Undisclosed Desires

Как и у любого человека, у Себастьяна бывали хорошие и плохие дни. В первые душу его терзали сомнения, и ни одна, даже самая искренняя молитва, не могла их прогнать; во вторые дорога будто сама ложилась под ноги, и даже дышать становилось легче. Сегодня был хороший день. Себастьян не любил Верхний город: напыщенный, шумный, ничуть не похожий на давно покинутый, но всё ещё любимый Старкхевен. На его вкус, здесь было ничуть не безопаснее, чем в Нижнем, а, возможно, даже наоборот: карманникам легко смешаться с толпой, а убийцам — раствориться в тенях многочисленных зданий. Именно поэтому, держа путь к дому Фенриса, Себастьян был начеку. Дверь оказалась по обыкновению открытой, однако особняк был погружён в тишину. Это казалось странным: Себастьян знал, что дважды в неделю Фенрис и Донник играют в Алмазный ромб и травят байки; иногда к ним присоединялись Варрик и Изабела. Фенрис никогда не угощал, говоря, что оставил последнюю бутылку Агреджио Павалли для особого случая, а также игнорировал вопросы о том, какой случай может считаться таковым. Гостей его жадность ничуть не смущала — алкоголь они могли принести и сами. Судя по всему, сегодняшний день выпал из расписания их маленького игрального кружка. Себастьяну было любопытно, что послужило тому причиной; поднимаясь по лестнице, он строил догадки. Он бы не удивился, обнаружив товарища в кресле, мрачно уставившегося в одну точку: иногда у него случались дни глубочайшей меланхолии, лишающие того сил и желания что-либо делать. Не удивился бы он и присутствию Хоук. Если в жизни Фенриса и существовал человек, способный перечеркнуть любые его планы, это была она. Впрочем, Хоук могла перечеркнуть планы кого угодно, и для этого ей вовсе не обязательно было знать свою жертву в лицо. Реальность оказалась гораздо прозаичнее любого из предположений. — Что ты делаешь? — спросил Себастьян, склонив голову набок. — Разве не видно? — Фенрис выглядел раздражённым. — Убираюсь. В руках его была невесть где раздобытая швабра. В комнате царил кавардак: мебель покинула привычные места и была сдвинута в угол, тут и там виднелись неаккуратные кучи мусора, справа от двери высилась целая батарея пустых бутылок, иногда целых, иногда не очень. Одному Создателю известно, что нашло на хозяина имения, но к делу тот подошёл основательно. — Не замечал у тебя тяги к чистоте, — сказал Себастьян, осторожно обходя внушительную груду битого стекла. Кое-где алело вино — или кровь, он не брался гадать. — Всё меняется, — таинственно отозвался Фенрис, сосредоточенно возя по полу шваброй. По скромной оценке Себастьяна, эффекта это не имело: за прошедшие года грязь въелась настолько, что избавиться от неё можно было, только положив плитку заново. Озвучивать свои мысли он, понятное дело, не собирался. — Трудно поверить, что твои глаза открылись только сейчас. — Лучше поздно, чем никогда, — последовал ещё один многозначительный ответ. Всё это было крайне подозрительно. Себастьян кашлянул. — Сегодня Хоук поранилась осколком, — сдался Фенрис. — Сказала, что ноги её здесь не будет, пока я не приведу дом в порядок. И если бы это было её единственной жалобой… — пробурчал он. Взявшись за тряпку, Фенрис принялся тереть картинную раму. На взгляд Себастьяна — уж чересчур старательно. — Донник занят на дежурстве, так что у меня появилось свободное время, вот я и решил… — продолжил Фенрис, не отрываясь от занятия. — Да и Варрик как-то обещал подсобить мне с ремонтом. Лучше воспользоваться предложением, пока оно ещё в силе. Думаю, мне и самому будет приятнее спать, не чувствуя сыплющихся с потолка пауков. Во всяком случае, стоит попробовать. Не нужно было быть гением, чтобы понять, что весь этот поток слов был сказан с одной-единственной целью — отвести внимание от основной, реальной и очень смущающей причины его внезапного всплеска активности. Себастьян понимающе улыбнулся. — Сильно поранилась? — Жить будет, — буркнул Фенрис после небольшой паузы. Видит Создатель — кончики его ушей стали пунцовыми. Себастьян не был падок на сплетни, считая, что страсть к распространению оных — грех, но шёпотки про отношения Хоук и Фенриса не обошли стороной и его. Кажется, в них всё-таки было зерно истины. Не одобрял Себастьян и любопытства. Зато оно очевидно одобряло его. — Ты не был на утренней молитве, — намекнул о причине своего визита он. — Разочаровался в новообретённой вере, или всё дело в нашей бравой подруге? Фенрис резко обернулся, словно проверяя, не подслушивает ли кто за спиной. Несмотря на горячую преданность церкви, Себастьяна это ничуть не задело — не раз и не два встречал он тех, кто стыдился своей набожности. Подобные люди (или эльфы) неизменно вызывали у него жалость. «Ничего, дитя моё, — успокаивала его Эльтина. — Не печалься. Они не готовы. Придёт день, и они отринут сомнения». Со временем её спокойная уверенность передалась и ему. — Какой в этом смысл? — отозвался Фенрис и опёрся спиной о стену. Вид у него был донельзя замученный. — Я пытался, честно пытался, но правда в том, что мне сложно принять бога, который допускает такую вещь, как рабство. Или магию крови. Или что-то столь же отвратительное. Мне жаль, если я не оправдал твоих надежд, — добавил он, помолчав. Они уже поднимали эту тему раньше, и в девяти случаях из десяти Фенрис шёл на попятную. Себастьян догадывался, что виной тому был целый букет причин: непробиваемый скептицизм, разница мировоззрений и культур, обида на судьбу и привычка делить мир на чёрное и белое… Догадывался он и о том, что ему следует брать пример с Эльтины — не горячиться и не расстраиваться, быть спокойным и рассудительным. Стать мудрым наставником, который приведёт своего друга к настоящей вере, что станет спасением и убежищем для его метущейся души. Он нередко слышал, как Фенриса сравнивали с отбившимся от стаи (или отрицающим необходимость оной?) волком; Себастьяну же он виделся ребёнком — потерянным и отчаянно нуждающимся в любви, поддержке и принятии. «Создатель поможет тебе обрести гармонию», — убеждал его он, но Фенрис оставался в плену сомнений. В голове его никак не укладывался тот факт, что нелёгкая судьба может быть дарована в качестве испытания на прочность, ведь пути Создателя воистину неисповедимы. Себастьян подозревал, что озвучь он это вслух, и дело окончится ссорой. — Терпение, Фенрис, — сказал он вместо этого. — Вера не появляется просто так, по щелчку пальцев. Дай своей душе время. — …И позабудь обо всём, что с тобою случилось, — фыркнул тот и вернулся к уборке. — Обо всех лишениях, на которые было плевать и твоему Создателю, и его женщине. — Быть может, он помогал тебе больше, чем ты сам думаешь. — Любопытно услышать, каким образом. Я потерял всё, что имел. — Чтобы найти новое. — А вдруг меня устраивало и старое — откуда ему знать? Откуда мне знать… — пробормотал Фенрис, поморщившись. — И, если на то пошло, я и новое-то в руках не удержал: те, кому я обязан жизнью, полегли от моего же меча. — Но ты научился ценить свободу, — продолжил Себастьян. — Желать свободы. Кто знает, что случилось бы, не повстречайся ты с Воинами тумана. Возможно, у тебя никогда не хватило бы смелости сбежать снова. Он был предельно осторожен, ступая на скользкую тропу, к которой привела беседа — никто не мог сказать, где она оборвётся, превратившись в трясину. Вероятно, говорить о смелости с бывшим рабом, чью волю прицельно ломали, дабы отучить принимать самостоятельные решения, было не самой умной идеей, но Фенрису давно было пора избавиться от панциря, наращенного им за годы одиночества и рабства; разрушить стены, которые он выстроил вокруг себя, пытаясь защитить то немногое, что у него осталось. Себастьян чувствовал ползущую по ним трещину и считал, что обязан помочь — как помогают матери неспособным пробить яичную скорлупу птенцам. — Думаешь, теперь смелости во мне больше? — хохотнул Фенрис, но в голосе его не было веселья. — Скажи это Хоук. — О нет, мой друг, — улыбнулся Себастьян, поднимая ладони кверху. — За этот грех тебе придётся отвечать самому. — Уже ответил. Пауза затянулась. — Пойдём, — мотнул головой Себастьян. — Пройдёмся немного. Фенрис нахмурился. — Дай угадаю: ты решил, что моя бедная душенька нуждается в хоровом пении и запахе лампадного масла? — Двери церкви всегда открыты. Он закатил глаза. — Ладно, твоя взяла. Но учти: я согласился лишь потому, что меня уже тошнит вылизывать это чёртово поместье. Клянусь своей головой: в следующий раз я поселюсь в более скромном месте, — пообещал Фенрис. И оглушительно чихнул. Едва войдя в храм, Себастьян понял, что привести сюда товарища было прекрасной идеей. С виду всё оставалось по-прежнему, но его внимательный взгляд заметил перемену и, притом, разительную: обычно сгорбленный, Фенрис расправил плечи. Глаза его отражали пламя свечей и оттого казались как никогда живыми. Скепсис скепсисом, но церковная атмосфера и впрямь дарила ему чувство умиротворённости. Упорно отрицавший существование Создателя, Фенрис отчаянно нуждался в высшей силе, в которую можно поверить; на которую можно сложить часть ответственности за перенесённые им тяготы — или найти в них смысл. Они постояли молча, думая каждый думал о своём. Фенрис, кажется, и вовсе растворился в мыслях, не замечая ничего и никого вокруг. Себастьян корил себя за любопытство, но не мог не гадать: читает ли он сейчас молитву — по обыкновению неловко, как умеет, позабыв все фразы, которым он его научил? А если и читает, то по кому? По себе и своей изуродованной судьбе? По рабам, которым не выпало шанса разбить собственные цепи? По Хоук, кажется, заменившей ему все религии разом?.. — Ты когда-нибудь просил прощения за свои грехи? — спросил Себастьян, наперёд зная ответ. — Нет, — отозвался Фенрис. Взгляд его остановился на лике Андрасте. — Но если и буду, то совсем перед другой женщиной. Больше он не проронил ни слова. Они постояли так ещё немного — пока Фенрис не начал дёргать плечами, очевидно пресытившись церковной атмосферой. — Иди, — улыбнулся Себастьян. — Думаю, твоей избраннице будет неприятно пораниться ещё об один осколок. Фенрис непонимающе вскинул брови. — Иди, — повторил он и, не сдержавшись, рассмеялся. — Уборка угодна Создателю.