Дождливая юность

Чонгук смотрит на неё и ничего не чувствует. Сидит она перед ним: действительно воспитанная, прилежная, добропорядочная, глаза опускает. Будто сошла со страниц «Джейн Эйр». Это могло бы привлекать, если бы не отпугивало. Родители уже что-то планируют — свадьбу — и Чонгуку от этого тошно. Он бы хотел на них посмотреть, если бы он им диктовал правила и строил их жизнь. Но хён сказал, что лучше молчать, что лучше пока оставить так, смириться. Вообще он старается не показывать свой гнев, ибо помнит, чем закончился тот раз — кажется, это было неделю назад? Просто он не хочет терять связь с хёном, а он его после школы до дома довозит, покупает что-нибудь, в кафе водит, ибо Чон решил забастовку устроить и деньги у родителей не брать. И он ради этого готов молчать, даже если женят, он всё равно сбегать к хёну будет. Картина представляется перед ним: собаку так бьют новые хозяева, чтобы слушалась, но она всё равно возвращается к своему родному хозяину, который понимает, что это неправильно, но он всё-таки любит её. Чонгук тоже знает про Юнги, он не читает его, но понимает. Чувствует. Юнги занимается анализом, Чонгуку этого не надо. Хотя Чонгук очень надеется, что Юнги его тоже чувствует. Ему плевать на родителей так же, как и им на него. Он лишь смотрит на неё, плавно скользит взглядом по хрупкой фигурке, с таким скучанием, что мама бьёт его по руке. Он не реагирует и на это почти никак, лишь хмыкает, дёргая уголком губы. Он сравнивает её с хёном, хотя не должен бы, ведь это совершенно разные миры, разные примеры. Он просто представляет на месте хёна её — такую робкую. Она не сможет как хён. — Итак, это всё? — её родители даже говорят, как люди из девятнадцатого века. Родители Чонгука пытаются им уподобиться. — Разумеется, — давит из себя мать. Она, видимо, совсем не рада такому слегка высокомерному к ней отношению, ведь она не привыкла к этому. Она выше этого. Всё в ней настолько удручающе и грустно, будто внутри неё уже давно погибли цветы и заснежено, к сердцу добираться метелями и буранами. Чонгук не любит зиму, так что даже не хочет пытаться. И когда они, скрывавшие самих себя за крупными масками, ушли, оставив его наедине с ними, он вдруг решил, что надо бежать. Куда бы то ни было бежать, даже если бежать не можешь, ты просто должен уйти, исчезнуть. Потому что ты им не нужен. И из этих соображений ты в первую очередь будешь искать того, кому ты нужен. Чонгук думает о Юнги и его руках. О Юнги и его мире. О Юнги и о них двоих. Он бежит очень профессионально. Родители установили контроль, но когда его хоть что-то останавливало, когда перед глазами строчка только мигает: «Хочу увидеть хёна». Когда его что-то останавливало, когда он бежал к хёну. Хён — его дом. В который он всегда возвращается. В который он хочет приходить, оттряхивая снег и ругаясь на суровую зиму, но счастливо улыбаться, едва завидев Юнги в дверях. Уютного и тёплого. Единственное спасение этой зимой. Единственный понимающий его человек пришёл к нему зимой, и что за ирония? Чонгук выходит из дома, не обращая ни на кого внимания, потому что сейчас ему только одно важно, он только одно хочет видеть. И почему он никак не устанет о нём говорить? А ему до слёз Юнги не хватает, того, что греет под боком и является причиной всей его жизни. И кажется ему, что это ненормально уже, хён сам говорил, но ему так нравится всё время к нему возвращаться — хоть что-то правильное в его жизни. Он идёт к нему на работу, потому что точно знает, что дома не застанет: рабочая ведь смена. А увидеть Мина хочется как никогда. Будто воздуха мало, он слишком много выдыхал за эту зиму. Будто недостаток крови. Вынимает телефон из кармана, игнорируя начавшийся снег, и видит пропущенные от матери и отца. Он видит в этом лицемерие. Им ведь неважно, что приключилось с их сыном — с их частью. Они должны ведь интересоваться им и волноваться за него. Почему они волнуются совсем не за это? Чонгук чувствует, что в его жизни всё такое неправильное, всё, что касается его и родителей. Он так жалеет. Родителей не выбирают. Когда он добирается до бара, в котором работает Юнги, чувствует, как дышать становится легче. Он не знает, как это действует, но будто, чем ближе он к хёну, тем легче ему становится жить. Понимать, что скоро долгожданная встреча. Они не виделись слишком долго. Для Чонгука любые минуты без хёна – долго. — Юнги! — сразу выкривает в толпу. Тут все его знают. Чонгуку так приятно осознавать, что его хёна уважают, к нему прислушиваются, они действительно считают его важным лицом. Он не строит из себя чиновника, он просто разливает коктейли и выслушивает пьянь. Чонгуку нравится работа хёна. — Юнги! — Тише, мелкий. Хён всегда говорит, будто успокаивает. Когда Чонгук видит Юнги, у него в голове раздаётся фортепианная музыка. — Хён, я так скучал, — кидается к барной стойке и улыбается. Ему нравится улыбаться хёну, но больше нравится, когда улыбается хён. — Я сказал, тише, — должно прозвучать грубо, но Чон расценивает это как заботу. О них и об их отношениях. Чонгук знает, что они есть, хоть хён и не говорил ничего точного. Между ними нет ничего точного, но точно что-то есть. — Я должен тебе рассказать, хён, ты не поверишь. Точнее, нет, ты поверишь, я даже думаю, ты скажешь «я так и знал». Ты много не скажешь хён, но будешь много думать и делать вид, будто это тебя не интересует. Юнги закатывает глаза. Понимает, что Чонгуку никакой анализ не нужен. Чонгук чувствует. Юнги не знает, как реагировать на это. Юнги являлся опорой для Чона, а сейчас он уже самостоятельный ведь. Пусть и мелкий на вид, всё равно знает уже больше, чем нужно. Чувствует. Чонгук рассказывает, захлёбывается словами, Юнги ему стакан воды подаёт, продолжая протирать стаканы. Он смотрит внимательно, потому что когда человек говорит искренно и откровенно, лучше смотреть ему в глаза — ты многое поймёшь. А в случае с Чонгуком надо вглядываться в радужки, отыскивая в них те самые моменты и ситуации, которые он описывает. Юнги всё понимает и анализирует. А ещё он умеет успокаивать Чонгука. Или Чонгук научился принимать своеобразное утешение хёна. — Всё хорошо, Чонгукки, ты теперь здесь, — то есть не там. И Чонгуку действительно хорошо. Потому что хёновское «Чонгукки» греет лучше любого чая, а сам тон и взгляд – это тоже очень важно для него. Ими хён будто обнимает Чонгука, он будто даёт ему кров и еду. Он не может его обнять, он делает это словами, взглядами, улыбками. Чонгук сидит в баре долго, не пьёт, конечно, кто ему даст. Он просто сидит за барной стойкой и смотрит на хёна. Юнги хотел было дать совет: лучше приглядываться к людям, пытаться придумать им судьбу, угадать их жизнь. Это очень интересно и увлекательно. Но у Чонгука свой мир, сосредоточившийся лишь на одном Мине Юнги. Юнги думает, что Чонгук помешанный и это неправильно. Вообще в жизни Чонгука много неправильностей, но Мину так не хочется быть одной из этих неправильностей, хоть и сам Чон считает совсем по-другому. Юнги знает правду. — Юнги, — Чонгуку нравится произносить имя хёна, он делает это за вечер несколько раз, радуясь тому, что громкая музыка может скрыть причину его улыбок и красных щёк. Это лучше, чем провести вечер с родителями за стеной. Это много лучше, а ещё рядом хён. Чонгук так искренен. Когда Юнги заканчивает смену, на часах больше четырёх утра. Мин протирает барную стойку, укладывает стаканы обратно, сдаёт отчёт начальству. Чонгук наблюдает за точностью движений рук. У хёна руки эстетически-правильные. На них можно любоваться. Юнги может этими руками человека убить и сделать это красиво. — Пошли, Чонгукки, — машет рукой Мин. Они садятся в его машину. Юнги включает что-то из своего, музыку, которая если не вдохновляет, то настраивает. Юнги не включает печку. Чонгук тянется сам. — Хён, когда у тебя следующая смена? — Я ещё работу взял. Не скоро. — Зачем тебе ещё работа? — Делать всё равно нечего. — Хён, поехали домой. У тебя есть я. Юнги знает, о чём говорит Чонгук. Он считает, что если у Юнги есть время, то он мог бы проводить его с ним, Чонгуком. Но сам Мин так не считает. — Лучше бы всё было, как надо. — Хён, так надо. Ты – надо. И Юнги верит. Но не смиряется. Они едут плавно и медленно, Мин не привык набирать скорость. Всё, что происходит в его жизни, такое нескоротечное. Чувство, будто Юнги не умеет двигаться быстрей, развиваться быстрей, жить быстрей. Юнги будто совсем не из этого мира. Не относится к нему. Всё вокруг него будто зависло на доли секунд. Юнги поворачивает руль, а Чонгук сначала за дорогой не следит, он на хёна смотрит, глаза закрывает, музыкой наслаждается. А потом открывает глаза и видит знакомый поворот. Настолько знакомый, что кажется, будто Чонгук его знал до хёна. — Что это значит? — Именно это и называется «надо», Чонгукки, — отвечает Юнги. Юнги всегда отвечает так, будто словами окутывает, обматывает. Чонгук растворяется. Ему хочется спать. Огни мелькают в его глазах. — Хён, ты же знаешь, что нет. — Это ты не знаешь, Чонгукки. Ему нравится слушать голос хёна, но сам диалог совсем не нравится. Он чувствует подкатывающую к горлу обиду, готовую вырваться злыми словами, но это — ложное. И Чонгук знает. Научился. Он терпит. Закрывает глаза, поддаётся ветру, его уносящему. Он будто кожей чувствует, будто движется быстрее хёна. Что хён отстаёт от обычного темпа, а Чонгук наоборот слишком быстрый для этого мира — таким образом, расстояние ещё больше. Хён не хочет двигаться быстрее, Чонгук снижает темп, чтобы только ближе, но понимает, что долго не сможет. Он буквально чувствует, как время проходит сквозь него. А у Юнги время ползёт вниз, течёт по коже, будто обходит стороной, не решается. Будто даже время не может противиться хёну. Он буквально кожей чувствует, как что-то от него ускользает. Он не хочет, чтобы это был хён. Хотя не понимает. Теперь. Они подъезжают к его дому, Юнги смотрит вперёд, словно избегая взгляда. Огни исчезли, быть может, они и ускользали? Хочется верить. Чонгук отстёгивает ремень безопасности и смотрит на Юнги. — Поцелуй меня. — Это лишнее. — Это нет. Чонгуку хочется. Будто если он сейчас не почувствует, потеряет что-то ценное, поддерживающее его жизнь. Он даже готов плакать ради этого, ровно как человек, рыдающий о смертельной болезни. Он даже сам вперёд тянется, хотя знает, что не получит, пока хён не разрешит. И хён разрешает, поворачивается и мажет губами. И это настолько потрясающе, будто в последний раз. — Обещай мне, — Чонгук выходит из машины, кладёт руки в карманы. — Обещаю, — кивает Юнги. Машина отъезжает, мигает фарами. Свет в глазах Чона искрится, а потом потухает. Хён не выполняет обещание.