Undisclosed Desires

Хоук всегда считала себя немного странной. Конечно, ей было далеко до Мерриль, но не менее далеко было и до спокойной, рассудительной, нормальной Авелин. Хоук обожала скусывать корочку с губ, до тех пор, пока рот не наполнял медный привкус крови; не терпела порядка в доме, искренне считая, что хаос — признак жизни; мысленно составляла совершенно идиотские списки: «Самые забористые ругательства Варрика», «Изабела и её мужики», «Десять фраз, которые я никогда не услышу от Фенриса». Последний, впрочем, то и дело претерпевал изменения, но кое-что всегда оставалось на месте: «Я люблю тебя», «Прости, что ушёл», «Я купил тебе подарок». Как говорится, ничто не предвещало. — Это тебе, — пробормотал Фенрис и добавил, откровенно смущённый: — Подарок. — Откуда у тебя деньги? Пожалуй, это был не лучший из способов выразить свою благодарность. — Это всё, что тебя волнует? — мгновенно взорвался он. — Разве ты не должна просто порадоваться? — Успокойся, я всего лишь спросила, — торопливо вскинула руки Хоук, отлично знакомая с его привычкой маскировать замешательство злостью. В этом весь Фенрис — отчаянно боящийся обнажать свои чувства, но читающийся словно открытая книга. Хоук это нравилось. Нравилось дразнить его, задевать, заставлять проявлять эмоции любым удобным для него способом, будь то крик или хлопок ладонями по столу. Фенрис быстро выходил из себя, но быстро и остывал, извинялся, смотрел на неё виновато и жалобно, и тогда ей хотелось ударить его — за всё и сразу, — а потом впечататься губами в его красивый рот и целовать до нехватки воздуха. Их отношения нельзя было назвать натянутыми или прохладными, но желание ударить его почему-то посещало её чаще, чем другие. Подарком оказались стальные перчатки с острыми, как бритва когтями — идентичные тем, что Фенрис носил сам. Повертев их в руках, Хоук подняла глаза. Во взгляде её читалась растерянность. — Мне, безусловно, приятно… но почему именно они? Фенрис вздохнул, и в этом вздохе было всё его раздражение. — Ты сражаешься кинжалами, — принялся объяснять он терпеливо и медленно, словно маленькому ребёнку. — Выбей из рук один, и ты станешь бесполезна. — Не знаю, оскорбиться мне или быть тронутой твоей заботой, — иронично заметила Хоук, откладывая перчатки на стол. Взгляд её зацепился за книгу, которую она отдала Фенрису на прошлой неделе. Закладка почти приблизилась к середине. Хороший, нет, отличный результат. — Я не хотел тебя унижать, — заверил её он; между бровей пролегла морщинка. Хоук очень хотелось стереть её прикосновением — что она и сделала. Потому что — а почему нет? Фенрис дёрнулся, словно от пощёчины, и перехватил её запястье, неловко царапнув когтями перчатки. Хоук не нужно было закрывать глаза, чтобы представить, как он переворачивает её руку ладонью вверх и целует в самую её серединку, и губы его, как всегда, сухи и горячи, словно нагретое солнцем дерево. Но он, конечно, этого не сделал. — Иногда мне кажется, что ты легкомысленнее Изабелы. Она хотя бы трезво оценивает свои силы. И умеет драться. — А я, значит, не умею? — хмыкнула Хоук, потирая одно запястье о другое. Чужое прикосновение сменилось едва ощутимым покалыванием. — Ногами ты машешь будь здоров, не спорю, но я никогда не видел, чтобы ты дралась врукопашную. — Может, плохо смотрел? — отозвалась она и вдруг сделала выпад; в руке блеснул кинжал. Фенрис среагировал быстро, по-кошачьи грациозно отпрыгнув назад. — Я сказал «врукопашную». — Губы его тронула усмешка. — Ты сказал, что с одним кинжалом я буду бесполезной, — напомнила Хоук, вставая в боевую стойку. Наверное, было не лучшей идеей меряться силой с соратником, когда этот самый соратник с ног до головы напичкан лириумом и предпочитает драться двуручным мечом, а значит, обладает недюжинной силой. А ещё спит с тобой, пусть и не на регулярной основе. Хоук бы скорее умерла, чем призналась в том, что её это заводило. Она не желала унижать его несерьёзностью, но их спонтанный бой всё равно продлился недолго: всё, что нужно было Фенрису для победы — это оказаться у неё за спиной. Локоть обожгло болью. Хоук стиснула зубы, наклоняясь, чтобы кости не треснули под силой чужой хватки. «Сломает?» — испуганно мелькнуло в её голове. Пальцы безвольно разомкнулись, отпуская кинжал. Фенрис хмыкнул — не то удивлённо, не то одобрительно, — и отобрал трофей. А потом вдруг заставил её выпрямиться и приставил клинок к горлу. Хоук зашипела: рука, легшая поперёк туловища, сжала плечо, и когти перчатки, без труда преодолев препятствие в виде тонкой ткани рубашки, пусть и не до крови, но ощутимо впились в кожу. — Каково это, Хоук? — заговорил Фенрис. — Осознавать, что власть над твоей жизнью находится в чужих руках? — Могу задать тебе встречный вопрос, — отозвалась она, боясь вдохнуть. Голос Фенриса звучал хрипло, и она гадала, что послужило тому причиной: возбуждение, рождённое короткой, но яростной схваткой, или возбуждение совсем иного рода. Она слышала над своим ухом его дыхание, горячее и прерывистое, и понимала, что её колени предательски дрожат. «Дура. Безмозглая, впечатлительная дура», — ругала себя она, но это, как водится, не помогало. Давно уже. Хоук надеялась, что Фенрис не чувствует, как бешено колотится её сердце. Зря они вообще затеяли всю эту ерунду. Время шло, а они так и не научились общаться без подтекстов, заметных даже невооружённым взглядом. Поначалу, в первые месяцы после расставания, отношения между ними были довольно прохладными: ни лишнего взгляда, ни случайного прикосновения, лишь старательно выдерживаемое расстояние и подчёркнутая вежливость. Она не помнила, когда всё изменилось, и не помнила, кто поддался эмоциям первым. Не помнила и то, с кем вела разговор, когда Фенрис внезапно проявил ревность — так, словно имел полное на это право, да что там — словно она принадлежала ему и только ему одному. Хоук не знала, почему не одёрнула его и ни разу не оттолкнула, напомнив о бегстве и стойком нежелании возобновлять отношения вновь. Потому что отчаянно отрицала сам факт разрыва? Потому что это вообще не было похоже на разрыв? Потому что надеялась, что всё образуется, стоит только потерпеть?.. О, терпения у неё было хоть отбавляй. Хоук не могла не признать, что её утомили подобные игры, но отказаться от них означало отказаться от Фенриса вовсе, а она не была готова к этому. Не хотела быть готовой. Фенрис осторожно потёрся носом о её затылок и вдохнул поглубже, слушая запах. Хоук казалось, что она чувствует каждый сантиметр его тела, словно между ними не было преграды в виде одежды. Она могла вспомнить его во всех деталях — до малейшего шрама, до последнего витка лириумного узора, — и вспоминала, мысленно проклиная саму себя, потому что — ну зачем ты мучаешься, родная? Низ живота болезненно заныл. — Если он ничего сейчас не сделает, я умру. Она не сразу поняла, что сказала это вслух. Фенрис не стал её разочаровывать. Звякнул, ударяясь о пол, кинжал. Хоук показалось, что ещё мгновение, и её сердце выскочит из груди: толчок оказался настолько неожиданным и сильным, что она едва не потеряла равновесие. На лоб её легла рука, оберегая от удара о стену, и от этого маленького проявления заботы ей захотелось попросту осесть на пол и разрыдаться. Вскоре к первому её кинжалу присоединился второй, а потом Фенрис, не говоря ни слова, рванул пояс на её талии. Он всегда был импульсивным. Хоук опёрлась ладонями о стену. Ей не было стыдно — стыд остался в «Висельнике»; в том вечере, когда Фенрис прижимал её к колонне и раздвигал полы рубашки. Она помнила, как касался обнажённой груди горячий воздух, страх от того, что их могут увидеть, и как от мыслей об этом бежали по коже мурашки. Всё это было в корне неправильно, но, видит Создатель, она не жалела. Рука Фенриса скользнула за пояс её штанов, другая легла на талию, и Хоук осознала, что он снял лишь одну перчатку — не то торопясь, не то забавляясь их недавним спором. Когти впивались в кожу, но — пропади всё пропадом — это было до странного приятно. Фенрис мог быть нетерпеливым, грубым, страстным, но он никогда не причинял ей физической боли — до сегодняшнего дня. Хоук было всё равно. Ей нравилось это. Какой-то частью себя она понимала, что его агрессия направлена вовсе не на неё, но тогда на что? На его месте она бы злилась на страх принять их отношения как факт — что она и делала, за двоих разом. Фенрис, казалось, знал предпочтения Хоук лучше неё самой, и это приводило её в восторг. Не то запомнив её реакции, не то действуя по наитию, он целовал, стискивал и прихватывал зубами ровно там, где было приятнее всего. И взрыкивал, и присасывался, пока не оставлял след, и безжалостно сдёргивал одежду — до натужного треска той. Накрыв её руку своей, он переплёл их пальцы. Хоук запрокинула голову на его плечо и нашла губами родинку на шее — тёмную и маленькую, под левым ухом, она запомнила. Издав полувздох-полустон, Фенрис нетерпеливо толкнулся бёдрами и до боли стиснул её талию, удерживая от падения: ноги её, даже запутавшиеся в съехавших к коленям штанах, бессильно разъезжались. В их занятиях любовью было всего два негласных правила: не разговаривать и не повторять того, что было в первую ночь. Трудности возникали с соблюдением обоих. Хоук помнила, как целовала грудь Фенриса, спускаясь к животу, как скользила губами и языком по участкам кожи, не отмеченным лириумом, и страстно желала повторить это снова. Но повторять означало ворошить с трудом похороненные — кого она обманывает? — воспоминания, а это последнее, что было нужно им обоим. Хоук хотелось произносить его имя, подгонять, шептать бессвязные глупости, и она до крови кусала губы, удерживая в себе всё то, что рвалось с языка. Мысленные мольбы сменяли вопросы — «Почему ты ушёл?», «Почему ты продолжаешь истязать нас обоих?», «Кто я для тебя?»; молчание приносило почти физическую боль. Эта боль отнюдь не была приятной. Фенрис выругался по-тевинтерски. Когда всё кончилось, Хоук обнаружила себя сидящей на полу. Кафель холодил бёдра. Фенрис считал носом её позвонки, крепко обняв со спины. Изнеможенная и расслабленная, Хоук невидяще смотрела перед собой, отстранённо гадая, вспоминает ли он что-нибудь, а если вспоминает, то почему продолжает спать с ней? По его словам, картины из прошлого и были причиной, по которой им пришлось расстаться. Безусловно, это можно было назвать трусостью, но Хоук понимала. Всегда понимала. — Я лишь средство для того, чтобы вспомнить? Ничего больше? Она не хотела спрашивать этого, но спросила. Фенрис вздрогнул. — Интересный способ сказать «спасибо» за прекрасный секс, — усмехнулся он. Развернувшись в кольце рук, Хоук поблагодарила его единственным проверенным способом. Фенрис ответил на поцелуй с неожиданной страстью, но, вместе с тем, казался удивительно смущённым, словно и не они несколькими минутами ранее вжимались друг в друга, сливаясь в единое целое. Палец его медленно обвёл контур её увлажнившихся губ. — Ты — не способ вспомнить, — сказал он. — Ты — способ не забывать. Она не знала, как реагировать на это признание — хотя бы потому, что не понимала, как его толковать. Тело покрылось мурашками, и Фенрис галантно набросил на её плечи им же снятую рубашку. — Тогда я буду ждать, пока не смогу стать чем-то бóльшим, — отозвалась Хоук и поднялась на ноги. Ладони Фенриса легли на её бедра и огладили внутреннюю их сторону. — Тебе не нужны ни кинжалы, ни когти, — вдруг сказал он и встал следом. Рука коснулась её груди, над глупым, усталым, надеющимся сердцем. — Потому, что главное твоё оружие — тут. — Значит, я тебя сразила? — усмехнулась Хоук, внутренне обмирая от желания услышать совершенно конкретный ответ. Фенрис отвернулся. Голос его прозвучал глухо: — Никогда не понимал, зачем спрашивать, когда прекрасно знаешь ответ. …И, видит Создатель, этого было более, чем достаточно.

FIN