Дождливая юность

Фонари горят уже час, когда Чонгук вышагивает по мощённой дороге, прикрываясь капюшоном и скрывая руки в карманах. Юнги-хён отвёз его до магазина в двух кварталах от его дома и сказал быть осторожней. Чонгук знает, что он всем так говорит, даже если взялся по доброте подвезти выпившую девушку и напоследок нечего сказать, кроме как: «Будьте осторожны», но его так греет мысль, что хён о нём заботится. Он и так о нём заботится, поправляет шарф и спрашивает, есть ли насморк, а если есть, то они непременно едут к хёну домой и пьют чай с малиной на тёплой хёновской кухне. Тёплой, как он сам. Вечерами он жмётся к его боку, ни о чём не говорит, ибо говорить больше нечего, он только может вот так наслаждаться близостью. Когда он заходит домой, на часах остаётся только несколько минут до одиннадцати вечера. Чонгук думал, что никого не застанет дома, но на него смотрит мама с укором во взгляде, и Чон тут же прячет улыбку в карман: на утро показывать хёну. Он не слушает, в основном, её лепет про непослушного и неблагодарного ребёнка, садится по её приказу на диван и готовится. Уже подготовился. У Чонгука в глазах ничего. Каким привыкли видить его отец и мать, каким видят его одноклассники и учителя, он только для хёна другой. Он только для хёна собой бывает, улыбается искренне, потому что Юнги невозможно не улыбнуться, особенно когда тот бурчит что-то под нос и делает замечания, совсем как родитель. Но он не такой всё же, он… Он совершенно не такой. А у матери его всё новые требования, всё новые правила, она не затыкается, ходит по залу и временами поглядывает на сына. Он не знает, в курсе ли она, что это не подействует никак. Он слушает только замечания Юнги-хёна. У Чонгука в глазах ничего для матери, а внутри бушует весна, разливается и беснуется, внутри него целый мир, который он показывает только Мину, который должен видеть только Мин. Внутри него он сам, но мать совсем не хочет этого видеть. — И самое важное! — восклицает она, пальцем указывая на Чона. Хён говорит, что это некультурно. — Скажи ему, давай, — подгоняет она отца. —Это должен сказать ты. — Говори ты, — пожимает он плечами и возвращается к чтению газеты. — Твой сын уедет в другую страну за этим мужчиной, только он его позовёт, а ты и слова не скажешь, будешь на меня всё полагаться, — фыркает она. В её глазах откровенное презрение и недовольство ситуацией. Она привыкла всем руководить, так что ей только в радость сказать самой. При слове «мужчина» у Чона сердце замедляется, и дыхание останавливается на несколько миллисекунд. Она может говорить всё, что угодно, его это никак не заденет, он всё равно найдёт способы ускользнуть подальше отсюда, ему плевать на них. — Ты думал, мы не узнаем о твоей связи? — спрашивает она. Она так похожа на тех людей из фильмов, что гонятся за деньгами, добытыми их сыновьями, чтобы гордиться ими. Он не хочет её гордости. — Ты думал, всё так и останется в секрете? Я всё знаю. Она пытается его запугать, что у неё почти получилось бы, если бы Чон не вспомнил вовремя про хёна и про его редкую улыбку, которую он дарит ему только в те моменты, когда Чонгук поистине её заслуживает. Тогда цветы у него в груди распускаются ещё больше, приносят ему боль, но он терпит её, он так счастлив тогда. Эта боль — радость. Он вспоминает, как делал домашнее задание по математике с хёном, и решил сложное уравнение сам. Юнги хотел уже звонить Намджуну, но Чонгук позвал его с удивлённым «я, кажется, решил» и смотрел на него тогда долго, очень долго. А хён подошёл, проверил и улыбнулся тогда чисто-чисто, потрепал по голове с довольным «молодец». — Я просто не понимаю, — она начинает крики и своё непонимание. — До меня не может дойти, что мой сын — гей. Этого не должно быть! Этот мужчина не должен никак тебя привлекать! Это он тебя испортил, он сделал это с моим мальчиком. Чонгук кивает только головой. Он бы раньше взревел, защищал бы хёна любой ценой, он тогда бы закричал, что никто не смеет оскорблять Юнги-хёна, но Юнги ему сам говорил. Юнги говорил редко, но, если случалось, то подолгу. Он говорит много умных вещей, которые Чонгук запоминает, впитывает и старается использовать это в жизни. Юнги говорил, что никто не будет слушать его, даже если Чонгук очень сильно захочет. Юнги говорил, что лучше своё мнение, даже если оно правильное, держать при себе, раз уж к нему никто не прислушивается. Чонгук хмыкает на «мальчике», потому что он теперь, разумеется, не её мальчик. У него есть свой хён, который может его так называть, было бы очень хорошо, думает Чон, а у неё нет больше на это права. — Это неправильно, конечно, — кивает она сама себе. — Конечно, это неправильно! — повторяется, упускает мысль, или просто хочет подчеркнуть интонацией всю проблему, или удивляется так по-свойски. — Этот мужчина тебе ничего не даст. Только если секс. Больше ты от него ничего не получишь, ты ему не нужен. Ты просто его игрушка! Мин даёт ему больше, чем родители за три года. Он говорит, что важнее всего образование, он бы сам учился сейчас чему-нибудь новому, но теперь у него есть мелкий, которому нужно всё проверенное своим опытом рассказать. Он говорил о звёздах и о мнениях. О людях. О том, что они совершенно разучились видеть в жизни радость. Он и сам такой, как говорил Юнги, усмехаясь, но Чонгук не верит. Хён, разумеется, совсем не такой, отличается. А что они могут дать ему? Чонгук не находит ответа на свой вопрос. — Мы подыскали тебе кое-кого. Она очень воспитанная, прилежная, добропорядочная. Не мужчина, самое главное, — улыбается мать. — Пора менять жизнь. Мы никому не будем говорить об этом, будем тщательно скрывать. Просто небольшая слабость, подумаешь. У Чонгука цветы взрываются, ошмётками летят и горят внутри, превращаются в ярость. У него кровь бурлит, он хочет говорить. Хочет высказать всё ей, не может больше молчать. Не будет. Они думают, что могут дать ему всё, что ему нужно, но это что-то нужное они придумали сами. Чонгук встаёт с дивана резко и двигается к ней, у него в глазах отражается вся ярость мира — он так зол, потому что они решили, что могут построить его жизнь. Он сам хочет её строить. С хёном. — Да как ты смеешь?! — кричит он, толкая её к стене. Она удивлённо бормочет его имя и говорит, чтобы он успокоился. То самое «Чонгукки» из её уст звучит настолько паршиво, что у Чона глаза слезятся. — Ты не имеешь никакого ёбанного права! — Не матерись при матери! — вскакивает отец. Он усмехается ему в лицо, думает, что тот тоже поддаётся её влиянию. Ему так неприятно находиться с ними в одной комнате, будто вся гниль из их душ распространяется по комнате, скользит по стенам чёрной краской, впитывается в его сердце. Он боится стать как они, он хочет отсюда уйти. — Тебя волнует только это, да? — кричит Чон. — И ничего такого, да? Да у меня дохера чёртовых проблем, а вас волнует только это. Оценки ещё, да, как я мог забыть? — и вся злость переливается через край, бурлит в нём, они опасаются её. А что бы сделал хён, будь он на их месте? Он никогда не будет на их месте. — Моя главная проблема — вы! — Перестань! — вторит ему мать. Очевидно, скандалить он научился у неё. Но он так не хочет этого, они заставляют его кричать, вырывать себя изнутри, царапать стенки звуком. Ему так больно смотреть на них. Ему так больно осознавать, что он — их сын. — Не перестану! Вы ни черта не видите! Никто мне не нужен, кроме хёна. Отвалите от меня, я сам решу, что для меня лучше, — кричит он. Он так много кричит, он разрывает себе горло этим криком. Он уже не может себя остановить, хотя и кричать уже не может, хрипит только. В глазах плывёт всё, он пытается это остановить, но не может собраться, не может сдержать себя. Он должен высказаться, он должен всё это из себя вылить, деть куда-то. Отец хватает его за руки и говорит спокойно, чтобы имел уважение к родителям и вёл себя порядочно. А Чонгуку рвать и метать хочется, разрушить всё, что им так дорого, если они сами хотят отобрать у него самое прекрасное в его жизни — хёна. Он себя хочет отчаянно погубить, если он им дорог, хотя кому он это говорит. Он кричит на всю квартиру, раздирает себя, мать прикладывает ладони к ушам, не желает этого слушать. Слышать его настоящего, его боль. И ему становится ещё больнее оттого, что самые родные по факту люди являются настолько чужими. — Ты наказан! Он наказан ими. Наказан их существованием. Когда его впихивают насильно в его комнату, кидают на кровать и сразу же дверь запирают, Чонгук опрокидывает комод, рабочий стол, пинает шкаф. Он выливает всё это. Загинается на полу и снова кричит. Они так долго добивались этого, а сейчас запирают его, чтобы не слышать. Запирают. Он чувствует, как стены его комнаты давят на виски, раздавливают черепную коробку. Его голова сейчас взорвётся, а они уходят пить чай. Из его глаз непрестанно льются слёзы, показывающие его боль, а они смотрят телевизор. Он кричит уже не от злости, а от страха. От собственной потерянности и никчёмности. Он так хочет к хёну. Ему необходимо пойти к хёну. Хватается за голову и ложится на пол. Лежит так слишком долго, слышит, как отец щёлкает выключателем и устало выдыхает, а мать цокает языком и наверняка головой качает — они идут спать. Если раньше он пытался их понять и винил себя за неумение, час или два назад ненавидел их и даже не пытался войти в их положение, то сейчас он прямо осознает, чувствует, знает — они чужие. И стена между ними просто огромна. Не физически. Они даже не пытаются, так какой смысл пытаться Чонгуку? Он вытирает тыльной стороной ладони высохшие слёзы, высмаркивается в платок и убирает его в карман, встаёт. Гул в голове стихает, перестаёт кружить, он осознаёт реальность и втягивается в неё. Желание быть с хёном стало ещё больше. Когда он вспоминает, на каком он этаже живёт, переодевается и окидывает закрытую дверь взглядом, он не берёт с собой больше ничего: телефон лежит на простынях. Выбирается из клетки. Чонгук вдыхает ночной воздух облегчённо, будто прошёл огонь и воду, ножи и клинки, будто все выдержанных им сто испытаний ушли в небытие и его призом является этот такой желанный вдох. До хёна идти немного, он возвращается к нему обычно после уроков, но он уверен, что хён войдёт в его положение и поймёт, что приютит без лишних вопросов, вообще, кажется, молчать будет. Он уже представляет, как будет сидеть, завернутый в плед, на кухне, пить чай мятный и улыбаться, а Юнги качать головой и смотреть так, будто у Чонгука вся жизнь ещё впереди, а сейчас он совершает ошибки, о которых будет смеяться после. Так оно и есть, будет говорить Юнги, а Чонгук не верить, отвечать, что с хёном всегда будет, при любых обстоятельствах. Так оно и есть, будет говорить Чонгук. Он думает об этом, и на сердце автоматически спокойно становится, тучи рассеиваются на лбу, глаза улыбаются. И теперь всю дорогу он думает о хёне, отгоняет мысли о родителях прочь, не хочет, чтобы они были даже в его мыслях между ним и Юнги-хёном. Не хочет, чтобы они были в его жизни. Он хочет только хёна в своей жизни, строит планы, думает об этом. Представляет себя на хёновской кухне, и нигде больше – разве только в его постели? Разве только везде и всюду, но только там, где есть хён. Они уже отдали свои клятвы, мысленно, глядя друг другу в глаза в тот самый момент, когда дыхание на двоих и никуда уже не денешься — Чонгук и не хочет. Он спешит, бредёт, не видит перед собой ничего, только счастливую жизнь, хёна родного, хёна тёплого и… И ему так плохо становится от этого, будто всё то, что он напридумал, вдруг испарится, вдруг исчезнет, ведь это не стало ещё реальностью, так может улететь с ветром, так и не сбывшись. И ему так дурно становится дышать этим воздухом, дурно становится жить, но греет мысль, что за углом дом Юнги, а значит, убежище. Его убежище, святилище, его покой. И когда он просто влетает в квартиру, вдыхает совершенно другой воздух, которым хочется пропитать всё тело, а не задыхаться пеплом и подавлять рвотные позывы. Это омерзительно для Чонгука. Юнги-хён несёт с собой уют в любом случае, даже если выходит встречать Чона в трусах и растянутой футболке, трёт глаза указательными пальцами. Чонгуку просто приятно видеть его, знать, что есть человек — Юнги-хён. А это имя само говорит за себя. Чонгук не может выразить свою привязанность к хёну. — Хён, Юнги-хён, Юнги-хён, — шепчет он, стаскивая холодную куртку и снимая ботинки. Идёт к нему, поджимая губы, Юнги уже готов раскрыть свои тёплые объятия. — Хён, они… они ведь совсем… нельзя так… я не готов… И он даже не спрашивает ничего, он будто понимает всё. Будто нити его души — серебряные и тонкие — тянутся к нитям души Чонгука, сплетаются и передают абсолютно всё Юнги-хёну без ведома Чонгука: он ведь и не против. Юнги просто считывает всё по Чонгуку: слёзы, глаза, дрожащие губы и действия. Чонгук называет это магией, Юнги — анализом. — Я хочу с тобой только, я не хочу с ней, — разрывается младший. И у Юнги в голове всё складывается, всё формируется в целую картинку, недостающий кусочек паззла сам встал на своё место: у Чонгука даже спрашивать не надо, всё сам расскажет, потому что доверие между ними — это совсем не то слово для точного определения. Он ведёт его на кухню — внутри Чонгука уже тают огромные льдины — оставляет его греться у батареи, а сам заваривает мятный чай, ведь кофе Чонгуку нельзя. Ведь кофе для Чонгука он не представляет, как варить, а с мятным чаем всё более-менее просто. И у Чонгука апрель в середине декабря, он улыбается этому. Внутри колокольчики звенят, только грустно почему-то, а ещё плакать хочется, но Чонгук отговаривает себя, ведь по сравнению с другими проблемами его проблема не достойна слёз. Он смотрит на хёновскую спину, на складки огромной белой футболки, ищёт себя в этих складках, и понимает, что плачет — не сдержался. А ему бы опыта побольше, чтобы не срываться на этих моментах. А ему бы учения хёна. Юнги думает, что Чонгук совсем не прав. Точнее, не совсем прав. Он думает, что лучше бы Чонгук вернулся, ибо он уже понял нрав его родителей, в каких условиях рос Чон-младший. Он смотрит на заваривающийся зелёный чай и мяту с сахаром — она осадком на дне, а травинки мечатся бешено, будто ища свой путь и выход отсюда. Чем-то напоминает Чонгука, но Мин думает, что это уже n-нная степень шизофрении. Он старается подавлять в себе такие мысли, как скучания по младшему и невыносимое желание прижаться губами к холодной коже. Он подавляет в себе такие позывы, как Чонгук подавляет в себе неприязнь к миру — у кого сложнее? У Юнги, конечно, всё всегда сложно, но на поверхности всё кажется простым, а у Чонгука подсыхает чай на губах, он слизывает его языком и улыбается — вот в чём его спасение. У Чонгука есть спасение от реальности. Спасение Юнги — его же пропасть. Юнги тянет его в кровать, чтобы согреть теплом одеяла — своим теплом. Собой? Только Чонгуку без разницы, куда поведёт хён — он готов на любые перемены в жизни. Юнги даже усмехнуться хочется на такую самоотдачу, но он понимает, что усмешка Чонгуку — как пощёчина на расстоянии. Надо просто стараться не делать ему ещё больнее. Он прижимает его к себе, делает отчаянный глоток воздуха — Чонгуку спокойно. Ему бы его спокойствием насладиться сполна, только нельзя: запрет, табу. Отчаяние. Юнги всё ещё думает, что лучше бы Чонгуку сейчас в своей кровати лежать и хныкать в подушку, а не здесь — под уютным боком хёна. Но всё же лучше, чем петля. Всё лучше, чем петля. Юнги охватывает скользкий страх, он старается спрятаться от него в мягких волосах Чонгука, что несут и спасение, и гибель. За окном кружит снег, начинает метель метаться в поиске своего назначения, не зная, что её метания — её жизни смысл. Юнги думает об этом, но не долго, потому что Чонгук убаюкивает сопением и мягким бурчанием. За окном снег бушует, а такое чувство, будто внутри Чонгука весна. Дождливая весна — юность.