Адское пламя

      Эсмеральда снимала швы с уже зажившей раны судьи. Она выдернула последнюю нитку, и судья с остервенением почесал зудящий глянцево-розовый шрам на спине. Когда он потянулся к животу, она шлепнула его по руке.       — Что вы, ваша честь, как маленький, — буркнула она. — Перестаньте их шкрябать, у вас тут кожа очень нежная, издерете ведь в кровь.       — Но, дитя мое, эти проклятые шрамы зудят так, что я сатанею! — простонал Фролло.       — Чешите хотя бы вокруг шрамов, не задевая их. Впрочем…       Эсмеральда покопалась в баночках с мазями, которые она приготовила, когда лечила судью. Достала одну и открыла. По комнате распространился сильный запах мяты.       — Думаю, с этой мазью вам станет полегче, — пробормотала цыганка, накладывая мазь на шрамы судьи. Фролло почувствовал приятный холодок на своей коже, и с облегчением вздохнул — зуд действительно уже был не такой сильный, и его можно было перетерпеть.       — А вечером я вам компресс из ромашки сделаю, чтобы снять раздражение, — сказала Эсмеральда, накладывая повязку.       Судья коснулся пальцем ее подбородка, приподнимая ее голову вверх, и заглянул в глаза цыганки.       — Ты еще так молода, но уже очень хорошо разбираешься в болезнях, ранах и способах их лечения. Говорю, как человек, который знает медицину. Где и как ты этому научилась, моя дорогая? — спросил он.       — Моя приемная мать была знахаркой. Она учила меня с того момента, как я себя помню. А в практике у меня недостатка не было, люди все время болеют. Да и вы хорошо этому в свое время поспособствовали, ваша честь, — Эсмеральда пристально смотрела в глаза судьи. Она увидела, как в них мелькнуло чувство вины.       — Мне очень жаль… — неловко пробормотал он.       — А откуда вы знаете медицину, ваша честь? — она решила перевести тему разговора. — Вы ведь законник?       Судья усмехнулся.       — Дитя мое, в юности меня интересовало буквально все. Я был самым жадным до знаний школяром среди всех школяров, и ходил во все учебные заведения на улице Сен-Жан-де-Бове, — сказал он самодовольно, но она решила, что ему можно это простить. Цыганка уже успела понять, что Фролло действительно знал и умел очень многое, хотя и не афишировал это. — Если бы не смерть моих родителей от чумы, я бы, наверное, ушел в науку. Но, увы, мне надо было как-то выживать, так что я ушел в юриспруденцию, где и сделал себе карьеру. Тем не менее, в свое свободное время я продолжаю пополнять свои познания.       Эсмеральда завязала на повязке последний узелок, и, пожелав хорошего дня судье, ушла гулять, прихватив Джали.       Она бродила по парижским улочкам и думала о том, где же был тот переломный момент, когда она начала испытывать к судье вместо жгучей, одуряющей ненависти, от которой ее всю трясло, и подступала дурнота, откровенную симпатию. Настолько откровенную, что ей иногда хотелось вытворить что-нибудь эдакое. Например, забраться к нему на колени, когда он сидит возле камина. Или взъерошить его серебристо-седые волосы, и привести его всегда аккуратную прическу в полный беспорядок. Один раз, когда они были в библиотеке, и судья, стоя рядом с Эсмеральдой, уронил перо и наклонился за ним, она чуть не шлепнула его игриво по заду. Ей пришлось прикусить палец на руке, ибо соблазн сделать это был очень велик.       Так когда же это произошло? Когда он сказал, что она может бродить, где хочет? Или когда он помогал ей в библиотеке? Или когда извинился перед Квазимодо (и у Эсмеральды было сильное подозрение, что мельнику помог тоже судья)? Но точного ответа у нее не было. Она пришла к выводу, что все это накапливалось как снежный ком, и она уже начинала опасаться, что этот ком скоро перерастет в настоящую лавину. Потому что тогда она не сможет… Что она не сможет, она боялась озвучить даже себе самой.       Эсмеральда вернулась в дом судьи, и пошла на задний двор, чтобы отвести Джали в конюшню. И застыла, забившись в тень, потому что увидела там судью. Без сутаны. С шестом. Задний двор был достаточно просторным, так что Фролло ни в чем себе не отказывал. Она никогда не видела, чтобы человек так двигался. Это была какая-то гремучая смесь силы, гибкости и стремительности. То, что вытворял с шестом судья, было больше похоже на смертельно опасный танец. Эсмеральда невольно сравнила Фролло с Фебюсом. Фебюс был молодым человеком, Фролло же был в возрасте. Фебюс был очень мускулистым, крепким парнем с мощными ручищами, Фролло же был строен, хоть и широкоплеч, а его руки, с тонкими изящными запястьями и длинными красивыми пальцами, обманчиво казались хрупкими. Фебюс напоминал тяжелый таран, судья же был похож на упругий и гибкий хлыст. У Эсмеральды перехватило дыхание.       Цыганка взяла себя в руки и вышла из тени. Судья увидел ее и остановился.       — Эсмеральда, моя дорогая, ты вернулась! — слегка запыхавшись, с улыбкой сказал он, его серебряные волосы выбились из прически и упали на лоб. — А я тут решил немного поупражняться, а то во время болезни совсем себя запустил.       — Ну, если вы это называете «запустил», то я даже представить боюсь, какой вы в не запущенном виде, — хмыкнула Эсмеральда.       — Помнится, ты тоже очень хорошо управилась с моими солдатами на Дне Дураков. Не хочешь ли попрактиковаться? Со мной? — судья, ухмыльнувшись, подхватил еще один шест и кинул его цыганке. Эсмеральда поймала шест на лету. Эсмеральда и судья сошлись.       Тело Эсмеральды буквально пело от радости, ей давно не хватало ее танцев, и она решила выложиться на всю катушку хотя бы так.       Судья же испытывал полный восторг. Девчонка была просто огонь! Ловкая, быстрая, с отличной реакцией. И неожиданно сильная. Не такого ты обычно ожидаешь от нежной уличной танцовщицы. Ну, он ей сейчас задаст!       Получилось это у него далеко не скоро, цыганка была крепким орешком во всех смыслах. Но Фролло все-таки удалось сделать подсечку, и, когда она уже начала падать, он схватил ее, и, заломив ей руку, прижал к себе.       — Что вы делаете? — Эсмеральда вспомнила, что такой же точно захват он продемонстрировал в Соборе, когда она пряталась от судьи на Дне Дураков.       — Знаешь, как можно избавиться от такого захвата? — его губы почти касались ее уха, а голос прозвучал настолько низко, что Эсмеральда покрылась мурашками, а внизу ее живота потеплело. — Если бы на тебе тогда были туфли на каблуках, ты бы могла отдавить мне пальцы на ноге. Надо было только топнуть по ним с размаху и изо всей силы, это довольно-таки больно, возможен даже перелом. Я бы наверняка увидел небо в алмазах.       — Но ведь на мне нет никаких туфель, — прошептала она, чувствуя, что предательское тело начинает млеть в его руках.       — Зато у тебя есть твоя голова, моя дорогая. Одно внезапное и резкое движение затылком, и из моего носа хлестала бы кровь. А еще у тебя свободна твоя правая рука, — губы судьи все-таки коснулись ее уха, а его голос интимно понизился до шепота. Цыганка вспыхнула и зарумянилась. — Хватаешь противника за мошонку и сжимаешь изо всей силы. Или того лучше, дергаешь. Возможно, ты даже сможешь сбежать после такого изуверства.       Судья с наслаждением вдохнул в себя запах ее волос и отпустил.       — Я был бы тебе благодарен, если бы ты помогла мне ополоснуться, — с улыбкой сказал он. — Ванную надо еще ждать какое-то время, а противно мне уже сейчас, я от пота стал очень липкий.       Эсмеральда молча кивнула, приходя в себя. Судья стащил котту*, обнажая свой поджарый торс, нагнулся, и Эсмеральда вылила на него ведро воды. Судья вздрогнул, когда холодная вода коснулась его тела, и с фырканьем ополоснулся. Повязка, которую утром наложила Эсмеральда, чтобы уберечь одежду судьи от мятной мази, намокла. Эсмеральда опрокинула на Фролло еще одно ведро, а над третьим он уже склонился, споласкивая свои волосы.       Эсмеральда смотрела на согнувшегося судью, в ее мозгу зрела мысль, ее глаза разгорались все сильнее, иии… Она все-таки это сделала. Звонкий звук от шлепка ладонью по судейской заднице разнесся на весь задний двор. Фролло отреагировал молниеносно, он схватил Эсмеральду и прижал к своему телу так, что она не могла пошевелиться. Но на лице у него было такое выражение шока, что она закусила губу, чтобы не расхохотаться.       — И что это только что такое было, Эсмеральда, моя дорогая? — его звучный голос приобрел хрипотцу.       — Простите, пожалуйста, ваша честь. Я просто не смогла удержаться. — Эсмеральда невинно смотрела на него своими широко распахнутыми зеленущими глазами.       — Ты еще скажи, что больше так не будешь, — выдохнул судья, почти касаясь ее губ. Эсмеральда замерла в ожидании его следующих действий. Фролло ухмыльнулся и отпустил ее. Эсмеральда ощутила разочарование, но постаралась отогнать его от себя.       — Ваша честь, — сказала она. — А вы много знаете таких подлых захватов?       — Порядочно, — кивнул судья, вздернув свою тонкую бровь.       — А научите меня от них высвобождаться. Пожалуйста. А то схватит меня еще кто-нибудь, кроме вас, а я и освободиться не смогу.       Судья задумчиво на нее посмотрел.       — Если ты так хочешь… — сказал он, и решился. — Быть может, ты захочешь поучиться у меня чему-нибудь еще? Например, латыни? Или греческому?       — А можно? — восторг в ее глазах был неописуем.       — Я тебе сам это предложил, дитя мое, — с улыбкой ответил судья. — Мы можем делать это по вечерам в библиотеке.       Они распределили свое время так, что утром судья уезжал по своим делам, а Эсмеральда делала все, что хотела. Днем, даже ближе к вечеру, он возвращался, и тогда они шли на задний двор, а вечером, после омовения, сидели в библиотеке.       Эсмеральда с жаром вгрызалась в гранит науки. Судья обнаружил, что у нее была прекрасная память, такая же, как и у него: ей достаточно было увидеть текст один раз, и она уже его запоминала. Она делала поразительные успехи, была очень любознательна и обладала быстрым умом. Судья, который считал практически всех людей на редкость тупыми еще с тех времен, когда отец сослал его в колледж Торши, млел от ее ума и испытывал за нее гордость.       Эсмеральда же находила, что судья мог неожиданно просто и доходчиво объяснить практически все, о чем она спрашивала, а также, чему он ее учил. Его познания были обширны и разнообразны, она даже не думала, что в одном человеке может вместиться столько знаний.       Один раз она его спросила:       — Ваша честь, вы так хорошо все объясняете, почему же Квазимодо умеет читать только по слогам и на французском?       — Боюсь, что в этом целиком и полностью моя вина, дитя мое, — задумчиво ответил судья. — Бедный мальчик меня просто боится. Двадцать лет я был для него настоящим тираном, а он, увы, слепнет и глохнет, когда на него давят. Душа у него слишком нежная.       — Может, тогда я с ним позанимаюсь? Меня-то он не боится.       — Ну что ж, попробуй. Может, что-то из этого и выйдет.       Эсмеральда принялась за Квазимодо. Горбун, над которым теперь не висел дамоклов меч в виде гнева судьи за неправильно сделанные задания, очень скоро начал читать бегло, и Эсмеральда стала учить его латыни, вернее, тому, что сама успела узнать от судьи.       Когда она сказала об этом судье, он довольно усмехнулся и заметил, что, по-видимости, из метода «кнут и пряник», некоторым людям подходит исключительно пряник.       — Жаль, что я был так слеп и очень поздно это понял, — вздохнул он. — Знаешь, моя дорогая, я в последнее время часто думаю о том, какой я был тварью. И я боюсь представить, до чего бы я дошел, если бы ты выбрала не меня. Уж прости, что я тебе об этом напоминаю.       За всеми этими делами как-то незаметно пролетело лето, и наступил первый месяц осени. В один из вечеров, когда судья и Эсмеральда сидели рядышком в библиотеке и занимались, судья не выдержал и опять сделал попытку поцеловать Эсмеральду, которая, кстати, увенчалась успехом. Ну, почти. Она хоть и не отвечала ему, но, по крайней мере, и не отталкивала его. Она просто застыла. Судья же, почувствовав, что в нем опять нарастает возбуждение, оторвался от ее губ, и сказал, что на сегодня они закончили.       Фролло проводил цыганку до ее покоев, и возле двери снова прильнул к ее пухлым губам. И на этот раз она ему ответила. У судьи, с его бешеным темпераментом, сорвало крышу. Во время поцелуя он высвободил из корсажа грудь Эсмеральды, и теперь, прерывисто дыша, нежно ласкал ее своими пальцами. Цыганка почувствовала, что теряет над собой контроль, и уже хотела прекратить это, но тут Фролло оторвался от ее губ и впился своими губами в ее сосок. Эсмеральда ахнула, а судья, не давая ей прийти в себя, вжал в ее спину свои ладони, и завладел ее второй грудью. Он с урчанием льнул к ее грудям, зацеловывал и покусывал ее напрягшиеся нежные соски, а она, сама уже не понимая, что делает, зарылась рукой в его серебристые волосы. Судья блаженствовал. Она была такой сладкой и желанной для него, что он просто не мог от нее оторваться. И тут она вспомнила его слова. «Мне нужно, чтобы ты отвечала мне взаимностью. Я хочу, чтобы ты пришла ко мне и желала, чтобы я к тебе прикоснулся. Мне нужно, чтобы ты получала удовольствие подо мной и кричала мое имя».       — Нет! — она уперлась в его плечи и оттолкнула его от себя. Судья пришел в себя, и с ужасом понял, что наделал, когда она метнулась за дверь в свою комнату. Она сделала это так быстро, что он успел увидеть только мелькнувший подол ее юбки. «Что же ты натворил, идиот!» — вопил в нем голос разума. Он прислонился к стене, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. «Господи, — подумал он. — Пожалуйста, хоть бы она не обиделась и не держала на меня зла».       Фролло вернулся к себе.       Эсмеральда же плюхнулась на медвежью шкуру возле полыхающего камина. То, что Фролло с ней сейчас делал, принесло ей такое непередаваемое удовольствие, что у нее дрожали поджилки. Она вспомнила, как дотронулась рукой до его волос. Раньше она думала, что волосы у судьи жесткие, как и он сам, и о них можно было ободрать пальцы. Но они оказались густыми, мягкими и приятными на ощупь. Цыганка сейчас ясно понимала, что хочет судью, хочет так, что ее скручивает узлом изнутри. Она готова была уже сейчас побежать к нему, и умолять, чтобы он продолжил с ней делать все эти умопомрачительные непристойности, она хотела почувствовать его внутри себя. Она сгорала от желания, и теперь ей совершенно не казалось удивительным, что ради нее этот человек чуть не сжег весь Париж. Отчего же не сжечь, когда внутри тебя пылает такой мучительный огонь, который невозможно унять никакими силами и средствами. Она решила, что завтра пойдет к судье, и пускай он делает с ней все, что ему заблагорассудится.       Но этим планам не суждено было сбыться, потому что завтра ее украли.