Кодекс экзорциста

До дома моего нового знакомого добраться было не так-то просто, как мне казалось сначала... Хотя бы потому, что очень скоро моя топорная печать начала рассыпаться, словно песочный замок под волнами прилива, а на бледной коже блондина проступили контуры раны — четыре багровых пятна, похожих на следы от когтей невидимого зверя. Кровь медленно просачивалась сквозь ткань рубашки, расцветая на ней тёмными маками. А Димку мне пришлось тащить в одиночку. Его тело, неуклюжее и тяжёлое, как мешок с мокрым песком, безвольно висело на моих плечах. Да если и он сознание потеряет... то мне однозначно пиздец! Двоих-то я точно не потяну! Моя энергия утекала, как вода сквозь пальцы, и в голове уже начинал сгущаться туман усталости. А то, что новая печать у меня получится очень не скоро — факт, холодный и неоспоримый, как свинцовое небо над головой. Мне еще очень повезет, если следующий откат не загонит меня в кому, этак месяца на три... такое уже бывало. Воспоминания о прошлых отходняках колючей проволокой царапали сознание. Вот и получается, что половину пути в сгущающихся сумерках, когда тени превращались в чернильные лужи, а случайные прохожие — в потенциальных врагов, мне пришлось тащить этого слона самому. А это, поверьте, ещё то удовольствие... Тянуть буквально на своей спине тушу, которая превосходит весом твою собственную, кило этак на двадцать точно! Каждый шаг отдавался болью в спине, а плечи горели, словно на них положили раскалённые угли. Особенно доставляли проблем ноги, волочащиеся по земле и время от времени цепляющиеся носками потрёпанных кроссовок за торчащие из земли штыри, корни и прочие радости жизни. От каждого такого зацепа меня пробивала дрожь, а из горла рвались отборные ругательства. Самое неудобное заключалось в слишком крутом подъеме. Тропинка извивалась змеей, петляя между деревьями, чьи узловатые корни, словно пальцы утопленников, торчали из-под земли. Нет, днем я сотни раз здесь бегал, но с такой тушкой... да еще и мой второй собрат по попадалову выглядит как-то подозрительно... Шатается из стороны в сторону, словно пьяный матрос на палубе в шторм, ноги едва передвигает, будто в каждом ботинке по пуду свинца, а уж на этой горке вообще на колени шлепнулся. Лицо его в тусклом свете далеких фонарей казалось восковой маской с запавшими глазами и заострившимся носом. Как мы выбрались на дорогу — ума не приложу, но мы оба держались, наверное, на одном упрямстве. Моё сердце колотилось так, будто пыталось пробить грудную клетку, а лёгкие жгло огнём при каждом вдохе. До огромного пятиэтажного особняка, на который и указал похожий на немертвие Сай — с его трупной бледностью и запавшими глазами, обведёнными чёрными кругами, — мы, можно сказать, приползли с тяжёлыми вздохами и мало чего соображали. Величественный дом с острыми башенками и витражными окнами маячил впереди, как спасительный маяк посреди штормового моря. Я с трудом переводил дыхание и вцепился слабеющими пальцами в ажурную ограду, покрытую налётом ржавчины, отчего она казалась испачканной засохшей кровью. Я уже даже не обращал внимания на упавшего у моих ног Димку, который лежал неподвижно, как сломанная кукла. И зачем я его спас? Ведь вероятность его выздоровления, да и после такого... почти невозможна. После вторжения Морока в человеческое тело душа страдает... страдает настолько сильно, словно её пропускают через мясорубку, что в 99-ти случаях из 100 она просто саморазрушается или безвозвратно уходит в такие глубины сознания, что живое человеческое тело становится подобно растению — дышит, но не живёт. Такая участь намного хуже смерти, страшнее любой пытки. Отец мне, помнится, рассказывал о том, как моему брату пришлось вырезать целую деревню таких одержимых. Воспоминание вспыхнуло перед глазами: тусклый свет лампы, запах свежезаваренного чая и суровое лицо отца с морщинками у глаз. Сакуро тогда неделю из своей комнаты не вылезал. А по ночам весь дом оглашался его воплями, от которых стыла кровь и волосы вставали дыбом. Мне было три года, да и я почти ничего не понимал... но уже тогда меня учили, как правильно нанести удар по жизненно важным центрам человеческого тела, чтобы смерть наступила тихо, быстро и без лишней боли. Детство среди убийц и чудовищ — не сахар, но по-другому я жить и не умел. Из болезненных воспоминаний меня выдернул скрип отпираемых ворот — звук, похожий на стон умирающего. Я рефлекторно повернул голову на звук и столкнулся с болезненной улыбкой на изнуренном и очень бледном лице моего нового знакомого. На коже Сая проступили синеватые вены, словно прорисованные тонкой кистью. Меня, наверное, перекосило от его улыбки. Не люблю такие улыбки. Неискренние и сочащиеся болью, как гноящаяся рана. Такой улыбкой нельзя подбодрить — она лишь вызывает желание поскорее отвернуться. Наклоняюсь и, подхватив незадачливого одноклассника подмышки — от него уже несло болотной гнилью, характерным запахом одержимых Мороком, — поволок его во двор по гравийной дорожке, острые камешки которой впивались даже сквозь подошву ботинок. А Сай тем временем ринулся отпирать входную дверь — тяжёлую, дубовую, с потускневшими от времени бронзовыми накладками. Ну, это у него не очень получалось. Его пальцы дрожали и соскальзывали с ручки, как будто были намазаны маслом. Моя печать его едва держала, словно изношенная нитка, готовая лопнуть от малейшего натяжения. По животу струились тонкие кровавые дорожки, похожие на алые змейки, извивающиеся под рубашкой. А мне оставалось лишь молиться на удачу, цепляясь за последние крохи сознания, как утопающий за соломинку. Стоило нам перевалиться за порог дома, и мир, стремительно завертевшись калейдоскопом цветных пятен, долбанул меня по башке отчего-то пошедшим волнами полом. Сознание затуманилось, и я провалился в черноту прошлого. "Отец, добродушно усмехаясь, ерошит мне волосы своими крупными, шершавыми руками, от которых пахнет табаком и лесной хвоей, и покрикивает на расшумевшихся ребят, носящихся по комнате как угорелые. За стеной плачет Сакуро — звуки, похожие на завывание раненого зверя. Он только вчера вернулся домой, все так за него волновались... почему? — Почему братик плачет? – робко спрашиваю я, залезая к папе на диван, продавленный в середине от многолетнего использования, и вопросительно глядя ему в глаза цвета грозового неба. Недавно один из моих братьев начал проводить в моей комнате почти все время и заставляет меня разучивать разные странные стишки, от которых иногда кровь стынет в жилах. Он начертил на стене человеческий силуэт, почиркал его разными пометками красными чернилами, похожими на засохшую кровь, и заставляет меня запоминать, где они находятся. А еще некоторые братья очень давно не появлялись дома, а когда я спрашиваю, когда они вернутся, меня очень ругают или просто говорят, что их миссия закончена... Что это значит, я еще не понимаю. Отец долго и молчаливо смотрит на меня, его взгляд тяжелеет, как небо перед грозой – наверное, сейчас скажет, что я все равно ничего не понимаю, ведь я ещё ребёнок... — Сар попал в беду. И впервые совершил убийство, – тихо сказал он, поворачивая голову в сторону стены, а я все еще ничего не понимаю, слова крутятся в голове, но не складываются в понятную картинку... — В какую беду попал братик? — Хм... Как бы тебе сказать, чтоб ты понял... ведь и сам лет через пять столкнешься с тем же... – отец потёр подбородок, заросший светлой щетиной. – Сион, ты знаешь, что такое село? — Село... Ну, там живут люди... Очень много людей... – мне еще непонятно, о чем хочет сказать папа, но следующие его слова заставляют меня вздрогнуть, словно от удара хлыстом. — Сакуро пришлось убить всех жителей деревни. Вырезать под корень. Ты ведь знаешь, что значит смерть? – на последний вопрос утвердительно киваю, повторяя слова одного из братьев: — Смерть – это конец существования человека, ибо плоть есть тлен, а душа хрупка. — Все верно... И знаешь, лишь от тебя зависит, как ты справишься со своим заданием! Ведь сила твоего тела зависит от того, насколько силен твой дух! – отец, добродушно улыбаясь, гладит меня по волосам и заговорчески шепчет на ухо, так что его дыхание щекочет мне кожу: – Сколько ты можешь поднять за раз? Я не понимаю, почему это ему интересно. На днях я поднял холодильник — огромный, старый, с облупившейся белой краской — и бросил им в брата Астора, который только и успел, что распахнуть глаза от удивления. Он не обиделся, только, наверное, удивился очень... Рассказал папе. Он тоже удивился, брови его поползли вверх, морща лоб. Что он хотел сказать, я не услышал. Из кухни прибежала одна из моих сестер — невысокая девушка с волосами, похожими на воронье крыло, — и сказала, что обед готов, вручив мне литровую кружку сока, оранжевого и пахнущего летом. Проходящий мимо брат Локхард, высокий парень с вечно насмешливым выражением лица, спросил: — А ты не лопнешь, шпендель? – на что я, оторвавшись от кружки, с апельсиновыми "усами" над верхней губой, лишь посоветовал ему отойти... на всякий случай. Все почему-то засмеялись, и комната наполнилась звуками, которые я так любил..." Жуткий звон в голове, похожий на удары молотка по наковальне, заставил меня открыть глаза. Веки казались чугунными, а во рту стоял привкус ржавчины. Я был все в той же прихожей с потрескавшимися обоями и пыльной люстрой под потолком. Сбоку, без единого признака жизни, как выброшенная кукла, лежал Димка, а прямо передо мной сидел Сай, который участливо улыбнулся — на этот раз искренне — и протянул мне чашку с горячим ароматным кофе. Пар вился над кружкой, как дым над пожарищем, а запах кофейных зёрен смешивался с едва уловимым ароматом корицы. Чувствую, как на мое лицо наползает счастливая улыбка идиота, растягивая губы до ушей. Кофе – это то, что заставит меня работать несколько дней без передышки... Живительный эликсир, заставляющий мозг шевелиться даже в состоянии клинической смерти. Ну, это он раньше на меня так действовал, а сейчас эффекта наверняка не будет, но от этого я не перестал любить этот напиток с его горьковато-сладким вкусом и бодрящим ароматом. — Спасибо! Чувак, ты меня реально спас! – и чего это я так счастливо улыбаюсь, глядя на этого горе спасателя? От кофе, не иначе! Или от того, что мы всё-таки добрались до безопасного места? — Да ладно тебе... Я же для себя готовил! Но получилось многовато, – вот я бы поверил, если бы не эта улыбка — робкая и благодарная, осветившая его лицо, как лучик солнца, пробившийся сквозь тучи! Видно, не часто его хвалят... О, кстати, за то время, что я валялся в своем прошлом, этот чудик успел не только кофе сварить, но и неуклюже перемотать рану на груди чистой тканью, белеющей сквозь разрывы в рубашке. Кхм... А он намного сильнее чем кажется. Не маг, точно не хадэ... но очень вынослив... Как гвоздь — тонкий, но из крепкой стали. А, ладно... Подношу к своим глазам руку с дешевыми часами, циферблат которых покрыт мелкими царапинами. Без десяти минут полночь — время, когда силы тьмы достигают своего пика, а граница между мирами истончается до предела. Заметив мой взгляд, блондин удивленно изогнул изящную светлую бровь, напоминающую крыло бабочки. — Твои предки, наверное, скандал устроят! – понимающе хмыкнул он, но я лишь покачал головой, чувствуя горечь, поднимающуюся к горлу. — Мои родители живут далеко, а мои опекуны будут только рады, если меня сожрет какая-то ночная тварь! – Я представил их равнодушные лица и фальшивые слезы на похоронах, которые они устроили бы для приличия. — Не повезло тебе... – его голос звучал искренне. – А что тогда? — Мм... Ну, если верить этим часам, то у меня ровно девять минут на то, чтобы спасти этого балбеса... – Я кивнул на Димку, чье лицо приобрело пепельно-серый оттенок. – Больше его душонка не выдержит. А иметь на своей совести смерть человека... увольте! – Я сжал зубы, понимая, что впереди ещё долгая ночь и неизвестно, доживём ли мы до рассвета.