Он улыбается...

Хосок уже неделю не выходил из квартиры. Ему не хотелось вдохнуть колючего морозного воздуха, не хотелось услышать мерзкий скрип снега под ногами, не хотелось увидеть весь этот отбеленный, но умирающий мир, а самое главное — не хотелось встретить напоминания о жизни, в который он был не одинок. Прошло больше месяца с того вечера, как всё окончательно пошло под откос. За это время он лишь несколько раз общался с хозяином своей новой квартиры и один раз позвонил Намджуну, чтобы сказать «со мной всё в порядке», а после сменить номер. Потому что ни черта не в порядке. Потому что с ума от боли сходит. Потому что весь этот кошмарный месяц Чон только и пытался, что собрать себя из окровавленных ошмётков, которые остались от него. Но не получалось. Чон понимал, что долго так не протянет. Понимал, что никакие новые квартира и номер телефона не помогут забыть. Весь этот город, каждый его закоулок, каждая мелочь были пропитаны Юнги. Он понимал, что теперь всё это ему чужое и оно медленно, но верно убивает. Хосоку вдруг сильно захотелось домой. Туда, где лишь любящие родители и сестра, которые примут с радостью и никогда не предадут. Туда, где не нужно бояться напороться на острые шипы прошлого. Туда, где можно будет спокойно вдохнуть воздух, без примеси его запаха. Да, он вернётся домой. Чон в ту же минуту взял телефон и заказал билет. Завтра он уже будет лететь в Кванджу. Эта мысль немножко привела в чувство. А боль в животе напомнила, что он всё ещё жив и неделя без еды — идея явно не из лучших. Неохотно выпутавшись из вороха одеял, Хосок направился в магазин хоть за каким-то перекусом.

***

Чон только успел поставить пакет на стол, как раздался дверной звонок. Когда Хосок неуверенно открыл дверь, то увидел на пороге Чонгука. — Привет, хён, — младший несмело улыбнулся. — Как ты меня нашёл? — Случайно увидел тебя и решил проследить. Прости, просто от тебя уже несколько недель ничего не слышно. Я хотел… — Я сказал Намджуну, что со мной всё хорошо, он должен был передать. Уходи, Чонгук. Пожалуйста, — последняя фраза прозвучала слишком больно и обречённо. — На улице лютый холод. Не выгонишь же ты меня замерзать? — состроив щенячьи глазки, спросил Гук. Хозяин квартиры сделал шаг в сторону, приглашая незваного гостя войти. Последний тут же шагнул внутрь и принялся потирать руки, пытаясь согреть их.

***

Атмосфера на кухне была тяжелой и напряженной. Никто больше не проронил и слова. Старший молча заварил чай и спрятал продукты в холодильник, а младший молча отогревал руки теплой чашкой, молча смотрел на хёна и, так же молча, страдал от увиденного. Хосок стоял у окна и смотрел на улицу. Выглядел он смертельно усталым. Серая кожа, осунувшееся лицо, пустые глаза, потрескавшиеся сухие губы, которые видимо давно не принимали формы улыбки. Весь его вид истошно кричал о том, что от яркого солнышка остался никчёмный холодный камешек. И Чонгук знал, кто погасил его солнце. Он вспоминал всегда яркого Хосока из которого жизнь билась ключом и начинал ненавидеть Юнги и Чимина за то, что те посмели оставить вместо лишь пустую оболочку. — Я завтра улетаю в Кванджу, Чонгук, — холодно и безразлично брошенная фраза осипшим голосом. Вдруг чувств стало слишком много. Обида, злость, любовь, боль, ненависть. Всё смешалось вместе и начало выливаться через края, срывая тем самым все запреты. Гук подскочил с места и одним шагом приблизился к Хосоку, крепко обнимаю со спины. — Что ты? — Нет, молчи, — еле слышно прошептал младший в шею. — Прошу, просто позволь остаться рядом. Я не случайно наткнулся на тебя сегодня. Я искал с той самой ночи, как ты ушёл, Хосок. Но тебя нигде не было. Ты будто исчез из этого мира. Пока Намджун-хён не сказал о твоём звонке, я думал, что свихнусь, проверяя каждый день новости не было ли где-то обнаружено твоё тело, — в голосе Чонгука отчётливо слышался упрёк. — Пожалуйста, не исчезай больше. Разреши мне остаться рядом. Я больше ни о чём не прошу, только разреши, — Чон уткнулся головой в плечо старшего и сильнее сжал его в объятиях. — Я помогу тебе, только позволь мне это. Хосок едва смог повернуться лицом к парню. Он хотел уже вырваться из рук, как на него уставились большие глаза младшего. В них плескались привычные сила и уверенность, а ещё что-то совсем новое. Там было припрятано целое море нежности, предназначенной лишь ему. Он никогда раньше не замечал её, хотя понимал, что была она там давно и что не замечал потому, что тонул тогда в других омутах. В этих глазах читалось так много любви, которую долго и бережно хранили лишь для него. И на секунду во взгляде проскочила хорошо знакомая боль, причиной которой тоже был он. Воспоминания снова выбили и без того сыпкую почву под ногами, а слёзы вновь покатились из глаз уже выжженными дорожками. Старший сам обнял Гука и надломленным голосом прошептал «помоги», теряя в сильных руках колотящую дрожь и остатки искалеченного себя.