в шорты и достал телефон. «Зажигалка твоя у меня. Заедешь?» — моё последнее сообщение ему. Без ответа. Я уже начинал жалеть, что не спросил, куда он от меня собирался. К другу, просить его бывшего пробить первую жену Камалова? Или нет? Невольно подумал про Илью и тут же напечатал сообщение: «Ты где вообще?» Палец замер над кнопкой «отправить». И не двигался. Два слова. Обычных, почти невинных. Так спрашивали все. Друзья. Братья. Люди, которые волновались. Люди, которые почему-то решили, что имеют право знать. Я смотрел на них и вдруг понял, что именно это право я себе уже выдал. Без его согласия. Без разговора. Без обещаний с его стороны. Просто потому что он ночевал у меня, курил на моём балконе, смеялся с Амилем и забыл здесь зажигалку. Мелочь. Зажигалка. Сообщение. «Заедешь?» Потом «ты где вообще?» Потом — «я просто волнуюсь». Я медленно выдохнул, и дым пошёл в сторону улицы, расползаясь в горячем воздухе. Я уже слышал эти слова сегодня. Не мои — Ильяса. «Я помогу его найти». «Тебе нельзя её отпускать». «Если любишь, надо бороться». Только он говорил про Эву, а я — про Амира. И это было не то же самое. Конечно, не то же. Я просто хотел знать, где он. Просто хотел, чтобы он ответил. От этой мысли стало мерзко. Потому что вся эта херня всегда начиналась с «просто». Я снова посмотрел на сообщение. «Ты где вообще?» Не вопрос. Крючок. Маленький, почти приличный. Я стёр текст. Потом снова перечитал своё предыдущее сообщение. «Зажигалка твоя у меня. Заедешь?» И теперь я это прочитал иначе. Не «твоя вещь у меня». А «у меня есть повод, чтобы ты вернулся». Я сунул руку в карман и сжал зажигалку. Холодный металл быстро согрелся в ладони. Господи. Я таскал её с собой не потому, что забыл отдать. Мне нравилось, что у меня осталось что-то его. Маленькое доказательство, что он не до конца ушёл. Я вспомнил, как утром хотел спросить, куда он идёт. Как пытался разглядеть уведомления на его экране. Как внутри всё сокращалось каждый раз, когда он двигался от меня. Ильяс говорил: «Добиваться баб нужно». А я чем был лучше, если уже искал способ не отпустить человека, который мне ничего не должен? Не так грубо. Не так грязно. Не так по-отцовски. Но корень был тот же: мне становилось страшно — и я хотел сделать Амира ближе, чем он сам выбрал. Я опёрся лбом о раму и закрыл глаза. Снизу шумели машины. Где-то во дворе визжал ребёнок, женщина кричала кому-то из окна, кондиционер за спиной тихо гудел, удерживая в квартире прохладу. Я стоял на балконе с чужой зажигалкой в кармане и впервые по-настоящему понял, как легко стать тем, кого сам презираешь. Не сразу. Не с угроз. Не с кулаков. С сообщения. С вопроса. С уверенности, что твоё беспокойство важнее чужой свободы. Я достал зажигалку и положил её на подоконник. Подальше от руки. Потом снова взял телефон. Несколько секунд смотрел на пустую строку и всё-таки написал: «Тупо прозвучало. Заберёшь, когда захочешь.» Перечитал перед отправкой. Тоже плохо. Я заблокировал телефон, так ничего и не отправив. Дело было не в формулировке. Мне хотелось к нему. До злости. До ломоты в пальцах. До желания плюнуть, набрать снова и всё-таки спросить: где ты, с кем ты, почему молчишь, почему ушёл так легко, если утром ты был здесь и смеялся у меня на кухне. И именно поэтому я не написал. Я не хотел быть человеком, от которого нужно прятаться. Даже если пока от меня ещё не прятались. «Скажите ему, чтобы он оставил меня в покое», — писала мне Лейла тогда. Я возненавижу себя, если кто-нибудь когда-нибудь скажет такое обо мне. Это не будет про меня. Оставаться с малым наедине оказалось для меня почти пыткой. Не потому что с ним было сложно, а из-за того, что я не мог перестать думать. Смотрел на его профиль и ощущал себя полным придурком. Я так старался полюбить его, что даже не заметил, что он был вовсе не мой? Требовал избавиться от беременности, которая даже не от меня была? Знала ли она? Поняла ли после родов? Поставил локоть на край стола, и в горло не лезла даже любимая пицца, которую только доставили. Амиль сидел на полу с мягкой игрушкой — пытался вырвать глаз слону. Я медленно поднял голову и замер. Он мямлил что-то себе под нос, с подбородка капала слюна на плюшевого зверя, а я смотрел на его лицо и даже не думал больше о наших различиях и сходствах. Я вдруг понял, что не имею никакого права на него. Даже если, кажется, уже полюбил. И от Амира я тоже не имел права ничего требовать только потому, что мне было больно. Мне стало жаль себя до жжения в груди, и я сглотнул это с трудом, отодвигая от себя коробку с пиццей и откидываясь на спинку стула. Вздохнул и накрыл лицо ладонями. Прогладил брови по привычке и чуть наклонился над обеденным столом опять. Смотрел на свою тень, и меня почти до дрожи кидало в страх от того, что все, к кому я испытывал какие-то чувства, вовсе не обязаны были любить меня в ответ. Эта простая истина почему-то нагнетала. Телефон на столе завибрировал почти пугающе громко. Так мне тогда показалось. Когда я поднял экран и увидел его имя, под рёбрами всё на секунду ожило. Наверное, это ощущение стоило всех мучений. — Алло. — Эй, — его тихий низкий голос. — Ты как? — Ничего. Ты? — День какой-то ёбнутый вышел, — выдохнул Амир, и я услышал странные ритмичные стуки на фоне. — Сначала работа. Потом Камалов. — Камалов? — Ты прости, но я слежу за ним с твоего дома. — Блядь, Амир… — Скину тебе снимки. Его жена, похоже, и впрямь загибается. Я сел ровно и посмотрел на Амиля, который кинул слона и пополз к холодильнику. Снизу были магниты, и он начал снимать каждый и бросать на пол. — Ты серьёзно?.. — тихо переспросил я. — Что-то ещё увидел? — Увидел. Но сначала ответь, как ты. — Я же сказал, что… — Ну я же слышу, — прервал он мягко. — Давай, я не Москва — поверю твоим слезам. Кстати, я в неё еду в поезде, связь может прерваться. — Ладно… Замолчал и услышал снова стук. Только тогда понял, что это были рельсы под колёсами. — Диас, — тихо позвал он по имени, и мне стало сложнее вдохнуть. — Если не мне, то кому? Я сглотнул и поднялся из-за стола. Прошёл к окну, в котором хотел рассмотреть ночной город, а увидел лишь своё отражение. Тут же отвернулся. — В общем, ты был прав, — выпалил я, присев на подоконник. — Мы слишком быстро… Я не знаю, что делать с тем, насколько мне мало тебя, Амир. Он молчал. Я слушал этот грязный фон поезда, и через него изредка пробивалось его дыхание. — Скажи мне, как приостановить этот ёбаный локомотив из чувств? — продолжил я, потирая переносицу пальцами и переходя почти на шёпот. — Мне кажется, я скоро впишусь в стену, по которой меня размажет. — Это новый способ сказать о том, что ты скучаешь по мне? — голос Амира то приближался, то проваливался под глухой перестук колёс, под вибрацию вагона и редкий металлический визг, от которого в иной раз хотелось бы отодвинуть телефон от уха. Но не тогда. — Меня это правда парит, Амир. — Ты в спальне? Можешь лечь сейчас? — Что… — чуть нахмурил я брови и поднял голову. Амиль уполз в коридор, и я последовал за ним. — Зачем? — Просто сделай. Я выдохнул и пошёл за малым, который привёл меня в гостиную. Он уселся на полу с пачкой салфеток, терзал ворс ковра пальцами и покачивался. Мне удалось прилечь на диван. Затылок приятно провалился в мягкую обивку, и тут же захотелось остаться. Закрыть глаза и просто провалиться в сон. — Лёг, — сказал я в трубку, придерживая телефон левой рукой, а вторую закидывая за голову. — Я тоже лежу. На верхней боковой. — У параши? Амир улыбнулся и вздохнул. Я повторил за ним. Мы затихли ненадолго. — Положи руку к себе на грудь под сердце. Я не стал спрашивать — просто сделал. Сначала ритм казался мне беспорядочным, почти неощутимым, но вскоре пробивался к ладони отчётливее. — Ты мне инфаркт сейчас устроишь дистанционно? — А с хуя ли ты начал отшучиваться? Будь серьёзным, — съязвил он, и я просто остался с лёгкой улыбкой на губах, слушая его голос. Амир выдохнул и добавил спокойно: — Закрой глаза. Я выполнил. Слышал лишь шорох малого в стороне и тихий шум кондиционера над головой. В ладони сердце билось чуть учащённо. Или у него всегда был такой ритм? — Представь, что я рядом лежу, — сказал Амир тихо, только мне. Я тут же ощутил, как слюна во рту стала вязкой. Повернул голову набок на мягкой обивке дивана и представил его лицо рядом. Спокойный взгляд, чуть напряжённые брови, дыхание совсем близко. И мне в секунду стало почти… легко. Набрал больше воздуха в лёгкие и задержал. Под ладонью сердце билось неровно, будто иногда пропускало удары, а потом догоняло само себя. — Представь… — снова его голос в динамике, — что целую тебя. Но только медленно. Я мог представить это слишком чётко. Вкус его губ. Запах. То, как он касался осторожно, будто сначала проверял, можно ли. Как дышал — так же спокойно, но всё равно громче, чем другие. Я накрыл глаза пальцами, ощущая горячую влагу в уголках. Вдыхал через нос, сглатывал и держал ладонь на груди, пока сердце колотилось под ней всё отчётливее. Хотелось завыть от того, как сильно он мне был нужен в тот момент. — Хочу, чтобы ты всю ночь гладил мои бёдра, — проронил он спокойно. — И я этого хочу, — сказал я ровнее, чем чувствовал. — Сердце ебашит. — И моё от тебя. Я выдохнул и убрал телефон от уха. Внутри скопилось слишком много. Я потёр глаза, вытер влагу и оторвался спиной от дивана. Снова прислонил динамик к голове. — Когда будешь в Казани? — Проведу с ними вечер и обратно утром послезавтра. — Ладно. Сказал и замолк. — Завтра встретиться сможешь с Яном? — С кем? — чуть нахмурил я брови, не сводя взгляда с Амиля, который уже ползал вдоль дивана по ковру. — Бывший моего приятеля. Мент который. По поводу первой жены Камалова. Я кивнул, будто он мог меня увидеть, и только потом сказал тихо: — Ладно. Во сколько? — Я завтра скину тебе место и время. — Хорошо. Прижал трубку плечом к уху и подтянул к себе малого, который пополз по мне по привычке легко. Встал на ноги, опираясь о диван, и потянулся к игрушке, застрявшей где-то между спинкой и стеной. — Знаешь, — продолжил я обыденно. — Кажется, Амиль не от меня. Амир затих в трубке. А я смотрел на улыбающегося сына, который вытянул мягкую игрушку и протянул её мне. Его маленькие пальцы сжимали её так крепко, будто она и правда весила несколько килограммов. Я взял игрушку, не отрывая взгляда от его голубых глаз. — Пиздец… — тихо сказал Амир. Я не ответил сразу. Амиль ткнул игрушкой мне в грудь и засмеялся чему-то своему, будто я не только что сказал вслух то, от чего сам до сих пор не мог нормально вдохнуть. — Я знаю, — сказал я наконец. — Просто… Но договорить не смог. На несколько секунд в трубке остались только поезд, его дыхание и мой дом: шорох ковра под коленями Амиля, тихий гул кондиционера, стук моего сердца где-то в горле. Мне стало стыдно звать кого-то, чтобы присмотрели за ним, пока я поеду на встречу, которая обязана была состояться. Но мне смертельно необходимо было узнать хотя бы что-то о Лизе, первой жене Камалова, пока Амир выяснял про Вику. Я ждал от себя реакции. Ждал ответа не от лаборатории, в которой мы утром сдали кровь с малым. От себя. Мой ли он? Смотрел в его глаза снова и снова и пытался понять самого себя, но видел лишь вопросы. Дина приехала сразу, как только мы вернулись домой. Амиль уснул раньше положенного из-за усталости. Проснулись мы на час раньше обычного. — Слушай внимательно, ладно? — сказал я тихо, поворачиваясь к сестре. — Он может проснуться через час, может раньше. Она кивнула, стоя у кровати и сжимая пальцы. — Если начнёт хныкать — возьми на руки. Не сразу качай, просто прижми к себе. Он сначала проверяет, есть ли кто-то рядом. Если есть — успокаивается быстрее. Я провёл рукой по его спине и выпрямился. — Если разорётся — вот тут бутылка, — кивнул на тумбочку. — Вода тёплая уже, смесь в контейнере. Насыпала, встряхнула — всё. Только проверь, чтобы не горячо было. — Помню, Диас. Дина шагнула ближе, заглядывая в люльку. — Памперсы, салфетки — в его шкафу. Если насрёт — не паникуй, просто поменяй. Если совсем не успокаивается — включи мультики. И к розеткам не подпускай. Вообще никуда, где провода. Он сейчас везде лезет. Дина кивнула снова, уже увереннее. — Я справлюсь. Я посмотрел на неё, задержался взглядом. — Если что — набери. Я приеду. Она подняла на меня глаза. — Ты к ночи будешь? — Да раньше, к какой ночи? — ответил я тихо, чуть усмехаясь. Снова наклонился, провёл пальцами по его затылку и отступил от кровати. — Он если что сам тебя разбудит, не переживай. Взял джинсовку, висевшую на спинке кресла, и переглянулся с сестрой. Она провела меня к двери так, будто я был у неё в гостях, а не наоборот, и, пока обувался, я заметил что-то под юбкой её джинсового платья. Она потянулась руками вверх, встала на носки, и на худых бёдрах показались шрамы. Я молча отвёл взгляд и завис на секунду, забывая, как завязывается обычный узел на шнурках. — Вообще, я всё равно никуда не тороплюсь — буду готовиться к ЕГЭ, — сказала Дина и заглянула в кухню. — Так просторно у вас, светло. Не то что дома… — Оставайся на ночёвку, хочешь? — спросил я и поднялся. Дина заглянула мне в глаза, накручивая прядь тёмных распущенных волос на палец. — Правда? — Конечно, хули нет? Мы улыбнулись друг другу. Я ещё раз взглянул на её ногу, но уже не увидел ничего и попытался притвориться для самого себя, что ничего не заметил. Слишком много мыслей уже было в голове. С неба постоянно срывался дождь, но прохладнее от этого не становилось, только противнее. В тачке я включил кондиционер и, пока ехал на другой берег через Кремлёвскую дамбу, даже не открывал окна. Музыка долбила слишком громко, вода по сторонам мелькала серым пятном, фонари тянулись вдоль дороги ровными полосами. Я пытался не думать вообще ни о чём. Не получалось. Эва возвращалась через два дня, и мне предстояло задать ей вопрос, если группы крови подтвердятся. В лаборатории сказали, что к вечеру наберут. Мне было страшно услышать правду. Не саму правду даже — то, что я почувствую после. Пытался подготовить себя к худшему исходу, а потом забыл, какой из них был худшим. Ещё месяц назад я бы обрадовался, если бы Амиль оказался не моим. А теперь… Я выдохнул и сжал руль до побелевших костяшек. Ускорился, обогнал плетущуюся Тойоту и даже не посмотрел, что там у водителя с лицом. Просто оторвался, оставляя его позади, будто от этого можно было уехать и от всего остального. Я даже не проверил заранее, что находится по скинутому Амиром адресу. Когда припарковался у Пятёрочки и обошёл здание, прямо перед тянущимся вдоль кварталов парком, увидел огороженное место для выгула собак. Вокруг — верхушки зелёных деревьев и многоэтажки. — Нью-Йорк, блин, — усмехнулся я себе под нос и кинул в рот мятную конфету tic-tac. Я пошёл по узкой тропинке из серой брусчатки, которая мягко уходила в сторону между деревьями. Слева тянулась глухая ржавая стена с выбитыми точками узора, справа стояли берёзы и короткие фонари, почти теряющиеся в траве. Остановился на развилке и завис. Достал телефон из кармана и хотел набрать Амира, но за спиной послышались шаги. Сначала лёгкие и неровные — не человеческие. Частый перестук когтей по брусчатке, короткое фырканье, шорох травы у края дорожки. Потом кто-то потянул поводок, и следом раздался уже тяжёлый шаг хозяина. — Здоров, — сказал парень в спортивной ветровке со светлой бритой макушкой. — Диас? Я коротко кивнул, не сводя взгляда с его собаки — высокого добермана. Уши подняты вверх, морда массивная. Пёс стоял на высоких тонких лапах, держался близко к правой ноге хозяина, и когда тот остановился, животное без команды присело у ноги. Парень не протянул руку, не представился, а просто качнул головой и пошёл ко входу на пустую небольшую площадку для выгула собак. Она была почти спрятана за кустами и молодыми деревьями. Чёрный низкий забор терялся в зелени, за ним виднелись пустая скамейка, вытоптанная земля и куски гравия. Между ветками просвечивали машины и высотки, но здесь всё равно было ощущение тихого, заросшего угла двора, куда заходят не гулять красиво, а просто выпустить собаку побегать. Я закрыл за собой калитку и остановился, наблюдая, как тот отстегнул пса и дал команду: «Свободен». Пёс спокойно пошёл по своим делам — вынюхивать траву, чуть влажную после недавнего лёгкого дождя. — Куришь? — спросил он низко и протянул мне пачку после того, как сам вставил в губы одну. Я кивнул и взял пачку в руку. Невольно вспомнил выражение Амира: «Дают — бери, бьют — беги», — и слегка улыбнулся сам себе. Вернул ему сигареты, и парень поднёс зажигалку к моему лицу. Я затянулся и вдохнул табачный дым. После мятной конфеты он казался не таким горьким. — То, что я тебе сейчас скажу, можешь использовать лишь как наводку, но меня не упоминай посредником. Понял? Снова кивнул ему, не сводя взгляда со своего отражения в его солнцезащитных очках. — Елизавета Шульц, — сказал он и выпустил дым в сторону, чтобы не мне в лицо. — Если бы не имя, хер бы я вообще что-то нашёл. — Редкое? — С таким сочетанием — да. Родилась в Чебоксарах. Из детдома. Я затянулся и почувствовал, как табак обжёг горло сильнее обычного. — Она? — Она. Попала туда в двенадцать. Родители погибли в ДТП. Родственники были, но никто не забрал. Доберман прошёл вдоль забора, низко опустив морду к траве. Парень даже не повернул головы, но я заметил, что он всё равно следил за ним боковым зрением. — В восемнадцать вышла, — продолжил он. — И почти сразу выскочила за Камалова. — Почти сразу — это через сколько? — Несколько месяцев. По документам всё чисто. Брак, смена места жительства, потом тишина. — Какая тишина? Он посмотрел на меня поверх очков. Точнее, мне так показалось — за тёмными линзами глаз всё равно не было видно. — Такая. После брака сведений о ней в родном городе нет. Медкарты не всплывают. Административки нет. Обращений нет. В базах по Чебоксарам — пусто. Словно человек вышел из детдома, расписался с богатым мужиком и испарился из прежней жизни. — Свидетельство о смерти? — Не нашёл. — Может быть, в другом регионе? — Может. Но я смотрел по основным следам. Официальной смерти, которая легко бьётся по ней, нет. И сведений о текущем местонахождении тоже нет. Я усмехнулся, хотя смешного не было. — Удобно. — Очень. Он снова затянулся. Пёс в это время застыл у куста, повернул голову в нашу сторону и будто прислушался. Парень коротко щёлкнул языком, и доберман тут же отвернулся обратно. — То есть она может быть жива, — сказал я. — Может. — А может быть мертва. — Тоже может. — Ладно, спасибо, что копнул. — Ага, — усмехнулся тот краем губ. — Так копал, что хуй сломал. Я улыбнулся шире его. — Ну, может, у тебя есть предположения какие-то? — Я тебе не гадалка. — А как следователь что скажешь? — Как следователь я бы сказал: пока нет тела, нет смерти. Пока нет заявления, нет дела. Пока нет дела, все эти разговоры — воздух. Я посмотрел на него. — А если тело есть, просто не её? — Неопознанное? — Да. Он помолчал. На площадке было тихо, только пёс шуршал где-то в траве, а за деревьями глухо проезжали машины. — Теоретически можно проверить по неопознанным, — сказал он уже суше. — Но не так, как в кино. Нельзя просто сказать: найдите мне Елизавету Шульц среди всех мёртвых женщин страны. Нужны вводные. — Какие? — Регион. Период. Приметы. Возраст на момент исчезновения. Особые отметки. Переломы. Операции. Стоматология, если есть карта. ДНК, если есть с чем сравнивать. Я докурил почти до фильтра, но всё равно не бросил сигарету. — Стоматологические записи могли остаться в Чебоксарах? — Могли. Если лечилась до восемнадцати. Детдомовских детей обычно гоняют по врачам, так что шанс есть. Но это надо поднимать через запросы, а не через «знакомого знакомого». — А ДНК? Он посмотрел на меня дольше обычного. — Для ДНК нужен сравнительный материал. Родители мертвы. Родственники, если есть живые, могут отказаться. Её личный старый материал мог где-то остаться, но это уже удача, а не план. — То есть тупик? — Нет. Просто не всё так просто. Я усмехнулся и бросил окурок в урну у забора. — А если Камалов её убил? — Тогда он либо очень хорошо спрятал тело, либо тело проходило как неопознанное, либо смерти не было, а человека просто убрали из поля зрения. — «Убрали» — это как? — Как угодно. Частная клиника. Закрытый дом. Левые документы. Зависимость. Психиатрия. Заграница. Человек может быть жив и при этом для всех исчезнуть. У меня неприятно стянуло кожу между лопатками. Я вспомнил фотографии, которые сегодня скинул Амир. Третью женщину в доме Камалова. Её худые руки. Положение тела. Окно. Стекло. Чужую жизнь, на которую мы смотрели издалека, как будто это могло сделать её понятнее. — Сейчас у него жена больная, — сказал я. — Я знаю. — Амир сказал? — Мне не надо, чтобы Амир что-то говорил. Я повернул к нему голову. Он стоял спокойно, сигарета тлела у него между пальцев. Ветровка чуть шуршала от ветра. Ничего в нём не было лишнего: ни суеты, ни желания впечатлить, ни этой мужской привычки занимать собой всё пространство. Даже собака у него двигалась тихо, как часть команды. — Ты можешь проверить неопознанных? — спросил я. — Могу посмотреть, что всплывёт. Неофициально. Но если хочешь нормально — нужен повод для официального запроса. — Какой? — Заявление родственника. Или новые обстоятельства по делу, если оно вообще есть. Или хотя бы человек, который готов подписаться под тем, что Елизавета Шульц пропала, а не просто вышла замуж и перестала общаться. — Родственники её не забрали. Сомневаюсь, что они спустя столько лет побегут заявление писать. — Вот именно. — А детдом? — Архивы. Личное дело. Медицинские карты. Контакты родственников. Куда выбыла после выпуска. Кто забирал документы. Кто оформлял брак. Там может быть больше полезного, чем в мёртвых. Я невольно хмыкнул. — В мёртвых. — А как ещё сказать? Я не ответил. Доберман подошёл к нам, остановился у ноги хозяина и сел сам, без команды. Только повернул голову ко мне. Я выдержал его взгляд секунды две и отвёл свой. — Красивая собака, — сказал я зачем-то. — Кобель. — Красивый кобель. — Спасибо. Я впервые за всё время коротко рассмеялся. Парень тоже едва заметно улыбнулся и тут же стал прежним. — Смотри, — сказал он. — Если она жива, тебе надо искать следы жизни: лечение, деньги, перемещения, связь, документы, людей, которые видели её после брака. Если мертва — тогда уже неопознанные, морги, захоронения, экспертизы. Но без даты исчезновения ты утонешь. — Дату исчезновения можно взять с момента, когда она перестала появляться в Чебоксарах? — Нет. Это не дата исчезновения. Это дата, когда она перестала быть нужна своему прошлому. Я почему-то замолчал и сунул руки в карманы. Посмотрел на собаку, которая снова отвернулась, будто потеряла ко мне интерес. Некоторое время мы молчали. Потом он достал из кармана сложенный листок и протянул мне. Я развернул. Фамилия, имя, год рождения, Чебоксары, название детдома, несколько дат, адрес, который мне ни о чём не говорил. — Это не документ, — сказал он. — Это то, что ты запомнил на прогулке с собакой. — Понял. — Нет, не понял. Если где-то всплывёт моё имя, я скажу, что первый раз тебя вижу. — А собака подтвердит? — Нокс. Я убрал листок во внутренний карман и снова посмотрел на него. — Собака или ты? Он усмехнулся краем губ, глядя на меня исподлобья. За очками я на секунду увидел его глаза. — Ян. — Диас, — протянул я ему руку. Только в тот момент мы нормально поздоровались. — Если я найду её стоматологическую карту… — Не ты найдёшь. Официально её может запросить следствие или родственник. Неофициально — это уже другой разговор, и я его с тобой не веду. — А если ДНК родственников? — Тогда сравнение возможно. Но опять же: через экспертизу, с оформлением, с согласием. И только если есть материал неопознанного тела, с которым сравнивать. — А по базе просто прогнать? Ян вздохнул так, будто я всё-таки сказал глупость, хотя он заранее этого ждал. — Нет общей волшебной базы, Диас. Есть учёты, регионы, ведомства, старые архивы, потерянные образцы и люди, которым надо написать запрос так, чтобы они не послали тебя нахер по форме. Поэтому сначала дата, место, круг лиц и последний подтверждённый след. Потом уже трупы. Я кивнул. — Ладно. — И ещё. Я поднял глаза. — Не лезь туда один. Камалов не тот человек, у которого случайно исчезают жёны. Он сказал это спокойно, почти буднично. Но именно поэтому стало холоднее. — А если не случайно? — спросил я. Ян бросил окурок в урну и позвал пса коротким движением пальцев. Доберман сразу оказался рядом. — Тогда тем более. — Чувак, — начал я и хотел хлопнуть его по плечу, но быстро передумал. — Это… Спасибо. Давай по пиву, может? Ян окинул меня взглядом, будто убедился, что со мной точно можно выпить, и дёрнул плечом. Я взял нам по бутылке в магазине напротив и вернулся на площадку. Мы сидели на лавке под навесом, курили, пили пиво и какое-то время говорили уже ни о чём: о Камалове, о детях, о том, что доберманы умнее половины людей, которых ему приходилось допрашивать. Нокс то ложился у его ноги, то поднимался и лениво проходил вдоль забора, вынюхивая влажную после дождя траву. Ян почти не смотрел на него, но всё равно каждый раз замечал, когда тот отходил слишком далеко. Я поймал себя на том, что рядом с ним стало неожиданно спокойно. Не легко — нет. В голове всё ещё стучали Амиль, Эва, лаборатория, первая группа крови, вторая группа крови, Камалов, Лиза. Но хотя бы не хотелось встать и куда-то бежать. Когда пиво закончилось, Ян поднялся первым. — С Елизаветой посмотрю, что можно сделать, — сказал он. — Но ты сам туда не лезь. Он свистнул псу и направился к калитке. Я тоже поднялся, хотя ещё не понял, куда дальше идти: за ним, к машине, домой, в лабораторию или просто постоять ещё пару минут, пока внутри перестанет скрести. У калитки Ян остановился и обернулся. — Амиру передай, что если ещё раз его моим бывшим назовёт, — он запнулся, потёр нос и добавил: — Найду и заставлю извиняться. Я усмехнулся и кивнул ему. Мы пожали друг другу руки, обменялись взглядами и разошлись в разные стороны. Он направился к многоэтажкам с граффити, а я остался стоять на развилке. Слушал детские крики с баскетбольной площадки неподалёку, и мне захотелось снова стать беззаботным придурком, вечно ломающим конечности и пинающим всё, что не прикручено к полу. Выдохнул и присел на скамейку у площадки. За высокой сеткой прыгали дети лет десяти, неумело швыряли друг в друга мяч и хохотали. Мимо прошла женщина с ребёнком в коляске, и я тут же подумал про Амиля. Когда достал телефон, не успел набрать сестру, как поступил звонок с неизвестного номера. Внутри сразу что-то кольнуло — я знал, что это из лаборатории. Поднял взгляд и подумал, что это последние секунды моего неведения. Возможно, последние секунды моего отцовства. — Алло… — Файзрахманов Диас? — уточнил женский голос. Ровный, рабочий. Такой, каким сообщают и про готовность справки, и про конец света. — Да. — Это лаборатория. Результаты по определению группы крови готовы. Я закрыл глаза. Секунду ещё можно было не знать. — Говорите. На той стороне шелестнула бумага или клавиатура. Я слышал её дыхание, далёкий голос кого-то рядом, короткий писк аппарата. Всё лишнее, обычное, не имеющее ко мне никакого отношения. — У вас первая группа крови, резус положительный, — сказала она. — У ребёнка — вторая группа крови, резус положительный. Я открыл глаза. Дети за сеткой снова засмеялись, кто-то крикнул: «Пасуй сюда!» — и мяч глухо ударился о землю. — Повторите, — попросил я. — У вас первая положительная. У ребёнка — вторая положительная. Я кивнул, будто она могла это увидеть. — Понял. — Результаты направлены вам на электронную почту. Также можете забрать оригиналы в регистратуре. — Окей. Спасибо. Я убрал телефон от уха, но не сразу нажал сброс. Несколько секунд просто смотрел на экран, на незнакомый номер, на бегущие цифры длительности разговора. Потом звонок оборвался сам. Я стоял у скамейки, а мир вокруг почему-то не изменился. Дети всё так же гоняли мяч за сеткой. Женщина с коляской остановилась у урны и поправила плед. Ветер шевельнул листья над головой. Только во мне что-то тихо, окончательно встало на место. И всё равно он был моим сыном.