Лишь у но́г Твоих я счастлив (Когда Твоя нежность просит боли)

      — Доброе утро. — Доброе… Утро. Сингер несколько секунд молчит, затем ставит перед вошедшим другом чашку с горячим кофе. — Дин ещё спит? — Спит. — Что, Бобби? — не выдерживает Джон испытующий взгляд охотника. Бобби наливает кофе и себе, и садится напротив… — И как я раньше не просёк? Как ты скрыл от меня, Джон, что спишь с собственным сыном? Ты больной. Ты знаешь? — Всё это… Сложно. — Джон тяжело вздыхает, — Это Дин. Он… Начал… — А ты пошёл у него на поводу? Он малолетка! — В тридцать лет? — Да! Ладно… Вы, Винчестеры, все ненормальные… Но то, во что вы его превратили… Это мало похоже на Дина. Как это произошло? — Я… Перегибал часто и… — …И сломал. Ну вот что: пока вы с Сэмом, два идиота, не придёте к общему решению, Дина я к вам не подпущу. — Бобби, тебе не кажется, что это личное? — Чёрта с два то, что происходит с Дином, это личное. Да вы всю душу из парня вытрясли! Как ты посмел, Джон? Как тебе в твою больную голову пришло торговать собственным сыном? — Я сделал всё, чтобы истребить зло, что за ним охотилось, — спокойно отвечает Винчестер. — И в этом случае цель оправдывает средства. Сингер молча поднялся и, сложив нехитрый завтрак, отправился к себе.

…

      — Бобби, завтрак в постель? — Дин рывком принял сидячее положение, — Мне всё равно нужно спуститься и приготовить что-то для них… — Сами справятся. Приучил всех к хорошему отношению. Отдохни, сынок, расскажи, как ты тут живёшь, вообще. — Да особо нечего рассказывать… — принимаясь за еду, отвечает парень. Они продолжают беседовать ни о чем, когда Дин дёргается, услышав своё имя в требовательной форме, озвученное Сэмом. Он быстро запрыгивает в джинсы и подходит к двери. — Не дёргайся, — настойчиво советует Бобби. — Обойдутся. — Бобби, мне нужно… Это Сэм. — Дин умалчивает о том, что бывает, если он не является по первому зову. — Тебе самому не надоело? — Нет, — честно отвечает Дин, задумавшись на несколько секунд. Выполнять любую прихоть хозяина уже давно вросло в его естество. — Бобби, мне нужно, мы и так не в лучших отношениях. Пожалуйста, не встрявай… Не обижайся. — Йо-ма-йо! Да я хотел как лучше! Тебе, я вижу, нравится такое отношение. Ладно. Звони, если что. Хлопнув напоследок по плечу парня, Сингер подхватил свою кепку и вышел из дома, даже не попрощавшись с остальными обитателями.

…

      — Вы звали меня, хозяин? С трепетом Дин подошёл к кровати, где сидел брат, и, опустившись, поцеловал его коленку. Щеку обожгла пощёчина. — Я звал тебя три раза. Дин. Что-то ты совсем от рук отбился! — обхватив рукой горло своего любимого. — Прошу, простите меня, — в благоговейном страхе пролепетал брат. — Я должен был попрощаться. Бобби уехал… — А ты успел нажаловаться, как я плохо к тебе отношусь, — нажав чуть сильнее, но в рамках терпимости. — Нет. Я не жалуюсь… Всё хорошо. У меня всё хорошо. Вы имеете право злиться, хозяин. Только… — глаза старшего брата наполнились влагой. — Я не понимаю, за что. — По-твоему, я злюсь? — Разве нет? — Нет, — равнодушно отвечает Сэм и резко разжимает пальцы, убирая руки от брата. — Но… Тогда что? — О чём ты? — Сэм делает вид, что не понимает. — Ваше отношение ко мне, оно изменилось. — Мысли зашли в тупик. «Если брат не злится, тогда почему излучает такой холод?» — Разве? — Да. Или… Я, наверное, сделал что-то такое, о чём Вам даже больно вспоминать. Что я сделал? — Дин смаргивает слёзы, ложится на пол, ногами к кровати и, поставив босую ногу брата себе на грудь, целует подошву, — Что не так? Пожалуйста, скажи. И я постараюсь вымолить прощение. Я не знаю, за что такой холод. — Никаких соображений? — Сэм встаёт, упираясь на другую ногу, а той, что у брата, наступает ему на горло. — Нет, — пару секунд подумав, — Я правда не знаю. Глаза Дина доверчиво открыты, он не делает лишних движений, попыток вырваться, будто это в порядке вещей, что ему буквально наступают на горло. Он нежно гладит подъём стопы хозяина и больше всего хочет, чтобы он дожал, только не мучил душу. — Ты любишь меня, Дин? — безразлично спрашивает хозяин. — Да. — Насколько? Вопрос остаётся без ответа. Потому что Дин не знает такой меры, которой можно измерить его любовь. — Если захочу наступить сейчас по-настоящему, если захочу, чтобы ты умер ради меня? — Зачем Вам спрашивать? — хрипло отвечает Дин, — Обычно моё мнение не учитывается… — Нет. Мне нужно твоё согласие. Я хочу знать: так ли ты любишь меня? — Значит… Я правда сделал что-то настолько страшное…? — Отвечай, Дин. — Да. … Если ты так хочешь, дави. Только… У меня есть право на последнее желание? — Говори, — Сэму становится интересно, что это. Но Дин лишь молча отрывает от своей шеи его ногу и со всей присущей ему нежностью целует стопу: — Это всё. Вот и всё. Всё решилось в один миг. Сэм понял, что его затея изначально глупая. Дин никогда не скажет, что не любит, потому что это не так. Он ведь сейчас даже не вспомнил про Джона, не подумал, что скажет отец и что с ним будет… Он готов умереть, потому что это его, Сэма, прихоть. — Чёрт! — со злостью выдаёт Сэм и пинает брата ногой по рёбрам. — Убирайся. — Но… В чём я виноват?! — со слезами умоляет Дин. — Я не хочу тебя сейчас видеть. Убирайся! — Сэм злится на себя. Но боится, что выльет всё на брата. Дин в непонимании выбегает из их спальни и плачет, закрывшись в гостевой комнате. А Сэм зарывается руками в собственные волосы и дико воет.       Джон это слышит. Он отдалённо понимает, что происходит, но не трогает ни одного из сыновей. Пусть уладят между собой. Старший из Винчестеров удивляется, когда младший сын врывается к нему без стука и, не объясняя своих действий, тянется к ремню на его штанах. На вопросительный взор охотника он говорит: — Я хочу… Чтобы ты побыл моим отцом, — и, вытащив отцовский ремень, вкладывает в его руку вместе с двумя парами наручников. Сэм смотрит таким взглядом, будто это вопрос жизни и смерти. Несколько минут поколебавшись, Джон молча следует за ним в «комнату» под лестницей.       Отец с одобряющим пониманием смотрит на то, как решительно сын избавляет себя от одежды. Для него было лишь вопросом времени, когда младший сын настолько обвинит себя, что потребует отца. Лишь вопросом времени, когда его груз станет неподъёмным… — Я сам, — говорит он, когда Сэм нерешительно касается резинки трусов. Джон подходит и ловким движением пристёгивает поочередно руки младшего сына к стальным шестам. Крепче сжимает ремень в «стальной» руке и даёт сыну пару мгновений передумать… — Я виноват, отец, — говорит Сэм, словно восходит на «Голгофу». Джон кивает и заходит сзади. Он наматывает на руку конец ремня, что без железки… Первый удар приходится между лопаток, оставив отпечаток бляхи. После на плечи падают второй и третий. Но сын стоически молчит. Только сильнее сжимает зубы. Он издаёт приглушенный стон, только после россыпи града стежков по пояснице, и непроизвольно дёргается, пытаясь уйти от жала. Джон перехватывает орудие концом без железа и проходится взахлёст по напряженным бедрам до тех пор, пока кожа не превращается в исписанную страницу, спускается на щиколотки, и когда снова стегает по исполосованной спине, сын, не выдержав, издаёт крик. — Тише, — спокойно говорит Джон. — Я не разрешал. Сэм кивает, но снова не удерживает себя, когда ремень взахлёст приходится по нежной коже на внутренней стороне бедра: — А-а-а! — Я сказал, терпи. Отец повторяет тот же путь, но пока ни один удар не коснулся ягодиц. — Больно… — Больно, — эхом повторяет Джон. — А ты представляешь, Дину так же больно внутри. Сын знает. И часто причиной он сам. Именно за это он карает себя рукой отца. Но думает, что не принял ещё и доли страданий брата: — Давай, — кивает Сэм, отдышавшись. Джон откладывает ремень и берет тонкую розгу. Сына передёргивает, когда шершавые пальцы берутся за резинку трусов. — Стой смирно, — холодно говорит отец, снимая с младшего последнюю вещь. Сэм никогда ещё не чувствовал себя настолько уязвимым и незащищённым, униженным. Он низко роняет голову, закрывая чёлкой глаза. Так проще. От обжигающей розги он вздрагивает и дёргается в своих путах. Впервые его наказывает отец. Впервые. И не за мелкую оплошность. Отец как никто другой имеет право наказать того, кто обидел его люби́мого сына. И Сэму нужно. Нужно избавить себя от ощущения, что он всемогущая безнаказанная тварь. Нужно почувствовать, что и ему позволено сдаться на чью-то милость. Отец бьёт по ногам своей, заставив развести шире. Сын терпит обжигающие стежки по внутренней бёдер, но не выдерживает, когда стек касается поджавшейся мошонки: — А-а-а!!!

…

      Дин выходит из дальней комнаты, решив попытаться поговорить ещё раз, и слышит страднический крик Сэма. В первый раз он думает, что показалось. Но, прислушавшись, слышит снова. Пулей спустившись по лестнице, он понимает, что звук доносится из «комнаты». Осторожно постучав, он хочет войти, но осознаёт, что дверь заперта изнутри. Услышав ещё один крик брата и еле различимый голос отца, Дин складывает в своей голове, что может происходить за закрытой дверью: — О, нет… — Винчестер начинает громко стучать в дверь, — Отец, не смей! Слышишь, не тронь! Не трогай, Чёрт! Только не его! Он ни в чём не виноват, слышишь! Это всё я… Чёрт… Что бы там ни было, виноват я… С диким выражением лица Дин сползает вниз по стене и оседает, облокотившись о проклятую дверь.

…

— Пожалуйста, хватит, — просит младший Винчестер, когда на нём не остаётся места, где не переплетаются красные полосы… — Дай отдохнуть. — Кожа горит огнём. До того, что хочется выпрыгнуть из неё. Терпеть больше невмоготу. Но Джон знает, что невыносимо телу, нужно наказать и душу. И Сэм понимает негодование отца, и он согласен. Поэтому когда открываются наручники, он даёт молчаливое согласие и, подойдя к столу, ложится грудью. Отец несколько секунд колеблется… После подходит и поднимает лицо сына за подбородок, безмолвно спрашивая: настолько ли велика тяжесть вины. И получает в ответ кривую, обречённую ухмылку, смешанную с вызовом вроде: «посмей». Сэм дёргается вперёд, когда две сильных руки обнимают ладонями ягодицы. Для него это впервые. Джон знает, поэтому сильнее сжимает в руках упругие половинки, давая прочувствовать всю ситуацию. По измученному телу пробегает дрожь. Отец разводит полушария и смотрит на боязливо сжавшееся отверстие, что слабо блестит смазкой, и думает, что сын слишком хорошо его знает. А значит, знал, на что подписался. Старший охотник касается самого святого, осторожно массирует большим пальцем вход в тело сына и понимает, что он не растягивал себя, просто смазал. И сейчас он терпит. Потому что происходящее ему ни капли не нравится. Это видно хотя бы потому, что опустив руку между ног сына, Джон не находит ни намека на заинтересованность. Сэм переступает к чертям своё я и хочет принять свою кару сполна. Джон удивлённо хмыкает и расстёгивает ширинку, сразу приставив к девственному входу крупную головку. Он несколько секунд медлит, предоставляя последний шанс. Он знает, что, при желании, Сэм может легко себя избавить… Но не встречает сопротивления: — Можешь кричать, — говорит он и, надавив, врывается в тесный шелк, вызвав истошный крик сына…

…

      Дин слишком хорошо знает подобные интонации, чтобы понять, что могло случиться. Он с новой силой начинает колотить рукой: — Отец, нет!!! Нет! Господи несуществующий! Пожалуйста, не делай ему больно!!! Папа! Папочка, открой чёртову дверь! Не смей причинять ему боль!!! — захлёбываясь слезами, — Да что ж такое?! За что, чёрт?! Накажи меня вместо него, слышишь?! Я всё стерплю! Только не его. Не тронь!       За дверью, конечно, слышат. Но сейчас не до этого. Дина просто игнорируют. Отец не издевается, даёт привыкнуть, задаёт умеренный темп, но более паскудно Сэм никогда себя не чувствовал. Осознание того, что его сейчас «имеют» в задницу, бьёт по сознанию не хуже ремня, что прошёлся по спине. Он до белых пальцев вцепляется в края мебели и, уже слегка привыкнув к боли, только сдавленно мычит. Он должен выдержать, должен понять, что чувствует Дин, когда его без спроса вот так грубо имеют. Хотя Дину это почти всегда в удовольствие. А Сэм сразу с обрыва: в первый раз и сразу в назидание. И Сэм знает, что ему сложно будет сохранить чувство собственного достоинства, сохранить авторитет перед братом, и в этом тоже состоит его кара. Будет ли Дин по прежнему к нему относится, увидев его вот таким слабым и настолько уязвимым? Отец периодически убеждается, что член и яйца сына до сих пор висят безвольной тряпочкой, и удовлетворённо возвращает руку на талию, беспощадно дёргая на себя. Всё правильно. Наказание не должно нравиться. — М-м-м! А-а-а! Вс-с! Ай! — начинает громче реагировать сын, когда отец ускоряется и толчки становятся резче. Член внутри него становится каменным, и, войдя до упора в последний раз, Джон клеймит своего сына. Нет, не как Дина знаком «моё», а обозначением «виновен». Когда посторонний предмет покидает его тело, из-за боли в пояснице у Сэма не сразу получается разогнуть спину. Всё же справившись с этой задачей, он ложится спиной на железный холод поверхности стола, согнув в колене правую ногу. Джон заходит сбоку и убирает с его глаз мокрую от пота чёлку, выжидающе смотрит. — Прости меня, — завершает всё сын. Отец коротко кивает и выходит. Делая вид, что не замечает сорвавшегося с места Дина. — О, боже… — Дин переступает порог и, боится подойти и убедиться в том, что понял всё правильно. Сэм буквально чувствует, как колотятся руки брата, когда он всё же решается прикоснуться, — Боже… — Дин давится слезами и не верит своим глазам, — Что…? Зачем? За что? — он прижимает к губам стёртое запястье, укачивая руку брата, а затем замечает подтёк спермы между его ног и в ужасе прикрывает себе рот рукой. Неожиданно приходит осознание, что Сэм позволил это с собой сделать. Одолеть брата силой нереально, даже для Джона. А ещё Дин знает, что Сэм никогда раньше… — О, горе мне! Зачем?! Сэм морщится от попавших в ранку солёных слёз и говорит осипшим голосом: — Не о чём плакать, малыш. Пожалуйста, не надо. Я так виноват перед тобой… — Нет. Нет на Вас такой вины, хозяин, за что Вы заслужили бы это. — Я благодарен, малыш, что ты за всё меня прощаешь… Только я не смог себя простить, — услышав прежнее к себе обращение «хозяин», Сэм отбросил все сомнения по поводу того, будет ли брат к нему относится уважительно. Дин не изменил своей преданности, даже когда увидел, что из его задницы сочатся следы его унижения, — Если… Слишком неприятно, иди, родной, не смотри. — Нет. Что Вы? Я… Господи, зачем?..