Нас растворяют города

Город растворялся за моими плечами. Сначала ещё цеплялся заправками, фонарями, светофорами, остановками с выцветшими объявлениями, людьми у переходов, которые смотрели на байк с одинаковым выражением: то ли осуждали, то ли завидовали. Потом дома становились ниже, дорога шире, воздух суше, и вместо запаха асфальта начинало тянуть пылью, травой и чем-то железным от обочины. Я любил этот момент. Не скорость даже. Скорость любили пацаны, которые первый раз садились на байк и через пять минут уже хотели умереть красиво. Я любил другое — когда под тобой техника, которую чувствуешь всем телом. Не только руками. Коленями, спиной, ступнями на подножках. Когда перед ямой успеваешь привстать раньше, чем мозг вообще успевает что-то сообразить. Когда на гравии не дёргаешься, не зажимаешь руль до белых костяшек, а даёшь заднему колесу чуть повести, отпускаешь его и ловишь весом. Когда мотор рычит не для красоты, а разговаривает с тобой. Эндуро мне нравились именно этим. Они были не для того, чтобы блестеть у кофейни. Их можно было уронить, поднять, снова завести и поехать дальше. Они не делали вид, что асфальт обязан быть ровным. Наоборот — чем хуже дорога, тем честнее становилось всё остальное. Я выехал за город и только там понял, что еду той же трассой. Не похожей. Не примерно той. Той самой. Диас тогда был впереди, а я — за ним. Его спина перед лицом и мои руки, которые сначала держались за края сиденья, а потом всё-таки легли ему на талию. Я тогда делал вид, что мне просто так удобнее. Что мне не страшно. Что мне вообще всё равно, кто впереди рулит, куда мы едем и почему от него пахнет сигаретами и чем-то своим, чужим, невозможным. Он тогда вёл уверенно. Не идеально, нет. Сейчас я бы заметил, где он рано сбрасывал, где поздно входил в поворот, где слишком верил асфальту. Но в семнадцать мне казалось, что он знает дорогу лучше всех взрослых во всей Казани. Что если он сказал «держись», значит, нужно держаться. Что если он впереди, то мы точно доедем. Я усмехнулся под шлемом и прибавил газу. Байк коротко рванул вперёд по той же трассе, с теми же полями по бокам, по тому же длинному повороту перед выездом к посадкам. Только тогда я ехал за спиной Диаса. А теперь ехал к нему. Хоть он и не знал об этом. Чтобы даже не догадался, я кинул байк в заросли подальше от его дома. Перед этим пропустил цепь через задний обод, прихватил маятник и дёрнул замок на себя, проверяя. Даже если каким-то образом найдут — укатить не смогут. Шёл по тёмной улице от фонаря до фонаря, от дома к дому, глядя на свои затёртые паркурные кроссовки с плоской липкой подошвой. Обувь я выбирал не по виду — по резине. Подошва должна была липнуть к бетону, гнуться в носке и не подставить на первом же сыром парапете. Новая глянцевая ветровка из тонкого нейлона мне бы не подошла. Такая шуршит при каждом движении. При лазанье звук сразу выдаёт: рукав о кирпич, плечо о стену, ткань натянулась — и всё, тебя слышно. На мне была мягкая старая ветровка из тонкого софтшелла. Покупал её для занятий спортом и не думал, что она снова пригодится для карабканья по его стенам. В прошлый раз, несколько месяцев назад, когда я опять влез в его окно спустя несколько лет, тело уже само вспомнило каждый выступ на кирпичной стене. Теперь, когда я перепрыгнул через его забор и услышал приглушённые разговоры его матери и бабушки из кухни, полез на дом уверенно. Голова могла и забыть, но пальцы помнили. Я не торопился. Пытался дышать под чёрной тканью на лице как можно ровнее. Кирпич был холодный и шершавый под пальцами. Местами влажный после вечерней сырости. Я находил выступы почти не глядя: край кладки, неровность у трубы, старый скол, за который можно зацепиться носком. Тело само вспоминало, как распределять вес, хоть я и стал тяжелее. Но всё ещё знал, где не давить всей стопой, а где наоборот вжаться сильнее, чтобы подошва не поехала вниз. Ветровка иногда тихо тянулась на плечах, когда я поднимал руку выше, но не шуршала. Металл забора остался внизу, разговоры с кухни тоже — глухие, далёкие, словно дом проглотил их стенами. Я слышал своё дыхание, редкие машины где-то за забором и то, как во дворе коротко звякнуло что-то от ветра. До второго этажа я добрался быстрее, чем успел испугаться. Остановился между окнами. Слева было окно его сестры. Справа — Диаса. Я помнил это даже лучше, чем хотел. Из комнаты Дины не доносилось ничего. Ни музыки, ни шагов, ни голосов. В кухне снова что-то сказали: женский голос, приглушённый стеной, потом второй, старше и тише. Я замер и прислушался, пока дом не стал мне понятнее. Только после этого осторожно сместился к его окну. Не сразу заглянул. Сначала коснулся пальцами рамы, проверил, не дрогнет ли, не скрипнет ли. Потом поднялся чуть выше, медленно, так, чтобы лицо оказалось у самого края стекла. В комнате было почти темно. Там горела только синяя гирлянда. Раньше её не было. Я бы запомнил. А сейчас она висела неровной линией вдоль стены, тускло подсвечивала полки, угол стола, смятую одежду на стуле и кровать. А там поверх покрывала спал Диас. В наушниках. Один провод уходил под щёку, второй лежал на подушке, почти касаясь губ. Он был повёрнут лицом к окну, словно знал, что я приду, хотя не мог знать. Короткие волосы казались чёрными, ресницы отбрасывали короткие тени на скулы, а синий свет делал его лицо каким-то чужим и чрезмерно красивым. Не как в жизни, где он постоянно спорил, кривился, язвил, смотрел так, будто уже успел всё понять. Во сне он был тише. Моложе. Беззащитнее. Я застыл. Пальцы затекали на раме, носок кроссовка всё ещё держал выступ, плечо тянуло от неудобного положения, но я не двигался. Просто смотрел на него через стекло и понимал: вся эта дорога, забор, стена, холодный кирпич под руками — всё было только ради того, чтобы увидеть его таким. Живым. Спящим. Моим, хотя он мне не принадлежал. Я выдохнул, с трудом заставляя себя отвести взгляд и продолжить карабкаться выше. На доме висели камеры, но Диас говорил, что они уже год как не работали. Всё равно каждый раз стремался, замечая объектив, направленный прямо на меня. Окно на чердак было прикрыто, но стоило мне нажать на стекло пальцами, как рама с тихим скрипом подалась внутрь тёмной комнаты с покатым потолком. Теперь я был слишком аккуратным, и пол подо мной даже не скрипнул, когда я прошёл по старому дереву к коробкам. Их стало больше, и свет фонарика в моей руке выхватывал надписи на некоторых. «Эпоха мезозоя». Мне не удалось сдержать улыбку. Я провёл пальцем по краю толстого старого картона, затёртого и погнутого по углам, и аккуратно откинул один край в сторону. Внутри — те же книги, тетради, зиплоки с образцами. Заметил знакомый корешок и вытащил тонкую тетрадку, зажатую между толстыми книгами, читая до боли знакомое название: «Легенды Чилоэ». Не хватало только Skittles. Я присел на пол по-турецки, направил фонарик на страницы старой тонкой книги и читал те же страницы, которые перечитывал до этого несколько раз на этом же месте. Меня всегда цепляла мифология, но не как пустая страшилка. За этими легендами прятались чужие страхи и попытки объяснить весь пиздец вокруг простыми словами и страшными образами. "Коо. Сова, которая садится возле дома перед смертью. Тело петуха, голова кошки, свирепый взгляд." Я всмотрелся в рисунок и усмехнулся. Ни страха, ни жути не нагонял. Тихо перевернул страницу, рассматривая какие-то карты острова и заметки о местности, постепенно даже забывая, зачем туда вернулся. Словно влез к себе домой, где знал каждый угол. Что-то поменялось, коробок прибавилось, какие-то пропали, но одно оставалось прежним — лунный свет из окна и паутина в углах, которую я рассматривал в луче фонарика. Положил книжку в мягком переплёте обратно в коробку и провёл взглядом по остальным, замечая невнятную надпись маркером на картоне. У отца Диаса был характерный почерк, но притягивал почему-то. Я подошёл и бездумно зацепил край бумажного скотча. Неожиданно для меня изношенная липкая лента отклеилась сразу — будто кто-то клал что-то внутрь коробки и просто пальцами приглаживал скотч обратно. В какой-то момент он просто перестал держаться. Провёл пальцем вдоль стыка жёсткого картона, и край приподнялся сам. В свете фонарика что-то внутри блеснуло, и я почти сделал шаг назад, но понял, что узнал этот логотип. Открыл коробку медленно и провёл пальцем по слою пыли на глянцевой чёрной поверхности. Почти без царапин, как новая. Но наклейка на матовой части почти сразу отбросила меня назад во времени. Та самая сраная приставка, которую я якобы вынес из комнаты Диаса по словам его отца. У меня внутри что-то провалилось вниз. Я снова на секунду засомневался в себе: а вдруг и правда выносил? Вдруг просто забыл? Вдруг был тем самым мелким детдомовским вором, каким меня тогда выставили? Нет. Она всё это время лежала здесь. Просто здесь. Я стоял над ней и смотрел сверху вниз, словно в коробке лежала чума, а не пластмассовая чёрная приставка с двумя джойстиками вперемешку со случайным хламом. Телефон в кармане агрессивной вибрацией разбил тишину, и я едва не подскочил на месте от неожиданности. Достал айфон из внутреннего кармана куртки, и свет резанул по глазам. «Амир, что-то не так. Она не могла уйти, не забрав украшение, оставшееся ей после погибшей матери…» — сообщение от Антона. Я перечитал его несколько раз, прежде чем короткое жужжание снова защекотало ладонь. «Это он. Он забрал её. Я знаю». Моё запястье дрогнуло. Я взял мобильный в обе руки, но пальцы зависли над экраном неподвижно. Никакой ответ не казался правильным, и я просто медленно напечатал: «Иди в полицию». Отправил. Когда я медленно подошёл к окну, огни массивного соседнего дома Камалова тут же напомнили, зачем я вообще пришёл. Скорее всего, он не настолько глуп, чтобы держать её там, но зацепки быть должны. Скинул лямки рюкзака с плеч, достал из кармана бинокль, который купил перед последним визитом в этот дом, и направил его почти безошибочно в точку, куда привык смотреть давно. Окно Лизы. Или снова Вики? В спальне горел свет. Постельное было другим, кровать и интерьер оставались теми же. Время там давно остановилось и никуда не двигалось. И неважно, какая девушка жила там теперь. Камалов не менялся. Он всё так же постоянно говорил по телефону, шагая по первому этажу туда-сюда, и его фигура в костюме мелькала в гостиной у длинного стола с камином. Я снова и снова возвращался к окну спальни. Свет там горел, но движения не было. Для кого тогда? Из соседнего участка, по другую сторону от Файзрахмановых, играла приглушённая музыка. Раньше там жили только гигантский алабай в будке на заднем дворе, а дома никогда никого не было. Может, хозяева за эти годы сменились? Через бинокль я увидел того самого шкафа, который гнался за нами с Диасом по парку. — Мудак, — процедил я еле слышно. Камалов что-то эмоционально ему рассказывал. Или приказывал — отсюда хрен поймёшь. Его голос я слышал только в новостях и роликах на ютубе. Там он звучал мягко, по-доброму улыбался, но в глазах у него я всегда видел темноту. Стоило ему замолчать на секунду — и сразу становилось не по себе. Может, потому что я всё ещё помнил, как он изнасиловал Вику. Тогда я тоже просто наблюдал за этим через бинокль с того же места, где стоял сейчас, и ничего не мог сделать. Хотел прыгнуть, ворваться, врезать, вырвать её из его рук. Хотел, но не мог. Тогда мне казалось, что это её выбор. И именно это пугало меня с годами всё сильнее. Я наблюдал за Камаловым долго, и в какой-то момент глаза начали болеть. Тёр их пальцами и снова возвращался к биноклю. Охранник сидел за компьютером, иногда выходил куда-то, потом возвращался. Хозяин говорил по телефону, иногда отпивая что-то крепкое из стакана. Выглядел он спокойным, даже довольным, и вообще не напоминал скорбящего мужа, каким был в интервью и на фотках в интернете. В паузах между наблюдением я садился на пол и пролистывал новостные статьи за последние пару недель. «Город плачет. Мэр скорбит о потере супруги. Боролся, но рак победил». От этих пёстрых заголовков начинало подташнивать. Когда в очередной раз вернулся к окну и биноклю, взгляд зацепился за какие-то странные деревяшки у стенки в гостиной. Как разобранная мебель. От скуки пытался понять, детали чего могут лежать под тёмным целлофаном. Наверное, шкаф… Или стол? Хватит с меня столов на сегодня. Убрал бинокль в рюкзак, накинул его на плечи и машинально поправил перчатки. Натянул балаклаву обратно на подбородок, выбрался через небольшое окно и аккуратно прикрыл его за собой, оставляя всё в том же виде, каким оно было до меня. Потом опустил ногу вниз. Нащупал подошвой знакомый выступ между рядами кирпича. Пальцы сами нашли следующую опору. Перехватился рукой за водосточную трубу, проверяя, не шатается ли теперь, и плавно перенёс вес тела ниже. Кирпич царапал резину кроссовок. Я спускался медленно, без рывков, прижимаясь грудью к стене и переставляя руки по памяти. Под его окном тянулся узкий декоративный карниз — на него я и спрыгнул последним коротким движением, мягко согнув колени. Замер и прислушался. Из дома доносился только приглушённый гул телевизора и чей-то далёкий смех. Только потом в темноте рассмотрел его. Гирлянда горела всё так же, а Диас спал теперь на другом боку. Мне была видна только его тёмная спина в одежде. Наверное, мне стоило просто спуститься на землю, но меня крепко держало у его окна. Настолько, что я привычным движением провёл пальцами по деревянной раме, проверяя, закрыл ли он на щеколду. Диас прикрыл окно плотно, но ручку не опустил. И я надавил пальцами на стекло. Створка сначала не поддалась, потом едва слышно хрустнул резиновый уплотнитель. Окно медленно отошло от рамы с тихим липким шорохом, впуская наружу полоску тёплого воздуха из его комнаты. Я осторожно свесил ногу с подоконника, придерживаясь за раму, и мягко опустился на пол подошвой кроссовка. Под ногой едва скрипнула доска, но Диас не шевельнулся. Видел только, как он ровно дышал по выпирающим лопаткам под футболкой. Мне не хотелось его будить. Я вообще не понимал, чего конкретно хотел в тот момент. Просто шёл к нему, пока тянуло. Остановился у его заправленной постели. Он даже не накрылся покрывалом — уснул прямо в одежде. Я слышал приглушённую музыку в его наушниках и на секунду замер, пытаясь узнать бит. Наклонился медленно, через ткань маски вдыхая запах его тела. Почти коснулся носом коротких волос на затылке. Пальцами зачем-то почти задел его плечо. В голове всё плыло, как часы на картинах Дали. Ещё немного — и я бы сдался, но шум из коридора заставил проснуться. И меня, и его. Чьи-то шаги. Я в панике оглянулся. Шкаф оказался единственным решением. Если позволю ему себя увидеть, точно попадёмся. Пришлось нырнуть в чужие запахи в тесном шкафу, где больше не висели его вещи. Скукожился там, придерживая пальцами дверцу так же, как когда-то, и страх быть обнаруженным никуда не делся. Мычание Диаса где-то в стороне в ответ на низкий голос отца сменилось шорохом. Кажется, он успел сесть на постели, когда мужчина заглянул в его спальню. Дверь едва скрипнула. — Спишь, что ли? Диас несколько секунд молчал. Я почти видел, как он моргает, пытаясь собрать лицо после сна. — Ну, как видишь, — хрипло ответил Диас. — А что? — Утром отвезёшь эби домой, как договорились? Голос у его отца всегда был требовательным. Ни намёка на просьбу. Будто ему никто вообще не отказывал, и он даже не рассматривал такой вариант. — Я же сказал, что отвезу. — Твои слова на два делить нужно, — кинул тот ровно, и дверь скрипнула снова, но закрыться полностью не успела. — Хватит говорить со мной как с ребёнком, — понизил голос Диас и больше не казался сонным. Отец остался стоять в дверном проёме, а он добавил: — Весь вечер твои недовольные взгляды вывозил. Может, достаточно? — Ты осмелел, Диас? — прозвучало негромко. Шаг, тихий скрип и щелчок, когда дверь закрылась, оставляя гостя внутри. — Тебе напомнить, кто оплатил тебе обучение в столице? Кто дал тебе всё? — Ты мне каждый день напоминаешь об этом так или иначе. Не надоело? Я ведь не просил тебя об этом. Тишина. Я задержал дыхание, сжимая кончики пальцев на проклятой дверце, которая всё так же вываливалась наружу, будто вырываясь из моей хватки. — Не надоело ли мне? Надоело, блядь, — рявкнул отец, и я впервые тогда услышал мат из его уст. — Ссышь в уши про свободу выбора Дине, а сам даже ребёнка заделать нормально не можешь! Мне как родственникам в глаза смотреть? Диас ничего не говорил, и эта тишина пугала меня сильнее, чем если бы он кричал в ответ. Отец продолжил ещё твёрже: — Это ведь мне предстоит им рассказывать, что я год показывал им щенка, нагулянного вне никаха! Кровать скрипнула резче. Кажется, Диас встал. Я сжал дверцу шкафа так сильно, что ногти упёрлись в дерево через ткань перчаток. — Коран не разрешает ненавидеть чужого ребёнка. Или ты тоже теперь грешник?! Отец замолк. Я уставился на тёмную дверцу перед собой. Пальцы онемели, и я уже не понимал, держу ли всё ещё ту ёбаную дверь у носа или она уже открывается прямо передо мной. — У тебя рот раскрывается это говорить в моём доме?! — зло прошипел второй. — Сам поедешь к ним позориться! — Никуда я не поеду, — фыркнул Диас. Судя по шороху, слегка оттолкнул его от себя. Слышно было только его дыхание чуть ближе и тяжёлые шаги. — Мне плевать на них. Не видел и не слышал их со свадьбы. — Они семья твоя, ты совсем… — запнулся отец, подбирая слова, — …с ума сошёл? Диас выдохнул коротко, почти со смешком. Не весёлым — злым. — Если ты не перестанешь заёбывать Дину, я всем расскажу, что у тебя баба вне брака, которой ты квартиру в центре снимаешь. Ты понял?! Мои глаза раскрылись шире прежнего. Я слышал только биение сердца в висках и дыхание его бати. Почти свистящее. Мне в тот момент стало страшно, и я почти выпрыгнул из ёбаного шкафа, но отец ответил тихо: — Сопляк. Шаги. Шорох одежды. Звон ключей. Всё слишком близко. Пальцы дрожали, и дверца казалась уже весом в тонну, но я из последних сил держал её за выступ, впиваясь костями. — Забирай тачку, — сказал Диас. — Квартиру новую найду и съеду. Мне твои подачки нахуй не нужны. — Что за детский сад? — на удивление спокойно спросил отец. Даже холодно. — Ты же сдохнешь без моих денег. — Лучше сгнить в подворотне, чем слушать твою хуйню про религию, когда сам блядуешь. Я ожидал чего угодно после этого — удара, крика в ярости, невнятных матов. Но никак не ожидал, что его батя в ответ просто засмеётся. Не показательно, как злодеи в кино, а тихо, с хрипотой. Потом в комнате снова звякнули ключи — сухо, буднично, будто ничего страшного только что не прозвучало. — Подумай до утра, что ты сейчас сморозил, — сказал он тише прежнего. — Извинишься — и забудем. — Не буду я, блядь, извиняться, — успел кинуть ему вслед Диас. Дверь мягко закрылась. Даже без нервного хлопка. Настолько спокойно, что внутри стало пусто. Только тогда я понял, что почти не дышал. Мои дрожащие пальцы отпустили тонкий деревянный выступ на дверце, и та плавно отворилась передо мной. Яркий свет из комнаты навалился на меня чем-то тяжёлым, и я прищурился, прикрывая лицо ладонью. Медленно вытянул ногу вперёд и ступил на ковёр. Только тогда заметил, что стоял на каких-то смятых спортивных сумках и рюкзаках. Выглянул из-за дверцы шкафа и наткнулся на сидящего на краю кровати Диаса. Он просто смотрел на меня исподлобья, будто вовсе не удивился чужаку с балаклавой на голове, а я нелепо приподнял ладонь в перчатке, чтобы помахать ему как ни в чём не бывало. — Здоров, — тихо сказал я. — Извини, я... — Какого хуя, Амир? — обессиленно спросил он, даже не пытаясь говорить тише. — Я за Камаловым смотрел и влез потому что... — начал было я и замолк. Почему он теперь меня не перебивал? — Ну? Его тёмные глаза замерли на мне. Видел, как он сглатывает, отчего чуть дёргается шея, и как смотрит на меня... с трудом. Наверное, он не хотел меня видеть. — Потому что просто не мог не влезть. Само как-то, — почти развернулся к двери, но тут же одёрнул себя и направился к окну, добавляя еле слышно: — Прости. Приоткрыл раму, зацепился пальцами и, закинув ногу в кроссовке на подоконник, привычно подтянулся. Остановился из-за его голоса за спиной, когда уже наполовину высунулся из спальни. — Останься. Прохладный воздух касался шеи и запястий под задравшимися рукавами лёгкой куртки. Я не сводил взгляда с тёмного неба, по которому тучи двигались так быстро, что луна будто выныривала из ниоткуда только для меня. Я медленно повернул голову, через плечо замечая его тёмный силуэт в нескольких шагах от себя. Он не подходил ближе, но и не отходил назад. — Ощущаю себя ёбаным сталкером, — проговорил я, чуть задирая маску к носу и освобождая губы. — Реально странно вышло. Он шагнул в сторону двери, и я чуть свёл брови, разворачиваясь к нему сильнее и наблюдая за его спиной. Подумал, он уйдёт. Но Диас потушил свет в комнате, и спальня погрузилась в темноту. Контур его лица выхватывал только синий свет гирлянды над столом, и я завис, наблюдая за тем, как медленно он приближался ко мне. Я отвернулся обратно к улице — ждать его было почти мучительно. Когда он схватил меня за талию и потянул к себе, удержаться за подоконник не получилось. Меньше всего хотелось рухнуть на пол, но держал он крепче, чем казалось. Стоило мне снова оказаться обеими ногами на полу, как я столкнулся с его взглядом почти вплотную. Его тело казалось ещё ближе. Слишком тёплым, и это тепло сразу забиралось под рукава. Его пальцы потянули балаклаву вверх, окончательно освобождая моё лицо, а потом он бросил её куда-то в сторону. Прохладный воздух из окна коснулся щеки, но волновал меня гораздо меньше, чем его пристальный взгляд. — Ты чего? — тихо спросил я. — Диас? Его глаза опустились по моему лицу к губам, и я только тогда осознал, насколько сильно хотел его поцеловать. Подался вперёд первым, впечатываясь в его рот своим так, словно за этим и лез сюда. Схватился за его затылок так же, как хватался за стену его дома, лишь бы не рухнуть куда-то назад и вниз. Его запах казался почти блажью. Он подхватил меня под задницей, потянул вверх, и я так плотно вжался в его торс, что ноги сами оторвались от пола. Но губы мои не отрывались от его губ. Я держался за него обеими руками, сжимал его бёдра между коленей, и целовал крепко, размашисто, будто иначе уже не мог. Диас остановился у кровати, кажется, но я не сразу это заметил. Ощущал только хватку его рук под коленями, под бёдрами, и сам держался за него так, чтобы, даже если он отпустит, меня не сразу потянуло вниз. Я спрыгнул сам, и икры коснулись матраса позади. Ладони всё ещё держали его лицо. Уставился в глаза напротив, но видел лишь синий свет вокруг — на стенах, на потолке. Везде, кроме его лица, которое казалось мне тогда тенью. Пальцами медленно провёл по его скуле, натыкаясь на нос, затем на мокрые губы. Его руки замерли на моих бёдрах. — Я всё слышал… Ну, тебя и отца. — Понимаю, — низко ответил он. — Мне жаль. — Почему? Его пальцы на мне не двигались. Тогда только по ним я и мог понять, что он чувствует. — Ощущаю себя жалким. Я слегка нахмурился, не понимая, но прежде чем успел что-то сказать, снова оказался совсем близко и только потом тихо произнёс: — Похуй вообще. Можешь у меня остаться, пока ищешь новое место. Он усмехнулся, и я почувствовал, как его рука скользнула выше по пояснице, задирая на мне куртку вместе с футболкой. Пальцы медленно касались кожи, и от мурашек плечи невольно дёрнулись. — Думаешь, уживёмся? — проговорил он мне в губы. Чтобы выдавить хоть что-то в ответ, мне понадобилась минута рядом с ним, не меньше. Я просто прикрыл глаза и замер. — Быт пугает? — наконец удалось выдавить из себя. — Я детдомовский, но во многом почти человек. — Быт? Нет, — быстро ответил он. Диас опустил голову. Его губы коснулись моей шеи, и на шумном выдохе у меня все мысли из головы вылетели. Держался за его плечи, пока ладони в перчатках не накрыли его грудную клетку. Она тогда казалась мне шире, громче обычного. Или это мой пульс ебашил в висках так часто? Я перестал понимать. — Боюсь, что меня станет много, — шёпот его хриплого голоса обжигал кожу, и рядом с ним становилось слишком жарко. Я расстегнул замок ветровки, завёл руки назад, и Диас медленно стянул ткань с моих плеч вместе с рюкзаком. Снова уткнулся носом мне в шею, и когда его руки обнимали меня так, как тогда, становилось невыносимо хорошо. Он поднимался выше — к подбородку, к лицу, а я чуть опустил голову, чтобы снова уткнуться взглядом в тень его глаз. Мне тогда и не хотелось ничего больше. Только слышать его голос. — Не думаю, что тебя может стать слишком много для меня, — получилось тихо. Я коснулся его щеки носом, вдохнул полной грудью и выдохнул слова ему в лицо: — Мне кажется, я тебя разочарую. Диас повернул голову, и наши носы мягко столкнулись. — Что ты имеешь в виду? — Характер у меня... скверный. — Охуенный у тебя характер, — коротко усмехнулся он и его ладони накрыли задницу через штаны. — И всё остальное. — А если без всего этого? Что-нибудь ещё хорошее от меня останется? Диас задержал взгляд на моих глазах. Я ощущал это почти физически, хоть сам его лица толком не видел. — Я когда думаю о тебе, то в последнюю очередь думаю о твоём теле. От его слов стало почему-то страшно. — О чём же тогда? — О твоём взгляде. Ты... ты громче остальных, даже когда шепчешь. Сдержать лёгкую улыбку мне не удалось, и я чувствовал, как его сердце под моими ладонями стучит быстрее. Вряд ли он врал. Или делал это настолько пиздато, что я поверил. Мы лежали на его кровати в одежде, и пока он медленно гладил мой живот, я так же неспешно перебирал пальцами его волосы на затылке. Воздуха между нами почти не оставалось, но было что-то другое, чему я так и не мог подобрать название. Глупое «люблю» даже близко не подходило. И даже если бы он произнёс это вслух, мне бы всё равно не хватило. Мне хватало другого. Того, что он выбирал меня. Несмотря на все минусы, которых во мне хватало, он не переставал касаться меня. Когда его ладонь скользила под футболку, это всё ещё волновало чуть сильнее, чем должно было, но ему можно было всё. Я засыпал в каком-то бреду. Лежал на той кровати, где он спал подростком, слушал его дыхание рядом и, несмотря на приоткрытое окно, совсем не мёрз. В доме было настолько тихо, что я различал каждый его вдох, малейшее шуршание одежды. Даже прикосновения будто превращались в звук, а не оставались просто ощущением. Когда закрыл глаза той ночью в последний раз, перед ними остался тёмно-синий потолок в свете гирлянды. Почти ядовитый свет, но почему-то совсем не раздражал. А проснулся я от чужих тяжёлых шагов. Раскрыл глаза и увидел тот же потолок, только теперь белый. Чересчур светлый. Пение птиц за окном. Шум газонокосилки. Звуки. Слишком много звуков. Настолько, что первые секунды я вообще не понимал, где нахожусь, пока не увидел его голову у себя на плече. Хотел что-то сказать, попросить подняться, но дверная ручка с тихим скрипом опустилась. Этот звук я знал досконально. Только знание не помогло. Наоборот. Меня парализовало от страха. Неужели эта хуйня повторится снова?