Он улыбается...

Спустя три месяца Хосок вернулся в Сеул. Так же, как снег укрывает землю, родительское тепло и поддержка укрывали душевные раны. Но точно так же, как март стирает с улиц снег, выставляя напоказ всю грязь, которую не успели убрать осенью, возвращение в столицу сводило на нет спасительное влияние семейного очага. Чон ожидал, что квартира встретит его пустотой, холодом и сыростью, но никак не теплом и запахом мятного чая. Чонгука, вышедшего из кухни, он тоже не ожидал. — Я ждал тебя, — и тёплая-тёплая улыбка. А у Хосока сумка из рук, ком в горле и укоряющая совесть. Потому что во время их последней встречи он ушёл даже не попрощавшись. Сбежал. Тогда, в руках младшего, Чон плакал словно маленький ребёнок и уснул, убаюканный теплыми и нежными объятиями. Гук перенёс его на кровать, но не смог освободиться из кольца рук старшего, поэтому пришлось ложиться рядом. Спустя несколько минут он и сам уснул, зарывшись носом в волосы и вдыхая любимый запах. Хосок проснулся поздно ночью, аккуратно выбрался из кровати, как и месяц назад, собрал только необходимые вещи и ушёл. Потому что боялся. Чонгук притворялся спящим по той же причине. И если первый боялся быть принятым, то второго сжирал страх быть отвергнутым. А тихий звук закрывающейся двери уничтожил, не построенные даже в мечтах, песочные замки. — Прости меня, — дрожащим голосом. — Я понимаю, не стоит оправдываться. Главное, что ты вернулся, — всё та же улыбка. — На улице холодно, тебе стоит согреться. Я только что заварил чай. Старший снял с себя пальто и парни прошли на кухню, в которой запах мяты лишь усиливался, проникая в каждую клеточку тела и сознания. — Откуда у тебя ключи? — Я дождался хозяина квартиры и смог уговорить его сделать ещё одну пару ключей. Он решил, что я остался приглядывать за квартирой, поэтому и согласился. Мне повезло, что ты снимаешь квартиру у такого доверчивого человека, — улыбнулся Чонгук и пожал плечами. — Ты же не вернёшь их, да? — в интонации слышалась обречённость, но глаза выдавали надежду на то, что и правда не вернёт. — Теперь тебя даже новые замки от меня не спасут, хён. И в этот раз я точно не позволю тебе уйти, — улыбка исчезла с лица. Можно было заметить, как потускнели его черты. — Третьего раза я просто не переживу. Запах чая успокаивал и приводил в равновесие мысли, которые за время полёта и дороги из аэропорта успели с новой силой вцепиться в сознание Хосока. — Тогда останься.

***

И Чонгук остался. Каждую свободную минуту он проводил с Хосоком. Младший заставлял больше говорить, двигаться, улыбаться. Он пытался заново зажечь солнышко. И спустя несколько недель это солнышко само захотело светить. Но всё рухнуло, когда гуляя по парку они случайно наткнулись на Юнги. Хосок мгновенно потух и быстро направился домой. Чонгук лишь молча последовал за ним. Когда дверь квартиры закрылась, он хотел обнять хёна, но тот лишь попытался оттолкнуть его и начал лихорадочно шептать: — Прекрати это. Прекрати, Чонгук! Ты не сможешь заменить его. Все мысли вымело. В голове бегущей строкой одно лишь слово. ЗАМЕНА. Ничто не могло ранить так глубоко, как это. — Я не пытаюсь стать для тебя заменой Юнги. Мне и думать об этом противно, — Чонгук медленно подошёл к старшему и взял одной рукой за подбородок, заставляя посмотреть в глаза. В его взгляде бушевали злость и обида. Но они быстро исчезли, уступая место боли. — Прекрати искать во мне его. Хотя бы попытайся разглядеть меня, — горько вздохнув, Гук нежно обхватил лицо парня ладонями и прислонился своим лбом к его, устало закрывая глаза. И Хосок решил попробовать. Он закрыл глаза и полностью сосредоточился на ощущениях. Дыхание младшего на собственных губах было другим. Теплота, которую дарили его руки, тоже была другой. Запах, голос, взгляд, даже сила объятий — абсолютно всё было другим. Новым. Но отчего-то не пугающим или отталкивающим, а приятным и… нужным. Вкус губ Чонгука тоже кардинально отличался от Юнги. Правда это Хосок узнавать не планировал. Просто Гук был слишком близко, а его дыхание слишком приятно щекотало. Младший сначала растерялся, но спустя несколько мгновений несмело ответил на поцелуй. Отстранившись, Хосок сильно прижался к Чонгуку и почувствовал, как тот зарылся носом в его волосы. Они так и стояли молча. В тишине можно было услышать, как громко бьётся сердце младшего, будто пытается разорвать грудную клетку. Этот звук тоже страшно отличался от мелодии сердца Юнги. И Хосоку снова захотелось разрыдаться, потому что собственное сердце при этой мысли лишь убавляло темп, грозя и вовсе остановиться.

***

Этой ночью они опять спали вместе. Чонгук сильно обнимал со спины. Он со всех сил боролся с подступающими слезами, но в этот раз проиграл. Конечно, он понимает, что никогда не заменит Юнги. Конечно, он понимает, что сегодня Хосок хотел поцеловать не его. Конечно, он понимает, что его солнышко, на самом деле никогда не было его. Конечно, он всё это понимает, чёрт подери! Но от этого почему-то меньше не болит. Гук обещал себе не плакать. Чтобы Хосок видел в нём крепкую опору, силу, надёжность. Он хочет всё это дать ему. Он должен всё это дать ему. Гук обещал себе не плакать. Но сегодня не получилось сдержаться. Сегодня его страх вечной безответности не был беспочвенным. Сегодня его страх быть отвергнутым стал как никогда реальным. Хосок почувствовал на плече горячие капли и окаменел. Он сломал его? Он сломал Чонгука? — Я люблю тебя, — тихое, на грани слышимости и куда-то между лопаток. Нет. Нет, не сломал. И не сломает. У него нет на это права. — Если ты хочешь, я буду улыбаться искренне. Если ты хочешь, я снова полюблю жизнь. Если ты правда хочешь, я заставлю сердце стучать быстрее только при виде тебя, — Хосок повернулся лицом к младшему и посмотрел ему в глаза. —  Мне нужно лишь больше времени. Пожалуйста, дай мне его. Этой ночью они опять спали вместе. Но в этот раз Чонгук прятал красное от слёз лицо в ключицах старшего, а Хосок уткнулся в волосы младшего, вдыхая успокаивающий мятный запах, который, как оказалось, исходил совсем не от чая.