sweety

События Дни Минувшего Будущего. Слегка измененные. Питеру 16, и обучение он решил закончить в школе Ксавьера. Кинк, underage, R Питер никогда не считал себя озабоченным. Ну точнее в меру озабоченным для парня в 16 лет. Да, его интересовали девчонки, но не так уж сильно. А уж тем более когда он поступил в Институт Чарльза Ксавьера, вновь воскрешенный, восстановленный, с гладко-выбритым директором (но хиппи- причесон еще остался) в лавандовы[свитерках, его ждал настоящий цветник от девочек подростков на всякий вкус и цвет с еще крутыми мутациями. И первое время он кочевал от одной к другой, пока…пока не появилась Миссис Шульцман. Подруга Ксавьера студенческих времен. 26 лет. Специальность — английская литература, и внимание, этика. Стройная, знойная, шикарная блондинка с порочно красными губами, прямо с обложки пин-ап журналов. А эти строгие узкие юбки, рубашки, у которых первые три пуговицы расстегнуты в особо жаркие дни, и видна белая полоска от легкого загара, ключица, ямочка на шее, три родинки в один ряд. И слава богам, Миссис Шульцман переживала развод и готовилась стать просто Мисс Шульцман, ну или Беккет — ее девичья фамилия. Конечно, он проверил ее документы. Паспорт, загран, забитый печатями из жарких стран, водительские права. Проверил ее тетради, ежедневник, визитки адвокатов, памятные фото с отпусков (на одной не удержался и пририсовал усы Мистеру Шульцману, слащавому качку из Гарварда, а фото с пляжа, где Миссис Шульцман, Шерон, в полосатом купальнике разлеглась на песке в Тель-Авиве, присвоил себе). Допрашивал Ксавьера, которому очень нравилось проявление интереса к гуманитарным дисциплинам, но не очень к самой преподавательнице. Узнал все что возможно. На что у нее аллергия, какое платье было на свадьбе, все конфузы студенческих времен, даже бывшего ее навестил. Неловко вышло. Мистер Шульцман оказался тем еще мудаком, который явно не ценил какое сокровище ему досталось. Максимов понтовался чтением Шекспира наизусть, цитированием Мартина Идена (разумеется, ничего он из того не учил, лишь на суперскорости подглядывал), всеми силами пытался привлечь внимание Шерон, получая в ответ лишь ласковую, но довольно-таки неловкую улыбку. И ничего больше. А идти напролом Максимов еще боялся. А потом еще Логан. Конечно, этот протеиновый бифштекс, от которого за милю несет тестостероном, так еще носит свой прикид лесоруба, курит сигары и возиться то как сантехник, то как механик. Ну просто ходячее клише немецких порно-фильмов. Слишком часто Росомаха стал вертеться вокруг Шерон, вот пусть не удивляется, что его запас сигар таинственно пропадает. Шерон была не из робкого десятка. Такая строгая училка временами, с вечно саркастичными поднятыми бровями и ехидной улыбкой на устах, так и говорящей: «ну и чем ты можешь меня впечатлить?». Но это только на публике. По ночам это вполне себе домашняя гарпия, угрожающая по телефону своему мужу кастрацией и рыдающая над «Завтраком у Тиффани». А как-то раз, Пьетро как обычно появился из ниоткуда, придержал ей дверь, мило-мило улыбаясь от уха до уха, ожидая очередного простого «спасибо». Но Шерон сказала не это. Она потрепала его по щеке и прошептала, глядя в его темные озорные глаза:  — Хороший мальчик. Пьетро завис аж на три секунды, что казалось целой вечностью. А потом во всем особняке никто не мог найти ни одной салфетки. «Хороший мальчик» — это скорее обескураживало, чем возбуждало. Но как-то плотно эти два понятия смешались. «Хороший мальчик» — это же как собачке сказать за то, что газету принес. И по сути, это должно было оскорбить, но в итоге сменило вектор в эротических фантазиях Пьетро Максимова. Да. Теперь он мог назвать себя не только озабоченным, но и извращенцем. Потому что какой парень в шестнадцать лет будет хотеть быть…не в лидерской позиции. У нее было красное кружевное белье, а еще есть такое старомодное черное из плотной узорчатой ткани и с широкими высокими, чуть не до талии нижней частью. Хорошо бы смотрелось с ее кожаными сапогами, — подумал он тогда. А еще он нашел у нее в кошельке фото собаки, огромного ньюфаундленда, с именем «Штраус». Шерон Штульцман с псом Штраус. Да она помешана на этом «ш». Подслушав очередную страстную перебранку Шерон с бывшим мужем по телефону, Питер узнал, почему этот придурок не хочет подписывать бумаги на развод. Они не могли поделить пса. Всего лишь-то. Так себе причина для долгой войны, но из-за этого Шерон выходила из себя прямо на уроках. Как-то раз она хлопнула широкой ладонью с наманикюренными красными ногтями по столу, и Питер вновь вылетел из класса, ничего не сказав. Вышел в туалет, — отчитывался он. Украсть пса, огромного, словно медведя, из квартирки в Лондоне — оказалось посложнее Пентагона. Пес был тяжелым, лаял без конца, изворачивался, по воде бежать казалось сложнее, чем обычно. Питер был уверен, что в какой-то момент потонет в этом ебанном Ле-Манше и до Штатов так и не доберется. Надо было хоть записку оставить, что умер он во имя любви и из-за этой чертовой псины. Но в итоге все закончилось хорошо. Пса упрятал в бункере, сам залег на дно обессиленным, и решил, что их следующая собака будет точно мелкой. Желательно, французский бульдог. Да. Они такие смешные и хрюкают постоянно. И будет кормить их пиццей. Точно. А жить будут где-то подальше от Лондона. Да хоть здесь. Выпросят у Ксавьера самую огромную спальню, с самой огромной кроватью, подальше от кабинетов. Да-да. Все так и будет. Шерон устало потирала глаза, проверяя сочинения старших классов. Напоследок оставила Питера Максимова, который мастерски списывал из половины книжек в библиотеке, но писал все это таким не разборчивым почерком, что хоть глаза себе выколи. Сочинение было по этике. Дала им легкую тему для размышлений: «Границы дозволенного в любви. Вопросы этики». В итоге почти у всех вышла какая-то пространственная чепуха или псевдо-мемуары с долей подросткового трагизма.  — Миссис Шульцман, — постучались к ней в дверь, и Шерон обернулась, устало глядя на Питера. Картина маслом. Максимов, мальчишка, с растрепанными волосами, открытой счастливой улыбкой, глазами полной надежды, держит в руках поводок с ее Штраусом.  — Питер! — ахнула она, тут же вставая с места, забыв обуть свои жутко неудобные лодочки. — Штраус! — и кинулась к собаке, обнимая пса за шею. Штраус лениво лизнул ее в щеку и громогласно залаял.  — Тише ты, — шикнул Пьетро, потрепав собаку за ухом.  — Питер, как ты…как? Где? Как? — не понимала Шерон, и от переизбытка эмоций обняла Питера. Он был рослым, шире ее на полголовы так точно. Парень не растерялся, разместил руки на пояснице, куда ниже, чем следовало бы, и громко втянул воздух носом, блаженно прикрывая глаза. Шерон, прекрасно зная, что это не следует делать, чмокнула Максимова в щеку, оставляя на бледной коже красный след. Второй поцелуй пришелся на губы — негодник Максимов повернул голову в последний момент. И это было настолько неожиданно, что Шерон совсем растерялась, а Питер, воспользовавшись моментом, прижал ее к себе ближе, чуть наклонил голову и приоткрыл рот. Целовался он умело для мальчишки, подумала Шерон прежде, чем залипить парню звонкую пощечину. Ну не сразу, через какое-то время.  — Оу, как-то совсем не этично, — весело произнес он, потирая щеку. Шерон отскочила обратно к столу. Было жарко. Очень. Кровь прилила к голове и била битом где-то в ушах. Хотелось взять листок и помахать для свежего воздуха. Поток ветра, Максимов уже сидит за ее кафедрой, закинув ноги на стол и заинтересованно поднял бровь.  — Питер! Максимов! Я твой преподаватель!  — Угу, — пожал плечами он, лениво рассматривая листки с сочинениями.  — Я старше тебя на десять лет!  — И что? — так же флегматично поинтересовался он. — Знаете, Миссис Шульцман, вы как-то спросили, чего нам, ученикам, не хватает на ваших занятиях. Хотите знать мое мнение? Да как он смеет? Возмущается Шульцман, но от недостатка кислорода, от всепоглощающей жары, разлитой по телу, как не остывший сплав железа, дыхания не хватает для слов.  — Прак-ти-ки, — произнес он по буквам. — Так? Что тут у нас? Границы дозволенного?  — Максимов, — вышел только какой-то горячий шепот с претензией на злость. — Меня посадят за совращение несовершеннолетних. Спидстер расплылся в счастливой, озорной и похотливой улыбке.  — Милая, я прославился тем, что меня никогда не ловили с поличным.  — Милая? И тут дверь захлопнулась. *** Шерон была с ним в двух амплуа. Первое — возмущенная учительница, которая лишь для виду сопротивляется, а уже потом говорит, что это никогда не повторится. Питер считал. Это «никогда» было 92 раза. А второе, это когда она треплет его за щеку, и шепчет своим сладким, как патока, голоском — «хороший мальчик». Но в итоге все заканчивалось ссорой, прямо как сейчас.  — Такие никогда больше не повторится, — говорит она после душа, когда Питер прямо в кровати уплетал сендвичи. Он лишь вздернул брови, криво ухмыляясь и как бы говоря «ну еще посмотрим». Взгляд у него точно не шестнадцатилетнего мальчишки. Дьявол-искуситель воплоти. Эти коньячные темные глаза с легионами чертей и демонов всех мастей, манящих, жаждущих, затягивающих. Иногда она ловила этот взгляд прямо посреди уроков. Питер нагло ухмыляясь, показывая всем видом: «я знаю твой маленький секрет, что ты готова сделать, чтобы я его не рассказал?». Маленький манипулятор с большими амбициями, у которого все, в силу его способностей, было под контролем, и который всегда останется безнаказанным. Хотя наказания он точно любил. Непослушный мальчишка, плохой мальчик, — у него просто крышу сносило, когда она это говорила.  — Я увольняюсь, — заявила Шерон, и Питер даже не думал испугаться, но потом, увидев ее серьезный строгий взгляд, даже побледнел, округлив от ужаса глаза.  — Нет!  — Это не может продолжаться, Питер. Он тут же оказался рядом, взял ее за руки, юношу аж трясло.  — Питер тебе шестнадцать.  — Скоро семнадцать, — упорствовал он.  — Какая разница. Я старше тебя, я твой преподаватель, мой директор телепат.  — Чарльз давным давно все знает, — отмахнулся он. Шерон вздернула брови, но по этому поводу ничего не сказала.  — Я увольняюсь и уезжаю.  — Это все Логан, да? Конечно он! Или Хэнк? Любишь ботаников, да? — бушевал он.  — Питер, — устало просит она. — Нет. Дело не в них.  — А дело во мне, да?  — Конечно. Ты влюблен просто в эротизированный образ учительницы, который тебе навеяли масс-медиа и MTV, но…- Питер на это лишь закатил глаза. — Будь я твоего возраста или просто…девушкой, не твоим учителем, ты бы на меня даже не взглянул.  — Не правда! Ну совсем дитя.  — Шерон…я, посмотри на меня, — он поймал ее лицо, вынуждая все-таки заглянуть в его глаза, знал же, что это сильнее ее, — я тебя люблю, — четко произнес он, а сам чуть не трясся от страха. — Будь ты хоть пятилетней девочкой или старухой, я все равно буду любить тебя.  — Это бред.  — Нет! Ну что ты хочешь? Чтобы я на коленях у тебя это просил?  — Питер, встань!  — Как мне доказать? Как?! Я все что угодно сделаю, ты же знаешь! Она закусила губу, уведя взгляд в сторону.  — Десять лет.  — Что?  — Раз ты действительно меня «любишь», то потерпишь каких-то жалких десять лет. Как раз будешь в моем возрасте. Питер сделал глубокий вдох. Шерон была уверена, что он сейчас заберет свои слова обратно, и готова даже, продлить ненадолго их «дополнительные занятия». Секс — это просто секс. Пусть и грязный, пусть и запретный, но надо выветрить из его головы, будто это какая-то любовь. Питер, казалось, готов был даже пустить слезу, но смотрел на нее серьезно, как никогда в жизни. Прежде он не выглядел таким взрослым.  — И эти десять лет начинаются прямо сейчас. С этой минуты. Закусив губу, он посмотрел на нее со всей возможной, прямо нечеловеческой ненавистью. И исчез. Даже все свои сочинения забрал. ***  — Прости, я опоздал на тридцать две секунды. Шерон смотрела на то, что осталось от особняка. Кажется, произошел взрыв.  — Я на тебя загляделся, когда спасал, у тебя волосы тут чуть-чуть подгорели, — продолжал Питер Максимов. Позврослевший, зрелый, настоящий мужчина, пусть и в своем дурацком серебряном шмотье. — Вау. А ты даже похорошела. Я-то боялся, что годы возьмут свое. Может у тебя тоже какая-то мутация?  — Питер? — в это невозможно поверить. Вернулся. Ровно через десять лет. И видимо, минуту в минуту. Вернулся. Не забыл. Спустя десять лет. Он помог встать ей на ноги, но руку не убрал и шаг назад не сделал. Шерон потрепала его по щеке, счастливо улыбаясь.  — Хороший мальчик.