Нас растворяют города

Когда вернулся из магазина с крепким европейским пивом, Ян сидел под навесом на лавке, с телефоном в руке, и курил уже вторую сигарету. Я протянул ему бутылку, а он удивлённо поднял брови и несколько секунд рассматривал её, прежде чем подцепил крышку ключом. — Давай, — сказал он и приподнял своё пиво. Я стоял напротив, переглядываясь с доберманом, и чокнулся о его бутылку своей с характерным звоном стекла. Мы сделали по глотку одновременно. — Откуда в Пятёрочке такое пойло? — спросил Ян, вчитываясь в этикетку. — А там Красное Белое напротив, — дёрнул плечом и прислонился плечом к столбу небольшого навеса, под котором мы засели. — Ты не похож на детдомовского, — сказал он и заблокировал мобильный. — Шмотки брендовые. Зубы слишком белые. Откуда ты Шакирова знаешь? Я потёр переносицу костяшками пальцев, держа бутылку в руке, и как-то слишком просто выпалил: — Пацан мой. Ян подавился пивом, начиная кашлять и стучать себя по грудной клетке кулаком. Я почесал затылок и снова переглянулся с псом. — Ну нихуя себе дела, — выцедил он с трудом, и спустил очки по переносице ниже. — Можно я тебе сфотографирую? — Нахуя? — засмеялся я, переминаясь с ноги на ногу и делая глоток за глотком. — Марку покажу. Он покачивал бутылку с пивом, иногда отпивая, но делая большие глотки. Не так, как Амир — не из спешки. Просто явно такие были его аппетиты. Если брал — то без остатка. — Бывший твой? — предположил и присел на лавку чуть в стороне. Поставил локти на раскинутые колени в джинсах и чуть подался вперёд. — Амир говорил, что ты тоже... оборотень в погонах. Ян приподнял бровь и стянул очки окончательно. — Бывший? С хера ли баня-то упала? Я глянул в его светлые глаза и пожал плечами, еле сдерживая улыбку. — Да я хуй знает, предположил просто. — О моей личной жизни даже мать моя не предполагает, так что аккуратнее. — Ладно, ладно, — показал ладони, не убирая усмешки с лица. — Неудобно как-то вышло. Давай ещё раз? — Давай, — качнул тот острым подбородком с лёгкой щетиной, повернув голову ко мне и приняв такую же позу. — Детдомовский? — Нет. — Интересно, — усмехнулся и отвёл взгляд. — Ты не обижайся, но я проверил тебя до встречи. В браке, живёшь в центре, учился в Москве. Ребёнок. Он повернул голову ко мне снова и посмотрел в глаза внимательнее. — Может, не стоит кому попало сообщаться о своих заднеприводных приключениях? — Я разведусь. Ян сделал наигранно серьёзное лицо, будто не поверил, и посмотрел на бродящего под забором чёрного пса. — Что? У тебя ведь тоже, наверняка, ребёнок есть, — зачем-то вырвалось у меня. Заметил, как пальцы на бутылке с пивом дёрнулись как-то иначе. Он ответил не сразу, глядя в сторону затянувшегося тучами неба. Ветер всё ещё был слишком тёплым. — Была. Дочь. — Прости, — тут же осёкся и опустил голову. — Не хотел. — Сколько твоему ребёнку? — Год. Он качнул головой молча, но больше не смотрел на меня. Я предпочёл не спрашивать, и он сказал сам: — Ювенильный рассеянный склероз. Я поднял на него взгляд. Слова прозвучали почти спокойно. Не так, как люди обычно говорят о мёртвых детях: с надрывом, с паузами, с попыткой выдавить из тебя правильную реакцию. Ян произнёс это сухо и ровно. Будто за много лет успел обточить фразу до такой формы, чтобы она больше не резала ему рот. Но пальцы на бутылке всё равно сжались. — Сколько ей было? — спросил я тише, чем собирался. — Пять. Я выдохнул через нос и отвёл взгляд. Пять. В этом возрасте дети ещё не совсем люди в привычном взрослом смысле. Ещё путают слова, злятся из-за ерунды, тащат к тебе игрушки, липнут руками к одежде, требуют внимания телом, потому что иначе не умеют. Уже многое понимают, но всё ещё верят, что взрослый рядом может починить почти всё. Амиль пока не умел даже нормально сказать, чего хотел. Только мычал, злился, тянулся руками и смотрел так, будто весь мир обязан был понять его без слов. Пять. — Она не от самого склероза умерла, — сказал Ян после долгой паузы. Я снова посмотрел на него. Он сидел, чуть подавшись вперёд, локти на коленях, бутылка болталась между пальцами почти пустая. Доберман остановился у забора, поднял морду и принюхался к чему-то за кустами. — Инфекция, — продолжил Ян. — Обычная, блядь, инфекция. Организм уже был слабый. Лечение, иммунка, всё это дерьмо. Сначала температура. Потом больница. Потом врачи начали говорить осторожно, а я уже по лицам понял, что всё. Я молчал. Не знал, что тут вообще можно сказать. Любое слово казалось либо маленьким, либо чужим. — Я тогда думал, что готов, — Ян усмехнулся, не глядя на меня. — Ну, как готов. Диагноз, врачи, прогнозы, обострения. Ты вроде каждый день живёшь с мыслью, что это может закончиться плохо. Убеждаешь себя, что понимаешь. Что взрослый. Что держишься. Он поднял бутылку, хотел отпить, но там почти ничего не осталось. Повернул её в пальцах и поставил возле лавки. — А потом она умирает не от того, к чему ты готовился. Я сглотнул. Ветер шевелил верхушки деревьев за забором. Где-то за кустами хлопнула дверь машины, на дорожке пискнул велосипедный тормоз, и вся эта обычная жизнь от этого только раздражала. Как будто мир не понял, что ему сейчас надо было хотя бы на минуту заткнуться. — И ты понимаешь, что вообще ни к чему не был готов, — сказал Ян. — Ни к диагнозу, ни к больнице, ни к смерти. Ни к тому, что дома потом остаются её вещи. Кружка. Куртка. Какая-то херня в ящике, которую ты сто раз хотел выкинуть, пока она была жива, а потом стоишь над этим ящиком как идиот и не можешь тронуть. Я опустил глаза на свои руки. Вспомнил Амиля с синей полосой у уха. Его слюни на мягком слоне. Пачку салфеток во рту. Кашу на подбородке. То, как я злился, когда он лез ко мне во время созвона, и как через секунду боялся, что он ударится о край стола. — Я не знаю, что у тебя там, — сказал Ян. — С женой. С Амиром. С ребёнком. Да и знать не хочу, если честно. У меня своих пиздецов хватает. Я хмыкнул, но не улыбнулся. Он повернул голову ко мне. Теперь без очков его взгляд казался неприятно прямым. Светлые глаза, уставшие и внимательные. Не злые. Но такие, от которых хотелось сразу начать говорить правду, даже если тебя никто не просил. — Береги ребёнка, — сказал он. Я моргнул. — В смысле? — Не делай из него доказательство. Не тащи в свои войны. Не назначай ему роль, пока он ещё ложку держать не умеет. Я застыл, а он добавил твёрдо: — Так нельзя. Фраза неприятно попала куда-то под рёбра. Слишком точно, хотя Ян не знал ничего. Не знал про группу крови. Не знал, как Ильяс сидел вчера у меня на диване и говорил, что Амиль, возможно, не мой. Не знал, что я уже успел посмотреть на ребёнка иначе и тут же возненавидеть себя за это. — Какую роль? — переспросил я. Ян пожал плечом. — Наследник. Ошибка. Способ удержать женщину. Повод вернуться домой. Повод не возвращаться. Чужой грех. Твой долг. Да что угодно. Взрослые любят навешивать на детей всякую хуйню, а потом делают вид, что это забота. Я отвернулся. Перед глазами почему-то встал отец. Его лицо, когда он сказал: «Ну, наконец-то хоть что-то по-человечески». Будто Амиль уже тогда был не ребёнком, а галочкой напротив моей нормальности. Доказательством, что я всё-таки не совсем испорчен. А я ведь тоже так делал. Не вслух. Не так грубо. Не как отец. Но делал. Амиль был для меня то проблемой, то ошибкой, то причиной злиться на Эву, то доказательством, что моя жизнь пошла не туда. Потом — шансом стать нормальным. Потом — страхом, что я не смогу полюбить. И только иногда он был просто Амилем. Маленьким, тёплым, упрямым. С липкими пальцами и голубыми глазами. Доберман подошёл к нему и ткнулся мордой в колено. Ян опустил руку, коротко провёл по гладкой чёрной голове, и пёс сел рядом, будто ему тоже стало ясно, что разговор больше не про то. Я провёл ладонью по лицу и задержал пальцы у губ. — Ты берёг? Пожалел, как только спросил. Ян посмотрел на меня. Долго. Без злости. Это было хуже. — Не всегда, — сказал он. Я молчал. — Иногда был занят. Иногда уставал. Иногда делал вид, что не слышу, потому что если услышать — надо вставать, ехать, решать. Иногда бесился, когда она капризничала, потому что мне казалось: ну господи, сейчас, пять минут, дай я просто выдохну. А потом она умерла, и вся эта мелочь осталась со мной. Он усмехнулся и отвёл взгляд. — И знаешь, что самое тупое? Ты потом не вспоминаешь, как возил по врачам, как ночами сидел, как доставал лекарства. Это всё тоже помнишь, конечно. Но сильнее лезет какая-нибудь херня. Как не дослушал. Как раздражённо ответил. Как сказал «щас», а пришёл через двадцать минут, когда она уже уснула на ковре. Я сглотнул. Почему-то стало трудно дышать. Не от жалости к нему даже. От страха. От того, что я вдруг слишком ясно понял: дети не остаются маленькими паузами между твоими взрослыми проблемами. Они в этих паузах и живут. Пока ты думаешь, что потом разберёшься, потом исправишься, потом станешь нормальным, у них уже проходит день. И ещё один. Амиль сразу стал перед глазами не как проблема, а как человек. Маленький, нелепый, с синей щекой, который протягивал мне игрушку так, будто доверял самое важное. Где-то рядом за забором прошла женщина с маленькой собакой. Та дёрнулась к доберману и залилась тонким лаем. Пёс даже головы не повернул. Ян коротко щёлкнул пальцами, и пёс остался сидеть у ноги, спокойный, как тень. — Так что, — Ян поднялся с лавки и надел очки обратно, — с Елизаветой я посмотрю, что можно сделать. Но сам туда не лезь. Он свистнул псу и направился к калитке. Я тоже поднялся, хотя ещё не понял, куда дальше идти: за ним, к машине, домой, в лабораторию или просто постоять ещё пару минут, пока внутри перестанет скрести. У калитки Ян остановился и обернулся. — Амиру передай, что если ещё раз его моим бывшим назовёт, — он запнулся, потёр нос и добавил: — Найду и заставлю извиняться. Я усмехнулся и кивнул ему. Мы пожали друг другу руки, обменялись взглядами и разошлись в разные стороны. Он направился к многоэтажкам с граффити, а я остался стоять на развилке, провожая взглядом его фигуру в шуршащей ветровке. Странно, я запомнил наш разговор надолго, хоть мы и не были друзьями.