Лишь у но́г Твоих я счастлив (Когда Твоя нежность просит боли)

      Ничем не приметное жёлтое такси выделяется среди других таких же лишь тем, что скрывает внутри Дина Винчестера… Дин едет в такси. Это не странно — давно уже нет. «Детка» теперь охотится с Сэмом. И… Дин в такси — Теперь это нормально. Если не брать во внимание того, что мандражить парня начало, ещё когда он вышел из дома. Вышел… Сбежал. Сэм должен вернуться завтра. Но Дин всё равно пристально вглядывается в заднее стекло, выискивая «хвост». Дин едет на встречу с «прошлым». Он толком не знает, зачем ему это. Зачем ему снова бередить раны, которые оставил этот человек, которые так долго залечивал Сэм. Сэм узна́ет. Обязательно узнает о его выходке, если не знает уже. И… Скорее всего не простит. А Джону он не нужен. Скорее всего не нужен. Но зачем-то его позвали вновь. Дин был уверен, что отец предпочёл забыть о его существовании, что он никогда больше не появится на его пороге, но… Сейчас он снова, снова летит, словно глупый мотылёк к костру, и знает, что сгорит к чёрту! Но не может, просто не может не явиться, не спросить… «Почему»? — Вам нехорошо? — понимающе спрашивает пожилой водитель, заметив его излишнюю тревожность, дёрганность. — Нет… Нет, всё в порядке, — снова оглядываясь. Предпринимая безуспешные попытки унять дрожь в руках.       Это не прошло от вчера: Дин уронил телефон, прежде чем принять вызов, когда увидел, кто звонит ему… А сейчас Дин переживает, ёрзая на заднем сидении и пытается убить здравые мысли, что кричат повернуть назад. Пока не поздно, пока он не променял всю свою почти нормальную сейчас жизнь, на объявившийся «призрак» прошлого. Но, конечно, Дин не передумает. Он не может. Он слишком долго ждал. Не так давно перестал ждать. Разуверился, понял, что ждать не стоит, бесполезно. Но, как известно, стоит перестать ждать и то, на что ты потерял надежду, случается. Теперь поздно. Дин слишком крепко держится за Сэма, принадлежит. Принадлежит тому, кто это ценит. Но Дин по прежнему над собой не властен: услышав в трубке голос, от которого просыпался по ночам со слезами, он снова не смог обмануть себя. Не смог сказать себе, что не хочет видеть, что возненавидел сильнее, чем любит, за предательство, за спонтанный уход без объяснения всяких причин…       Подъехав к самому неприметному мотелю на окраине Лоуренса, машина остановилась: — Спасибо. — Достав из заднего кармана кошелёк, Дин протянул водителю купюру и покинул салон, быстро направляясь внутрь.

***

      Джон вальяжно сидел на диване в одних джинсах. Широко раскинув ноги, хищно улыбаясь он лениво переключал каналы телевизора. Винчестера совсем не интересовали молодёжные шоу и новостные каналы… Не сейчас. Джон беспрестанно нажимает на кнопку видавшего виды пульта, чтобы хоть чем-то занять руки в ожидании и создать фоновый шум, чтобы перебить неправильные мысли. Но охотнику нельзя думать по-другому, нельзя переключать свои мысли с настроенной им волны. Иначе всё. Иначе крах. Смерть. Сегодня, спустя долгое время и кропотливый труд, Джон был в предвкушении чего-то особенного. Джон примерно догадывается, что было с его сыном, когда он понял, что отец не собирался вернуться через неделю, месяц… Конечно Дин понял, что он вообще не собирался вернуться. Но вопреки всему, на его требование он ответил: «Да, сэр. Буду вовремя. Конечно, отец».       В номер негромко постучали: — Входи, — рыкнул Джон, то́чно зная, кто за дверью. Войдя в номер, сын робко замер посреди комнаты, опустив глазки в пол. Не смотреть. Только не смотреть в глаза… Дин убил всё, что в них видел раньше. Дин думает, что он это убил. Дин думает, он причина тому, что вместо отцовской теплоты, что Джон и раньше показывал нечасто, теперь в его взгляде лишь голодная жажда тела. Сын все ещё сомневался в своем решении: через несколько лет разлуки увидеть все-таки отца, неожиданно появившегося в городе. Он позвонил Дину на мобильный вчера… Пригласил к себе. Нет, даже не так: назвал адрес мотеля, номер и приказным тоном добавил: «Чтобы не опаздывал. И ещё, Сэму об этой встрече знать не обязательно». Услышав до боли знакомый низкий, с мягкой хрипотцой голос, Дина бросило в жар. Душа отозвалась обидой и болью, а тело — влечением и жаром в паху, за что Дин еще больше возненавидел себя. Хотелось сказать Джону, что у них с Сэмом все хорошо, что Дин больше не нуждается в нём. Но ещё больше хотелось узнать, почему отец бросил его и уехал… Поэтому он стоял сейчас перед человеком, которого ненавидел с некоторых пор так же сильно, как и любил.       От тяжёлого отцовского взгляда по телу прошлась дрожь. Отец, как и прежде, смотрел оценивающе, жадно, подавляя чужую волю. Он больше не смотрит как на своё дитя. С тех пор, как Дин медленно заступил за черту, с тех пор, когда не удержал неосторожный взгляд, неправильное, но необходимое ему прикосновение, отец перестал быть отцом. Теперь он смотрит на сына, как на добычу. Исключительно как на объект утоления своих неприемлемых никакой моралью желаний. Никакой, кроме личных уставов Дина, для которого аморальным может быть только одно — ослушаться его. Охотник встал и подошел к парню: — Здравствуй, сын, — тяжёлая отцовская рука властно опустилась на затылок, притягивая для жесткого поцелуя. Бесцеремонно, отец ворвался языком меж приоткрывшихся губ Дина… Сминая губы, исследуя языком каждый уголок рта своего сына, смакуя почти забытый вкус покорности и повиновения, пробуждая в младшем воспоминания, как это было раньше: унизительно, жестоко, больно, и от этого хорошо. Дину так хорошо: Дин грязный… Отец никогда этого не говорил, но чётко давал понимание. Дин недостойный сын своего отца. Дин думает, что отцу он не нужен. Думает, что Джон просто чувствует своим долгом воспитывать его и едва преодолевает чувство вселенской вины за то, что отец, как думает Дин, не может себе позволить от него избавиться Джон хотел показать, насколько невыносимо быть с ним. Хотел… Но вышло по-другому. Даже самое худшее к себе отношение Дин считал воспитанием, справедливым наказанием и благодарил за урок. Всегда. Вскоре он привык. Не намеренно, отец приучил Дина получать удовольствие от боли. Джон всё искал предел его самоотдаче и жертвенности. Всё думал, что после очередного ужесточения его методов, Дин точно отступится, пойдёт на попятную… Но понял, что такого предела у сына просто нет. Сын никогда не смел его ослушаться. Он хотел быть хорошим сыном, хотел быть нужным. Принимал всерьёз и выполнял все его приказы, даже самые унизительные и грязные. И так жадно тянулся к рукам, отчаянно ища ласки, взамен которой чаще получал удары. И когда Дин сломался, когда перестал сопротивляться и привык, привык получать наслаждение только от боли, и стал от этого зависим, он внезапно «надоел» Джону. Никто из двоих сыновей не понял, что случилось. Как думал Сэм: Джону захотелось новую игрушку вместо сломанной. А Дин… Дин вовсе не знал, что думать. Но склонялся к мысли, что он просто противен отцу, как сын, а всё, что папа для него делал, было исключительно ради самого Дина. Джон продал Дина тогда. Младшему сыну, который давно наблюдал за их постельными сценами… Украдкой, слегка приоткрыв дверь. Сочувствуя брату и тайно мечтая оказаться на месте отца, о чём, лучший из охотников, конечно же, прознал. Продал и уехал. Сказав Динy только, что ему нужно охотиться. Дин тогда долго страдал, не знал, куда себя деть. Вспоминал отцовские слова: «Такие шлюшки, как ты, Дин, никому не нужны. Ты должен быть благодарен, что я ебу тебя. Ведь твою ненасытную дырку сможет как следует оттрахать только папочкин большой член». А потом, Дин наконец решился и подполз к Сэму на коленях, держа в зубах розгу и подставляя обнаженную спину… — Раздевайся! — скомандовал старший, разорвав поцелуй. — Папа… — откуда взялась смелость, поднять глаза. Чтобы убедиться, что в карих напротив, ничего не изменилось. Джон смотрит в душу и видит насквозь. Сын для него — открытая книга. Джон знает всё, что Дин может, хочет ему сказать. Знает. Но нет: — Молчи! — отец обрывает всякие попытки, его рука властно обхватывает скулы и Джон смотрит в глаза. Таким взглядом можно вывернуть наизнанку душу. Такой взгляд колется, жжётся. И ему невозможно противостоять, невозможно не подчинится. Дин предпринимает последнюю отчаянную попытку, уже понимая — Джон не собирался объяснить… Он просто решил воспользоваться им в очередной раз, потому что был неподалёку. — Но!.. — Но? Расслабился без меня. Ты можешь открыть свой рот только с моего позволения, помнишь? Ответь. — Да. Да, сэр, я помню. — Раздевайся. Полагаю, Сэму не понравится, если он заметит, что на тебе разорвана одежда. — Джон резко хватает двумя руками ворот его рубашки, намереваясь дёрнуть в стороны. — Нет! Пожалуйста, я… Да, я… Простите, Сэр. У Дина нет достаточно денег, чтобы купить вещи по дороге. Сэм его не обижает этим, но он предпочитает покупать вещи вместе. Поэтому денег оставляет только на мелкие расходы. Дрожащими руками избавив себя от одежды, через несколько минут Дин стоял перед отцом полностью обнаженный, с трепетом ожидая приказов: — Повернись. Увидев на спине сына недавно оставленные полосы от розги, внутри Джона взыграла ревность: — Я вижу, Сэм справляется?! — подойдя вплотную со спины и с силой схватив за светлые волосы на затылке, отросшие на сантиметр длиннее обычного. — Он ебёт тебя так же хорошо, как я? — другой рукой водя по расселинке меж ягодиц. — А, Дин? Или ты помогаешь себе резиновым хуем пока он не видит, чтобы не разочаровать его? Отвечай, — потянув за волосы назад, заставляя приоткрыть рот и вторгнулся в скользкое от смазки отверстие, пока только одним пальцем, проверяя ситуацию. Джон довольно улыбнулся, поняв, что сын подготовился. Дин не забыл, что нравится отцу: когда он узкий, словно девственный. Поэтому Дин не растягивал себя. Да, Дин подготовился. Он не планировал изменить Сэму, нет. Но кто станет спрашивать такое ничтожество о его планах. Дин существует для того, чтобы доставлять удовольствие отцу, который с некоторых пор не нуждается в этом. Чтобы подставляться под Сэма, который вовсе не обязан справляться с его болью, но почему-то не бросает брата. Дин знал, что не устоит перед этим напором. Никогда не мог. Дин знал, чего можно ожидать от такой встречи. Догадывался, зачем позвал его отец. Болевшая радость била всё его тело, а в душе проходили жестокие сражения с самим собой. — Лучше, — полушепотом ответил он, всхлипнув и покраснев, как в первый раз. Джону показалось, он ослышался: — Что? — Лучше, Сэм лучше тебя. Захлестнуло чувство вины: Сэм лучше, во всех смыслах, но тогда почему же он здесь, с Джоном? Дин не мог ответить сам себе. Он замер, боясь, что задетое самолюбие отца, дорого ему обойдётся… Заметив, что Джон выдержал паузу, разрешая ему говорить, Дин продолжил: — Он нежный, заботливый, и он любит меня, пап! — Сквозь боль, Дин хотел сказать, что его любят, что его можно, наверное, любить. — Любит тебя? — насмешливо. — Запомни, малыш, в шлюх не влюбляются. Ему просто жалко тебя выбрасывать, пока ты подставляешь ему свои дырки, — разворачивая Дина к себе, проговорил отец, перед тем как наградить его пошлым и мокрым поцелуем. Дин задрожал всем телом. Стало до слёз обидно… Но его член отреагировал по-другому, моментально встав параллельно животу. — А ты все такой же, стесняшка. Сколько бы не играл с папочкой, всё краснеешь, прячешь глазки, — наиграно ласково заметил Джон, поглаживая сына по спине. Остатки здравого смысла кричали: бежать; напоминали о данной самому себе клятве: никогда не предавать Сэма, единственного, кому он действительно нужен. — Отец, не надо… — неуверенный шёпот, обращенный скорее к себе. — Не надо?! — охотник зло улыбнулся. — Но твой стояк говорит об обратном, — ощутимо сжав в руке подтянутые его яички. — Сэм сделал из тебя бабу. Посмотри на себя: дрожишь, томно вздыхаешь, не знаешь, чего хочешь… Тебе не помешает небольшой воспитательный процесс, правда, Дин? — Да, сэр, я заслужил… — Молодец, сын. Озвучишь, чего ты заслуживаешь? — обманчиво нежно обняв его щёку широкой ладонью. — Заслужил… Заслужил по попе, — краснея ещё больше и сгорая от стыда, но не в силах отказать своему первому мужчине. — Хороший мальчик, — горячий шепот над самим ухом, — Иди на кровать, — доставая из заднего кармана наручники и протягивая сыну, — Встань раком. От последней фразы, Дин вздрогнул. «Встань раком» — Как какой-нибудь дешёвой шлюхе. Джон знал, что сын болезненно реагирует, когда всё вот так… Он хотел снова достать наружу всё, что таит его хрупкая душа. Чтобы Дин выплюнул всю обиду вместе с болью. Послушно сделав, как его просили, Дин встал в коленно-локтевую и пристегнул одну руку к кованому узору на железной спинке кровати. Взяв из тумбочки ещё одни наручники, Джон подошёл и пристегнул его вторую руку, после чего снял с джинсов свой кожаный ремень и встал на колени сзади сына: — Расставь ноги. Шире. Вижу, он хорошо тебя растрахал. — Стыд замигал внутри сына красной лампочкой. Неужели, даже за два дня отсутствия Сэма, он не успел стянуться достаточно для отца. — Глупец, — продолжил Джон, по хозяйски огладив его ягодицы… — Он превратил наказание в удовольствие. Но такой шлюхе, как ты, нельзя давать расслабляться. А впрочем, ты всегда любил получать мой хуй в задницу, это давно перестало быть для тебя наказанием. Правда, сын?! — Ремень со свистом опустился на ягодицу. — Отвечай. — Да… — шумный выдох. — Да, пап!.. Это правда. Дин любит это. Но правда немного исковеркана: Дин любит отца всеми видами любви. И он хотел бы, возможно, по-другому. Но он не стоит его ласки. Поэтому он благодарен за всё, что отец щедро ему даёт. — Ну ничего, тебе запомнится мой урок. — Ещё шлепок. Ещё, ещё… — Счет! Дин начал считать вслух: — Пять. Шесть. Семь… … … Десять! М-м! … … Пятнадцать!.. — Сын начал непроизвольно дёргаться от обжигающей боли, прилагая титанические усилия, чтобы не застонать. Дин даже боится представить, что будет, если он сорвётся — он до сих пор помнит, что отцу ничего не стоит остановить пытку и уйти. А для Дина это смерти подобно. — А-ах. Двадцать… … Двадцать пять. — Задница полыхала пунцом и горела, будто от прикосновения раскалённых углей. — Двадцать шесть. А-а-а! Хватит! умоляю. — Не удержался… Попросил. В лучшем случае, это только добавит стежков. Теперь Дин умоляет неизвестно кого о том, чтобы отец простил оплошность, «Молчи!» — приказывает себе в мыслях. — Сейчас же замолчи! Дрянь! Мне лучше знать, когда тебе хватит. — Переходя ремнем на ещё болевшую спину, указал отец. Жалил. Не жалея, Джон жалил ремнём нежную белую кожу на плечах и спине сына, оставляя новые, широкие красные полосы, поверх узких, уже фиолетовых, оставленных вторым сыном. Правильно. Дин думает, что это правильно. Дин хочет и заслуживает справедливого наказания за неправильную любовь. За измену. Дин не думал, что Джон снова захочет его видеть. Дин не удержался, сломался, предложил себя брату. Подтвердил слова отца о том, что Дин шлюха. По-другому это называться не может. Если бы он знал, что ещё полгода. Всего полгода и отец появится, позовёт вновь. Хотя… Дин бы не удержался. Он за полтора года чуть не сдох от тоски, как собака, умирающая от утраты хозяина. Сцепив зубы, сын терпит. Втягивает резко воздух при каждом обжигающем ударе ремня… Вдыхает носом собственные слёзы, что скатываются из-под опущенных ресниц по крыльям носа!.. Он не может позволить себе ещё один стон. Но ещё не готов озвучить слова, что могут остановить карающую руку отца… Слишком больно. Уже слишком. Дин вряд ли сможет теперь лечь на спину. Ну и поделом. Чувства унижения и возбуждения смешались в Дине, давая дикий коктейль эмоций и, спустя несколько ударов, сын зашел за черту: — Папочка! Я прошу тебя!.. — содрогаясь мелко всем телом. — Пожалуйста… — Пожалуйста «что»? — Пожалуйста, оттрахай меня! — слишком больно это произносить… Но Джон по-другому не захочет, Дин знает. Джон любит откровенно-шлюшного сына, который предлагает себя, во всех мыслимых и немыслимых вариантах. Отец показывает всегда, что другого Дин недостоин. — Маленькая шлюшка хочет папочкин член? — Да! Да, папочка, пожалуйста. Не могу… Хочу… Поняв, что парень дошёл до нужного ему состояния, отец отбросил ремень и, расстегнув джинсы, сразу вогнал свой далеко немаленький член в желанное нутро, вызвав отчаянный крик боли. Не дав сыну даже времени попривыкнуть, он начал с силой толкаться в горящую от ремня задницу, от чего сын задыхался получаемой смесью эмоций: сгорал от стыда, дёргался от болезненного проникновения, но отчаянно умолял ещё. — Нравится? Тебе это нравится, маленькая дрянь?! — Да! Да, папочка! Ещё, пожалуйста, двигайся! А-а!!! — Повернись. Хочу, чтобы ты осознавал, что это я, а не он… — Охотник отстегнул наручники. Младший перевернулся на спину. Отец широко развёл в стороны ноги сына и упёрся руками по сторонам от него, скрестив его колени с изгибом своих локтей, чтобы тут же толкнуться снова внутрь его натруженной дырочки. От боли у Дина на секунду потемнело в глазах, которые он тут же прикрыл, прогоняя солёную влагу от ресниц, к вискам… Дину было хорошо… Просто идеально. Ведь, никто не починит поломку лучше создателя механизма. — Эй, — отцовская рука обхватила и больно сжала скулы… — Открой глаза, Дин. Посмотри, кому ты сдался с позором, утверждая, что любишь Сэма, — продолжая размеренно толкаться в отвыкшую от его объёмов попку, тем самым вызывая у сына болезненные всхлипы. — А может, тебе все равно? А? Может, для тебя любовь измеряется в размерах члена? Но я уверен, что мой идеально подходит, правда? — Да. Да. Хорошо. Спасибо, папочка. Спасибо… — шептал он, изнывая, почти на грани, благодарно принимая весь шквал эмоций, что давал ему Джон. Снова… Отец снова проявил милосердие, пригласив Дина к себе. Снова снизошёл войти в его тело. Его прикосновения, даже такие, даже удары — это как горячая ванна, для продрогшего под дождём. Дин пытается согреть свою душу, где-то глубоко понимая, что вместо согреть обожжёт её снова. Но лучше так. Лучше, чем ничего. Нужно уловить и запомнить, каждое касание, взгляд, выражение. Дин подозревает, что снова долго этого не получит. Широко распахнув слезящиеся глаза, Дин смотрел на родного, когда-то, человека и не понимал, почему он всегда ему сдаётся. Это всегда больно, стыдно, обидно, но так хорошо, за гранью человеческих чувств и эмоций. Загрубелые от оружия, сильные руки, легкая небритость, и низкий командный голос, подчиняться которому, заложено у парня в подсознании… Перед глазами заплясали искры, когда Джон с особо сильным толчком проехался по простате сына, а Дин, соответственно, исполосованной спиной по постели: парня буквально подбросило, и, схватившись руками за мускулистые руки напротив, с громким криком Дин сорвался в опустошающий оргазм. Белёсой струёй сперма брызнула на живот, грудь и немного на подбородок. За ним последовал и старший, бурно изливаясь в гостеприимное нутро… Небрежно покинув тело своего сына, Джон принялся слизывать сперму с его живота, возвращая её в рот Дину, который испивал всё предложенное ему с любимых губ, в го́лодно-жадном поцелуе. И это действо казалось сыну странным. Дин никак не мог уловить эти интонации в его действиях: если Дин такая шлюха, если трахнуть его, отец преподносит так, словно делает это только для сына, почему ему не противно, не мерзко делать вот так?..       Джон молча встал с кровати, лёгким движением рук перевернул сына на живот и отправился в душ. И этот жест тоже остался недостающим пазлом головоломки: это будто забота, чтобы было не так больно. Но о шлюхах никто не заботится. Тогда что это?.. Не сейчас. Сейчас Дин не хочет знать и понимать ничего. Наступила апатия. Все эмоции, накопившиеся за два года отсутствия Джона, сгорели за одну ночь. Наступила блаженная пустота. Ни вопросов, ни мыслей, ни чувств. Ничего. Закрыв глаза и отпустив измученное тело, Дин провалился в сон.