Десант среди гор и снегов

      Противник с каждым шагом становился всё ближе и ближе, отчего его продвижение приняло угрожающий характер. У Ефима начали заканчиваться патроны в автомате: он непрерывно добивал остаток последнего магазина АКСУ в наседавших ваххабитов, периодически скрываясь за насыпью, дабы избежать поражения вражеским огнём. Сразило связиста, чьё лицо искривилось в безумной гримасе, словно погиб человек, охваченный припадком.       Несколько бойцов, которые были переданы Дмитрием под начало Ефиму, поддались страху, что вместе с состоянием дикого помутнения заставил их выбросить оружие и убежать с поля боя, выход с которого находился где-то внизу, после чего огонь оборонявшихся ополченцев со спецназовцем заметно ослабел, позволив «духам» усилить нажим таким образом, чтобы их боевой порядок, словно лавина на австрийском горнолыжном курорте, снёс военных, как незадачливых туристов.       Вскоре перестал стучать пулемёт Аскерова, а сам Аскеров, до безумия испугавшись смерти, чуть не сдался под напором зова сердца и не побежал с горы в сторону кишлака. Но долго в строю он не продержался: исламист высадил в него несколько пуль из старого АК, которые вонзились Аскерову в плечо и прошли навылет. Поражённый таджик упал за мешок с песком, затем послышался его неистовый крик, что смешался с ярым воплем Хусейнова, чей автомат громко затарахтел, изрыгая пули в сторону наседавших в двух метрах от него «духов». Глаза обезумевшего паникёра излучали неподдельное бешенство, вызванное осознанием скорой и, главное, необратимой смерти.       Положение стало ещё хуже тогда, когда в АКСУ Стефаненко опустел последний магазин. Разъярённый снайпер с силой швырнул во врагов бесполезное оружие и потянулся к своей снайперской винтовке, из коей он мог стрелять только одиночными, но и там скоро закончились патроны, а перезарядка СВД в ближнем бою скорее могла бы больше стоить жизни стрелку, чем противнику. У погибшего радиста спецназовец с оскаленными от злости зубами забрал АКМС, однако к тому моменту надобность в нём резко сократилась: в бой вступила присланная Дмитрием подмога, исламисты теперь были всецело озабочены только её появлением.       Грохот стрельбы усилился, отчего в данный момент Ефим не мог толком разобрать, кто, откуда и по кому стрелял. Он, скрипя зубами, просто пускал тяжёлые очереди вперёд, где от огня ополченцев один за другим укладывались мёртвые ваххабиты. В такой ситуации Стефаненко сложно было даже понять, от чьих выстрелов на самом деле падали враги на этой проклятой горе: от его или от пуль других бойцов «Народного фронта»?       - Вперёд! Смять их! Не заденьте наших! – слышались выкрики Шарипова и ответные реплики на таджикском для тех, кто не понимал по-русски. Своими громкими возгласами он, в первую очередь, стремился оповестить уцелевшего в бою спецназовца о прибытии помощи. Слова на «великом и могучем» также послужили ориентиром и для подчинённых Ефима, ведь по-таджикски мог орать не только дружественный боец, но и противник, а вот по-русски чаще всё-таки кричали свои.       - Стреляйте осторожнее! – отозвался Фархадов. Не менее важным для оборонявшихся было заявить о себе, чтобы подкрепление, вступившее в бой с ваххабитами, тоже оказалось оповещено.       Бородатые фигуры в лохмотьях, выглядя со стороны как однообразная и безликая серая масса, таяли быстро, словно по взмаху волшебной палочки, но делали это очень шумно. Людской массив исламистов треснул по швам, а вслед за разрывом строя последовало паническое бегство противников. Те из них, кто имел боевой опыт, для начала открыли прикрывающий огонь из автоматов и пулемётов по ополченцам, стоявшим на открытом месте, добавив сверху несколько гранат       После ответных действий врагов заметные потери понесли и бойцы «Народного фронта», чья разношёрстная орава начала погибать на глазах спецназовца с ещё большей скоростью, чем ваххабиты. На залитом кровью алом снегу появились новые пятна, а души погибших мучеников, облачённые в белые саваны, устремились к горной вершине, которая была настолько чиста, что ни один праведник своими деяниями не смог бы сравниться с ней в цветовой гамме.       - Преследуйте их! Не дайте им уйти! – кричал Шарипов. Затем в один момент после громкого взрыва его голос стих.       - Командира убили! – сообщил стоявший недалеко от него ополченец.       - Стоять! Займите оборонительные позиции! Прекратить преследование немедленно – это бессмысленная трата ваших жизней! – в такой ситуации с трудом сохранявший ясность ума Ефим понял, что теперь ему предстояло взять на себя командование подмогой. – Выполняйте немедленно!       Ополченцы, коих после обстрела «духов» осталось около пятнадцати человек, заняли места мёртвых в небольшом заслоне, что, по сути дела, разделял не только долину с горами, но и два разных между собой мира, изрезавших Таджикистан на части почти как лезвие огромного ножа, на котором в яркие дни отражались и мило переливались солнечные лучи.       Ефим самостоятельно связался с вертолётами, после чего задал экипажу одного из них новую цель: отступавших «духов» спецназовец решил уничтожить огнём с воздуха, так как погоня в горах ему казалась самой настоящей самоубийственной авантюрой. Через десять минут вновь послышалось шипение ракет, мерзкое урчанье многоствольного пулемёта и грохот взрывов, разносившийся по округе с эхом.       «Они лезли под пули, как умалишённые. Ещё бы, ведь им поручили очень важное задание – прорвать блокаду для спасения своих товарищей. Расшибись под огнём «крокодила», а приказ выполни. Цена победы значения не имеет. Бились они неистово, стремясь спасти людей. Однако при прорыве погибло только больше народу. Ох уж эта арифметика войны!» - задумался Ефим.       - Атаку «вовчиков» отбили, но погиб Шарипов, - доложил по рации Дмитрию Стефаненко, посмотрев на мёртвое тело таджикского командира, обгоревшее от разрыва гранаты. Рядом с Ефимом занимался ранеными Фархадов, который воевал с холодным видом, словно неживая статуя, и спасал людей с тем же мёртвым спокойствием.       - Понял. Мы почти закончили, следите за тропой и горами. Конец связи.       - Конец связи.       Паникёр Хусейнов заледенел и застыл на одном месте, прижавшись спиной к насыпи. Его охватил настолько сильный спектр эмоций, отразившийся на лице, что на какое-то время Ефиму показалось, будто там вообще ничего, кроме одурения, не читалось.       - Под конец боя ты смог изменить моё к тебе отношение. Молодец, - Стефаненко попытался подбодрить таджика похвалой, но попытка не удалась – Хуссейнов продолжал сидеть, как каменный истукан какого-нибудь южноамериканского дикого племени.       Фархадов сказал Джураеву:       - Сейчас придётся хорошенько потерпеть. Будет очень больно. Правда, по-другому мне тебя никак не получится спасти. Обезболивающего на всех не напасёшься.       - Я понял, - послышался слабый голос раненого, вскоре переросший в сильный крик.       Пахло спиртом с одной стороны, а с другой разило пороховой гарью и горелой людской плотью. Когда два таких неприятных запаха смешивались в единое целое, то хуже уже не могло ничего быть для тех, у кого сей бой являлся первым по счёту. «Хорошо, что сейчас зима. Под летним солнцем они бы смердеть быстро начали», - подумал Ефим, осматривая погибших. Все они лежали по-разному: кто-то покоился так, словно человек вовсе не умер, а лишь случайно споткнулся, уйдя в мир иной, от тел других виднелись лишь окровавленные спины. Некоторые молодые ваххабиты лежали лицом к небу так, будто бы перед встречей со смертью они решили воздать молитву к Аллаху. Среди живых, но умиравших, исламистов многие так и делали.       Дополняли причудливую атмосферу горького послевкусия, наступившего после очередного боя, крики раненых и постукивания оружия где-то позади.       - А ведь на этом никто не остановится, - философски заметил вслух Ефим Стефаненко.