Звёздный перекрёсток

Перекрёсток «Земляника»       Итак, кое-что проясняется, и мои дела совсем не так плохи, как может показаться со стороны. Я восстанавливаюсь, в это сложное время обо мне заботятся преданные умелые люди. Безопасность и уход — именно то, чего так остро не хватало после гибели охраны фургона. А самое главное — я уже отыскал своего восхитительного полукровку. Благодаря подаркам Раиа и собственной изобретательности, мне не придется годами мотаться по незнакомому умирающему миру, вычисляя и отсматривая отморозков всех уровней и мастей между поисками невозможного. Не придется мучиться бесконечным тоскливым одиночеством и бесплодной надеждой на чужие неясные обещания. Он жив, он рядом, он помнит меня и не ненавидит… Заботливое крепкое объятие, которое кое-кто не торопился разжимать, ускорившийся стук сердца под моей щекой, участившееся дыхание выдали моего чувствительного мальчика с головой — он меня хочет. Как бы я сейчас ни выглядел, что бы он ко мне ни ощущал — я для него желанен. И это уже много, это шанс начать строить наши отношения не на пустом месте. Это моя драгоценная фора, которую нельзя бездарно упустить. Но подумать обо всем стоит немного позже, сейчас необходимо было поесть. О да! Новые увлекательные вкусы и новое удовольствие! Но здесь меня ждало неприятное разочарование.       — Дарир.       — Я здесь, господин Ясон.       — Мне надо поесть, но тебе придется мне помочь.       — Слушаюсь, господин, все готово, я сейчас подам.       Обернулся он действительно очень быстро. Вот только ничем вкусным не пахло.       — Что это?       — Разбавленный сок, господин Ясон. Господин Клемент составил для вас диету по выходу из длительного голодания.       — И что там?       — Сегодня только разбавленный сок, маленькими порциями через каждые два часа. На ночь вам разрешен стакан киселя без сахара.       — Киселя?       — Это…такой густой питательный напиток. Местное блюдо, в вашем состоянии — очень полезное.       — Ясно. А завтра?       — Завтра цельный сок, протертые свежие овощи, потом, если будете хорошо себя чувствовать, отварные. На третий день вам разрешены дополнительно каши на воде, овощные супы и так далее. Но это предварительно, меню будет им корректироваться по вашему самочувствию.       — Разумно. Я не против.       Дарир руками в мягких хлопковых перчатках аккуратно приподнял мою голову и осторожно прижал край кружки к губам. Хорошо, что голыми руками не хватается, это больше не опасно, но мне бы было неприятно. Я слишком привык к своей полной изолированности, пожалуй, сохраню это правило и в дальнейшем, и объяснять никому ничего не буду, зачем? Выпил почти безвкусный сок, мало что мне давший, но спорить не хотелось, не настолько я упрям, чтобы вредить себе самому, в отличие от моего строптивого полукровки. Хм, не чувствую свое тело совсем. Только пока сок по горлу скользнул, заметил, а дальше — ничего. А кстати!       — Дарир, а что с естественными отправлениями моего тела?       — Для мочи стоит катетер с мочеприемником, а стула у вас ни разу не было, господин. Но господин Клемент приказал следить за этим и если на третий день диеты не наладится, то введет определенные продукты в рацион для нормализации работы пищеварительного тракта и кишечника.       Мне оставалось только порадоваться своей предусмотрительности в плане восстановления половых и мочевыделительных органов. Не представляю, как бы я смог проделать все это теперь, если бы меня нашли еще женщиной. И как бы объяснял им, кто я, что делаю и зачем. Впрочем, сейчас бы я и не смог ничего сделать… Так, тихо, спокойно, держу себя в руках.       — Господин Ясон, простите, можно вас спросить?       — Слушаю.       — По расписанию процедур дальше я должен сделать вам восстанавливающий массаж и лечебную гимнастику, но… вы не хотели бы до этого принять ванну? Ненадолго? А то из-за переломов мы боялись вас двигать и могли только обтирать влажными салфетками, но теперь они полностью срослись. Правда, ваши волосы господин Фредерик за прошедшее время лично мыл несколько раз, а расчесывал каждый день. Но остальное…       — Да, Дарир, было бы неплохо. Ты меня сможешь отнести?       — Конечно, господин, если вы позволите. Вам будет удобно, господин Фредерик оборудовал для вас личную ванную в соседней комнате, он так ждал, когда вы очнетесь.       Я неодобрительно промолчал, не хватало обсуждать мою личную жизнь с мебелью! Но подобная забота Рики о моем комфорте была приятна. Дарир понял намек и больше запретную тему не поднимал. Хорошая полезная вещь. Вскоре зажурчала, набираясь, невидимая вода, и я смог полноценно вымыться впервые за долгое время. Разницы, конечно, не ощутил, но сама мысль о купании была весьма приятна. Неожиданно для меня фурнитур залез в ванну, держа меня на руках, вместо того, чтобы опустить в нее. Оказалось, мой непредсказуемый пэт установил для меня не ванну, а целый минибассейн! А в нем лежанку, вроде пляжного шезлонга, на котором я мог лежать при купании, не опасаясь утонуть.       Теплый влажный воздух, острый запах моей любимой смеси цитрусовых, тихий нежный плеск воды от бережных движений фурнитура успокоили, позволили расслабиться, отпустить на время тревожные мысли и лихорадочные расчеты. Почтительно предупредив меня, он тщательно промыл по-прежнему длинные, судя по значительному весу, волосы, высушил их и осторожно расчесал. Хорошо, что меня не остригли, за короткими, конечно, было бы легче ухаживать, но длинные волосы действительно важны, хотя распоряжавшемуся здесь всем Рики узнать об этом было неоткуда. Впрочем, полукровка всегда втихую восхищался ими, самонадеянно полагая, что я не замечаю. Ну да неважно, почему он оставил все как есть, главное — результат. Мерные ритмичные движения мягкой щетки, педантично скользящей по прядям положенное количество раз, закончили начатое в ванной, и в результате я задремал. Заметив это, Дарир завернул меня в большое полотенце, уложил отдыхать, наверное, на диванчике и ушел перестилать кровать.       Как он отнес меня обратно, я уже не почувствовал, проснувшись только через три часа. Я начинал потихоньку ощущать время, хотя как это у меня получалось — не мог определить. Получив следующий стакан разведенного сока, на вкус другого, переждал, пока Дарир сделает неощущаемые, но необходимые массаж и гимнастику, и приступил к добыванию информации. Вскоре я уже знал в общих чертах всю его местную жизнь и историю появления в поместье.       Занятно, как мой дикий эгоистичный агрессивный пэт добровольно собирает вокруг себя своих главных эосских мучителей и трогательно заботится о них. Точно, мазохист. Я сразу уловил в нем эту неосознанную потребность в подчинении в сексе сильнейшему — через боль, через унижение, в которой он так и не признался даже самому себе. Думаю, это было чем-то вроде компенсации — потребности расслабиться, отключиться от сумасшедшего напряжения, вызываемого руководством уличной бандой более взрослых и крупных парней, обеспечением ее выживания и процветания в беспощадных беспросветных кересских трущобах. А мне необходимо было мгновенно утвердить над ним абсолютную непререкаемую власть после дурацкой послушной прогулки следом через весь Мидас. И принудительный секс — самый простой способ показать свое превосходство. А то, что я умею быть нежным, только подливало масла в огонь нашей страсти, раздувало пожар противоречий. Спустя время я понял, что если бы у него была возможность кем-то командовать в остальное внепостельное время — не мной, естественно, но хоть кем-нибудь: своей бандой, бригадой Эйтос, даже подсунутым ему Орфеем при возвращении выводком новых пэтов, построенном и подчиненным полукровкой в считанные секунды, к изумлению и, пожалуй, некоторой зависти Зави — его психика обрела бы необходимое равновесие. Он бы смог приспособиться и смириться. Но я в то время был очарован им, заинтригован и ни с кем не готов делить его время и внимание, поэтому не дал ему такого шанса, перекосив ситуацию в противоположную сторону. Цинично наступив на качели бешеного упрямого характера, расчетливо раздавив чувство собственного достоинства и остановив несущийся маятник одержимости в точке, противоположной запредельной трущобной гордости. Я снова самоуверенно пожелал получить невозможное — абсолютную покорность от дикого зверя, приручить того, кого еще никому не удавалось обуздать. И ошибся. Да, он был грязной невоспитанной обезьяной, но при этом умной, цельной, сильной личностью.       Воспринимая его поначалу лишь диким животным, облезлым помоечным котом, нагло безмозгло шипящим на всех вокруг, я проигнорировал очевидную истину, что жажда власти всегда была необходимым качеством мужчины. А Рики был настоящим мужчиной, даже в свои смешные нелепые пятнадцать лет. Обрушив на перепуганного, обозленного нищего мальчишку нечеловеческий абсолют власти и силы блистательной Танагуры, я не учел универсальный третий закон Ньютона: «Сила действия равна силе противодействия», действующий не только в физике или механике. И ответом на элитный беспредел, закономерно, стала кересская революция в Эос, в самом сердце Железного города. А потом в разуме и сердце Императора Синдиката Амои. Мне, блонди, элите элиты пришлось признать беспородного полукровку человеком, достойным свободы и равенства — попытавшись сделать его пэтом, моей постельной игрушкой и бесправным домашним животным. Удивительно. Слабый остался слабым, но все равно победил сильных. Не имея ничего, кроме несгибаемого характера и ума, чтобы противостоять дзинкотаям, всему извращенному социальному строю Амои, где люди являются лишь презираемым всеми мусором, Рики сумел остаться тем, кем был, но в очередной раз изменился, преодолел свои пределы… Взлетел в небо, даже не имея крыльев… Он всегда находил способ добиться желаемого, не желая отступать ни на шаг, не обращая внимания на цену, и в этом мы с ним одинаковы. Именно это качество завораживало всех, сталкивавшихся с нами. Ни один не смог остаться равнодушным. Даже пресыщенные безразличные блонди, чем дальше, тем с большим интересом следили за торнадо событий, закручивающимся вокруг нас. Да, у судьбы точно есть чувство юмора, хотя не сладко быть объектом ее шуток…       Неприятным сюрпризом в нашем долгом разговоре с Дариром стал его вежливый, но непреклонный отказ рассказывать что-либо о моем бывшем пэте. В целом, ожидаемо, мой фурнитур еще с Гардиан к нему неровно дышал, за что и поплатился в результате. Но это не проблема, я и не надеялся узнать все мгновенно. Так даже интереснее, подожду, расспрошу остальных, постепенно объемная картина реальности сложится сама.       Снова сок, уже более концентрированный, и снова неотвратимо навалившийся непродолжительный сон. Ужасно чувствовать себя таким слабым, бесполезным, зависеть даже в сущих мелочах от собственного фурнитура. Одна надежда, что это ненадолго. Не знаю, на сколько еще хватит моего терпения и мужества. Нет. Знаю. Их хватит, сколько бы ни понадобилось. Я найду любые силы, любые способы, чтобы полностью выздороветь. Не отступлю, иначе потеряю шанс удержать Рики. Потеряю возможность выполнить клятвы, данные Габриэлле и Раиа. Потеряю себя. Нет, никогда. Рики — мой, и Эльтарне я погибнуть не дам, а значит, справлюсь любой ценой. «Все, что ты сможешь придумать, вообразить, захотеть, приложив труд, фантазию и знания — получишь. АБСОЛЮТНО ВСЕ!» Я помню, Раиа, твои слова. Больше того, я проверил их истинность. Что ж, если труд мне пока помочь ничем не может, буду с фантазией копить знания, их слишком много не бывает. А потом, когда придет черед и всего остального, я буду готов.       Пожалуй, ослаблю-ка слегка поводок Дарира, дам ему небольшую передышку, все равно никуда он от меня теперь не денется. А подтяну поближе такого полезного врача. Клемент меня еще не знает, вот и выпотрошу его как следует, посмотрим, чего он стоит. Этот умник, сам того не понимая, станет моим, я найду для него и крючок, и неотразимую приманку. Собственный, абсолютно преданный врач никогда не помешает, ведь кто знает, как дальше повернется такая захватывающе интересная, насыщенная жизнь…       Летя на любимом байке в Шариан, сквозь полотнища косых утренних лучей, прорывающихся между стволами вековых сосен и раскрашивающих темный асфальт золотыми полосами, Ферк сходил с ума от разрывающих его эмоций, мыслей, ощущений. В голове царил полный бардак, разгрести который прямо сейчас, мягко говоря, он при всем желании не смог бы. Ветер свистел в ушах, дергал за вылезшие из-под шлема волосы, дорога виляла перед глазами как пьяная змея, руки сами собой привычно выворачивали руль, а в груди метался и полыхал с каждой минутой все жарче темный огонь. Ясон пришел в себя. Он пришел в себя. И первым его словом было «Рики». Рики. Фредерик помнил себя странным полукровкой Рики Дарком. За прошедшее время он вспомнил в подробностях, осмыслил, принял ту жизнь своими сердцем и умом, добавив ее в копилку к прочим своим воспоминаниям, знаниям и мировосприятию, хотя так и не смог в полной мере отождествиться с той перекореженной личностью, слишком они были разными. И он даже смирился со своими ненормальными неуправляемыми чувствами к рагонову блонди. Ну, почти смирился. А этот гад! Дыхание перехватило, по животу промчалось стадо огненных мурашек, руки подло затряслись, и Демон вынужден был свернуть к обочине, чтобы не влететь в первое же дерево. Аж зарычав от накатывающего искрящегося бешенства, почти теряя всякий контроль, он на последних крупицах здравого смысла втащил байк подальше в лес от чужих жадных глаз и принялся раздеваться.       — Гад! Сволочь! Блонди, мать твою Юпитер за ногу!!! — срывая на ходу куртку, стаскивая высокие ботинки, сдирая штаны и выпуская на волю свою боевую ипостась, Ферк мечтал сейчас встретить кого-нибудь и жестоко убить. И чтобы этих кого-нибудь было побольше. Бешенство, ужас, похоть, жалость и прочие темные чувства, смотавшись в огненный раздувающийся в груди шар, сносили крышу. Заливали алой пеленой безумия всегда холодные полночные глаза. Вырывались угрожающим шипением из искривленных губ, приподнятых вылезшими длинными белоснежными клыками. И, не в состоянии дальше сдерживаться, Демон отпустил себя. Он не помнил потом, как его мощный восьмиметровый хвост обвивал и ломал деревья как спички, а руки с кривыми адамантовыми когтями с нечеловеческой силой вырывали их с корнем. Как он, рыча от натуги, поднимал и швырял огромные валуны, с грохотом разлетавшиеся после ударов друг о друга острыми каменными осколками, неспособными пробить черную с алыми росчерками матовую чешую. Как нырял с высокого берега в обнаруженную по шуму воды на перекатах ледяную горную реку, скользя охреневшей чернильной струей против течения, словно нерестящийся лосось, ныряя на дно и взмывая ввысь мощными грациозными прыжками в облаке сверкающих брызг… Не помнил, пока не очнулся в небольшом глубоком озерце под ледяным водопадом, безостановочно и неутомимо колотящим по черной лохматой голове, вбивая в нее если не ум, так хоть вменяемость, очень далеко от места своей вынужденной остановки. Да уж, боевое императорское безумие во всей красе.       Посидев так, пока не успокоился окончательно, принц-бастард выбрался на высокий песчаный берег и, сориентировавшись, мокрой замерзшей тенью медленно заскользил обратно, беззвучно просачиваясь струйкой темного дыма между стройными лесными великанами. Являться в город нагишом или в боевой ипостаси было совершенно лишним, да и любимый байк потерять было бы жалко. Хорошо, что он, в отличие от отца, мог сохранять свой второй облик сколько и когда угодно. На ровной дороге по скорости наг спокойно мог держаться наравне со скачущей лошадью, перемещаясь по дикому лесу лишь немногим медленнее, тогда как человеком он бы топал до брошенных в запале вещей до самого обеда, даже будучи тренированным элитным бойцом. К тому же голым и босым по бурелому крайне некомфортно бегать, как и выслушивать потом пошлые шуточки Призраков про страстных кошечек в комплекте с просьбами «поделиться ценным адресочком». А в чаще его таким никто не увидит. Так что теперь Фредерик бесшумно и стремительно скользил между розово-золотыми стволами сосен, наслаждаясь редкой в последнее время возможностью расслабиться, размяться, отвлечься. Вдыхал густой, хвойно-смолистый аромат, слушал беззаботное чириканье лесных птиц и старался ни о чем не думать. Поначалу у него это даже получалось.       Но летнее солнце постепенно высушило, а затем нагрело смоляную чешую, отправив гулять огненные струйки по изящному телу, будоража, зажигая давно никуда не растрачиваемую страсть, постепенно переплавляемую в ярость. И кровь снова закипела во вздувшихся венах.       — Как? Как ты мог, Ясон? Придти в себя неизвестно где и с кем после двух недель беспамятства, едва попутно не умерев несколько раз, и безмятежно возлежать с непрошибаемым видом?! Ничего у нас не спрашивать! Кто мы такие, как ты здесь оказался, что с тобой дальше будет — ничего! Демонов блонди! Шутишь, темнишь, крутишь! А то, что о тебе заботятся, выворачиваясь наизнанку — это, как будто, так и надо! Ни здрасьте! Ни спасибо! Подайте пить, опишите травмы, спойте песню, мне скууучно! А стриптиз не сплясать, не?! У-у-у-уууу, робот ты бесчувственный! Андроид закоротившийся!       Слепой, парализованный, а тебе насрать! «Не рассчитал», бля! Что, ну что ты, псих, там считал? Шрамы свои? Переломы? Двести четыре пусть будут, а двести пятый уже, пожалуй, лишний? Остановимся на достигнутом? А с кровью ты что сотворил и как?! Лицо Клемента надо было видеть при этом милом заявлении. Вот тоже маньяк от медицины. И как с тобой, Ясон, общаться? Ведь ничего же не показываешь! И ничего от меня не ждешь, как в том проклятом Дана-Бан… Морду блондевскую кирпичом элитным и вперед! Ни страха, ни боли, ни грусти от потери всего, что у тебя было, а было о-го-го и до хрена! Улыбочки только меняешь как маски, да каждая со своим смыслом и подтекстом. В Эос я хоть по глазам твоим определял и по особым интонациям, когда песец пришел, натренировался за три-то года измывательств. А теперь? Глаза закрыл и голосом своим невозможным играешь, на нервах, сволочь патлатая, играешь… А сам такой теплый, живой, воду из рук так доверчиво пьешь, прижался щекой и затих, как будто бы я не заметил… Я же обнимал тебя и чувствовал себя самым счастливым сукиным сыном во Вселенной…       Ферк остановился, вцепился в ближайший ствол, постоял и с размаху постучался головой, ставя на место разжижившиеся мозги.       — Почему я не могу ничего тебе противопоставить? Всем могу — отцу, наставникам школы, сотне «дикарей», преступному миру двух империй — кому угодно, но не тебе, — пальцы медленно сжались в кулаки, прорезая когтями в древесине глубокие рубцы. — Однажды, когда мы разговаривали с отцом о маме, я спросил его: «Что такое любовь?» А он ответил, помолчав: «Иногда — счастье, иногда — проклятье». Я не удержался и прошептал: «А у тебя что было?» Отец подошел, взлохматил рукой мои волосы, такие же черные, непокорные, как у нее, он сам говорил мне, и, глядя пристально в глаза, шепнул в ответ: «И то, и другое. Но я ни одного мгновения не жалею, что она у меня была. Жалею только, что так недолго, что не сохранил свое нежданное счастье. Если ты когда-нибудь найдешь свою любовь — береги. Дороже этого ничего нет, я убедился».       Фредерик отцепил руки от злосчастного дерева, сковырнул когтем прилипший кусочек смолистой коры с узкой черной ладони, вздохнул и двинулся дальше по пустому, солнечному дикому лесу. Воспоминание о глухой тоске в глазах навсегда осиротевшего отца отрезвило.       — Кажется, это у нас семейное. Потому что моя любовь — тоже и то, и другое. И не определить, чего больше. Любить блонди… Блонди, который в любой момент уйдет, подставит, унизит, убьет… И ничего при этом не почувствует. И я об этом прекрасно знаю. За что мне это?! Я молод, красив, умен и образован. Я охренительно знатен, неприлично богат и знаменит в узких кругах, причем нескольких. Я могу получить любого и любую, хоть в фавориты, хоть в супруги, но мне никто не нужен, никто, только ты… Юпитерова бездушная кукла. Живой компьютер. Нелюдь…       Так, Фредерик, спокойно. Вдох — выдох, вдох — выдох. И так сто раз подряд. Почему я опять поддался неотразимости элиты? Опять попался в смертельную ловушку из ослепительно красивой плоти и беспощадного интеллекта, действующего с точностью и безжалостностью лазерного ножа… Я же больше не малолетний уличный карманник, впервые увидевший чудесных блонди и не знающий с чем их едят! Я — взрослый принц огромной сильной империи, боец и шпион высочайшего класса, обладающий полной памятью о пяти чудовищных годах, прожитых с Главой Синдиката Амои Ясоном Минком. Я знаю, знаю, какую любовь ты мне можешь предложить, блонди, и я …хочу? Хочу этого? Боли, насилия, унижения, рабства?! Или я хочу другого? С тобой. Того, что робко начало появляться между нами в Апатии. Того, что сияло огнями пожара в твоих нечеловеческих сапфирах у обрушившихся ворот Дана-Бан. Того, что я получил на Кавдорском тракте, как удар копьем в сердце. Того, что просто не успело сбыться в прошлой жизни, но имеет шанс случиться сейчас… Уж себе-то врать глупо… я люблю тебя. Я хочу тебя. Я схожу с ума от одной мысли о тебе. Стоит только подумать «Ясон», как по телу пробегают волны сладкой дрожи, соски заостряются, сжимаются в комочки в ожидании твоих ласковых безжалостных пальцев, живот и ноги сводит судорога предвкушения твоего скорого ритмичного вторжения в нежную глубину, член встает колом и ноет, мечтая о теплых шелковых губах и шустром умелом языке, выталкивающем меня за грань реальности раз за разом. Задница конвульсивно сжимается, ощущая голодную жадную пустоту, заполнить которую можешь лишь ты один… Терзая меня, разрывая, выбивая невозможное удовольствие, слепящее наслаждение до самой агонии…       Внезапный треск подлеска прервал разнузданные фантазии, грубо выдергивая в реальность. Но это, к счастью, были не провороненные лишние свидетели импровизированной прогулки, а всего-навсего выводок диких кабанов, деловито следовавших на кормежку. Фредерик остановился, замерев беззвучной тенью, проводил прояснившимся взглядом опасное семейство и двинулся дальше, вспомнив о необходимости поглядывать по сторонам.       — Да, я — псих, но я хочу этого. А еще хочу тебя. Пройдя полное обучение имперского шпиона, я теперь знаю, как можно доставить удовольствие, как возбудить любого, как найти самые слабые места и играть на них, доводя до безумия. Я хочу ласкать тебя со всем моим мастерством и страстью, изучить и излюбить каждый миллиметр чудесного тела, каждый изгиб. Хочу зажечь в тебе то же неугасимое пламя, что теперь вечно пылает во мне, запаленное тобой. Хочу увидеть пелену вожделения в бездонных синих глазах, нежный румянец желания на щеках, услышать срывающиеся с искусанных губ стоны, сдержать которые ты не сможешь, как бы ни старался. Хочу узнать, наконец, вкус твоей спермы. Хочу, чтобы ты сам раздвинул для меня свои бесконечные сильные ноги, раскрываясь и доверяясь до конца, чтобы впустил меня в свое совершенное белоснежное тело и не пожалел об этом ни мгновения. Но кричал от подаренного мной наслаждения.       Хочу…услышать от тебя еще раз твоим теплым, словно мурчащим грудным голосом: «Рики, любимый»… Хочу проснуться с тобой рядом утром, на подушке, застеленной золотым шелком волос и встретить ироничный синий взгляд, теплый, ласковый, с редкими серебристыми искрами возбуждения. Услышать насмешливо-ехидное «ты лежишь на моих волосах» и ответить с самодовольной ухмылкой «я знаю, зато так ты никуда от меня не денешься». Приподняться, будто бы выпуская, и подло впиться в нежно-розовые надменные губы, сминая, вылизывая, высасывая дыхание, играя с юрким языком, заманивая его, дразня, провоцируя. Не боясь за свою наглость отлететь на пару метров от небрежной хозяйской оплеухи… А, добившись своего, соблазнив и раззадорив, хочу плавиться шоколадкой на солнце под твоим мощным тяжелым телом, сгорать и умирать от страсти под чуть задыхающийся развратный шепот в стальном кольце рук, умеющих быть такими невыносимо нежными, в дразнящих невесомой, изысканной лаской шелковых сетях тяжелых прохладных волос… Что ты со мной сделал, Ясон… Что ты сделал…       Тяжело дыша, как загнанный зверь, Ферк снова остановился и принялся ласкать себя, чтобы достичь разрядки, без которой двигаться дальше стало вообще невозможно: он весь дрожал, пах сводило судорогами, член стоял как каменный, вырвавшись из защитного кожного кармана. Кончив всего несколькими движениями под собственный безнадежный стон, черный наг рухнул на теплый мягкий мох, потому что собственный хвост его больше не держал, раскинув руки, словно крылья, как когда-то в юности по ночам на крыше родной школы. Сорванное дыхание полукровки хрипло разносилось в ароматном воздухе, нарушая звенящую невидимой жизнью тишину летнего леса. Предательский хвост нервно свивал тускло мерцающие кольца, сминая траву, колотил смертоносным концом, вырывая клочья мха и раскидывая их в стороны. Сильные руки вонзили страшные когти в безответную теплую землю, судорожно сгребли в горсть и…высыпали обратно с расслабленным вздохом. Рассеянный взгляд двух раскосых бездн с алыми зрачками, заполненных утихающим потихоньку темным огнем, невольно заскользил по золотым лесным колоннам ввысь, в небо, синее, как любимые глаза. Вот только те всегда были холодны и безразличны, напоминая полярный морской лед. А так хотелось увидеть, как тает вечный монолит, течет прозрачными горько-солеными каплями, загорается искрами страсти и любви, становится теплым, словно это высокое июльское небо. Небо, перечеркнутое солнечными лучами капризной косой челки, пахнущее дождем и цветами, изменчивое, надменное, коварное, живое… мое…       — Что мне сделать, чтобы это когда-нибудь случилось, Ясон? Чтобы ты увидел во мне… меня? А не только доступную красивую задницу? Мне мало всего лишь секса с тобой, как бы восхитителен он ни был. Я хочу быть рядом всегда, а не только в постели. Хочу быть в твоем сердце, разуме, твоей жизни. День за днем, ночь за ночью, год за годом, до самой очередной смерти… Как и чем мне заинтересовать тебя, гений, и не оказаться снова на цепи, словно пес? Как добраться до твоих запрятанных замурованных чувств, проклятый дзинкотай, если они вообще существуют? А они существуют. Ты мне это доказал на Амои, умерев за меня… Ты выдал себя при нашей первой встрече на Эльтарне — твой шепот, твой невероятный светящийся счастьем и страстью взгляд… И сколько бы сейчас ты ни притворялся, ни строил из себя лорда-ледышку, я не забыл вчерашних слов: «мне приятно, горячие». И это вместо вечного твоего: «Держи руки так, как я оставил! Накажу!» И сегодня ты опять позволил мне безнаказанно прикоснуться к тебе… Что изменилось, а, Ясон? Но что-то точно изменилось. Вот бы влезть в твои элитные мозги, Минк… Но что я там найду? Я даже не знаю, кого ты любишь: меня или воспоминание о Рики Дарке? Но я — не он. Ведь я — другой… А ты?       Вот бы понять, зачем, нет, не так, ЗАЧЕМ ты потратил ТРИ ГОДА, приучая мое прошлое тело к своим ласкам? Полностью игнорируя писаные и неписаные правила и законы, плюя свысока на мнение всех вокруг, от меня до Юпитер? Ты, за минуту внимания которого готовы были убивать и умирать? Чей день, теперь-то я, как имперский принц, это знаю — всегда был расписан поминутно, если не посекундно? Зачем, Ясон? Что ты нашел во мне такого, чего тебе не могли дать твои распрекрасные пэты всем кагалом, твои еще более распрекрасные разноцветные элитары всей Танагурой, чтоб ее разорвало, ржавую консервную банку?! Чего тебе не мог дать даже твой разлюбезный мегагениальный совершенный Рауль? Причем, ни сам, ни с помощью своих жутких лабораторий? Что, Ясон? Ты ведь так ни разу и не ответил, хотя я спрашивал. «Ты — мой пэт, Рики» — это не ответ, ни разу. А сейчас — во мне это есть? То, что тебе было так нужно? Или больше нет? И, убедившись в моей бесполезности, ты уйдешь, не оглянувшись… А я не буду тебя насильно удерживать, не смогу так поступить с тобой… и просто умру от разбитого сердца… Так банально, так глупо, так непереносимо больно…       Синее небо над головой равнодушно-отстраненно взирало на расстроенного запутавшегося юного нага и высокомерно молчало, как распроклятый амойский блонди, предлагая этим надменным молчанием искать все ответы самостоятельно. Не выдержав бездушного небесного взгляда, как никогда не мог переглядеть Ясона, Фредерик отвернулся, переведя грустные глаза на зеленую, помятую им траву, присыпанную сухими прошлогодними иголками, скромные, но изысканные лесные цветы, качающие хрупкими головками на незаметном ветерке, божью коровку, алым огоньком ползущую по длинному стеблю… Перед самым носом закачался другой, тоже алый огонек, в котором юноша узнал землянику. О! Так вот что его так дразнило, непроизвольно наполняя рот слюной, настойчиво перебивая запах хвои и смятых трав! Убрав страшные когти, он гибко перевернулся на живот, завернул одно из колец хвоста под себя, как удобную подушку, оперся на него грудью и принялся складывать самые чудесные на свете ягоды прямо в рот, заедая горькие мысли душистым лесным подарком. Вот так, только со стебля, они почему-то были намного вкуснее и ароматнее, чем собранные в корзинку. Интересно, Ясон любит землянику? И внезапно он понял, что не знает…       Рука зависла в воздухе, не донеся очередную ягоду до замерших губ. А нахмурившийся Ферк принялся вспоминать, что он помнит о своем бывшем хозяине, с которым провел день за днем столько лет бок о бок. Его сексуальные пристрастия? Да, даже слишком хорошо. Его предпочтения в интерьерах? Да. Его любимые фасоны и цвета одежды от домашней до парадной униформы блонди и Главы Синдиката? Опять «да», если ничего не изменилось. Его любимый одеколон… Но… Например, его никогда не приглашали за стол к Ясону. Ни разу. Дарир, а потом Кэл накрывали для любимого минковского пэта отдельно. Вкусно, красиво, полезно, по четкому расписанию. Всегда персонально. Нет, он и не хотел делить стол с прочими пэтами, нарываясь на очередные насмешки и драки, но он даже не видел ни разу, что и когда ест Ясон. И ничего о его предпочтениях в этом не знал. Надо будет потрясти Дарира на эту тему по возвращении домой.       Он ни разу не встречал в апартаментах Ясона цветов, ни в букетах, ни в горшках. Не видел никаких памятных пустяковин или фотографий. Понятия не имел, как блонди проводит свободное время, когда не трахается с ним. Гуляет? Занимается спортом? Вышивает крестиком? Тьфу, какая чушь лезет в голову. У амойской элиты не могло быть свободного времени. Их свободное время тоже расписано — приемы и пэт-вечеринки. Но приемы для Главы целой планеты — та же работа. А секс-пати… Рики регулярно посещал с ним эти «развлекательные мероприятия» и точно помнил, что никакой радости в замерзших хозяйских глазах-озерах не появилось ни разу. Скука, досада, тщательно скрываемое раздражение. Но откуда там было взяться удовольствию? Когда вокруг интриги и подначки отмороженных хищных членов Синдиката и прочих элитаров, гадючье шипение и однообразный разврат их малолетних прилизанных пэтов, масляные взгляды пьяных, дорвавшихся до роскоши и вседозволенности федералов. Вот-вот. А что же с его отдыхом, личным временем? Понятно, что ни хрена не понятно.       В раздражении, Фредерик хлестнул свободным концом хвоста по ближней сосне и тут же получил смешной цокающий выговор от рыже-коричневой белки и шишку от нее же в затылок. Шишку, конечно, почувствовал, перехватил в полете, мгновенно запустив «подарок» обратно и попав по возмущенному пушистому зверьку. В результате офигевший малыш чуть не грохнулся от неожиданности, съехал по коре, осыпав нага мусором, обругал его ругательски на все корки на своем беличьем языке и умчался подальше от наглого пришельца, легко перепрыгивая по качающимся колючим веткам. Демон проводил его взглядом, вздохнул, затем гибко поднялся и двинулся дальше, смущенно нарвав для своего неразгаданного блонди смешной букетик из светлых нежно-салатных веточек с крошечными, простенькими белыми цветами и соблазнительными душистыми ягодами. Дикий, каким был его любимый «нестандартный пэт». Да, такой странный презент он преподнесет впервые в жизни, но и плевать, лишь бы понравился!       — Итак, что я еще знаю о пристрастиях Ясона? Он любит вино. Я часто видел, как он крутит в руках бокал. А какое? В Кересе я пил только стаут и пару раз то дорогущее, которое покупал на заработанные у Катце деньги. В Эос пил только воду, после того, как чуть не сдох от пэтских наркотиков на первом дебюте. А вот из бокала хозяина глотнуть не предложили ни разу.       Разбираясь теперь и в винах тоже, Ферк не знал, что приобрести своему вынужденному гостю, чтобы порадовать. Он видел у Ясона в руках бокалы и с белым, и с красным, и с шампанским. Зато виски, коньяка или разноцветного коктейля не замечал ни разу.       — Значит, будем предлагать вино, когда Клемент разрешит. Сухое или сладкое? Или полусладкое? Понятно, что те марки и виноградники остались в другой вселенной, но можно же поискать похожее? Ладно, подберем что-нибудь по вкусу. Начнем экспериментировать с моего личного бара, а там видно будет.       Что еще ему можно предложить? Ухаживая за девушкой, дарят поначалу цветы, сладости, милые пустячки. Потом, переспав, переходят на наряды и драгоценности. С цветами и сладостями уже понятно, что ничего не известно. Наряды? Зачем они ему сейчас? Он не может их ни увидеть, ни ощутить. Разве что едва восстановившуюся кожу травмировать швами да застежками. Нет, не годится. Пусть пока так побудет, и ухаживать проще, и … Проехали, озабоченный извращенец. Выдохни.       Драгоценности? Демон принялся вспоминать, что носил всесильный великолепный Император Синдиката, и даже растерялся: кроме платинового крылатого значка блонди и маленькой синей пуссеты в левом ухе, в которой он-Рики подозревал биочип, такой же, как у граждан Мидаса, только элитный вариант, ничего и не вспоминалось. Ну, еще было управляющее пэт-рингом кольцо, но назвать его «украшением» язык не поворачивался, зато все кишки от одного воспоминания скручивались в болезненный узел. Оставалось признать очевидное — Ясон не носил драгоценности, потому что не нуждался в них. Он сам по себе был живой, совершенной, сверкающей драгоценностью Юпитер. Любимый сын. Первый среди равных. Лучший. Мой. Фредерик мечтательно заулыбался и заскользил дальше, косясь на нелепый хрупкий букетик, бережно зажатый в черном чешуйчатом кулаке. Мда, картина маслом, машинным. Хорошо, что своего командира сейчас не видят Призраки, вот бы подколок было, в жизнь не отбрехаться. Хотя тот же Рейн бы его понял, наверное. У него каких только любовных заморочек не случалось, анекдоты отдыхают и вешаются от зависти.       Драгоценности. На Эльтарне мужчины-аристократы носили множество украшений, особенно при императорском дворе. Закалывали волосы, надевали серьги, перстни, кулоны, браслеты, часы, причудливые цепи с орденами. Украшали драгоценными пряжками шляпы, пояса и туфли. Красовались вышитыми перевязями и изукрашенным оружием. Филигранные бесценные пуговицы, броши, застежки для плаща и булавки для шейного платка были нормой среди расфуфыренных вельмож. Демон, в силу профессии, постоянно носил только маленький золотой медальон, подарок деда, с инициалами покойной матери, и то всегда прятал его под одеждой. Он и сейчас привычно болтался на шее. Прочее блестящее, бренчащее и цепляющееся за все подряд великолепие на задании несло шпиону одни неприятности, грозя выдать врагу в особенно неподходящий момент. Нет, у него, конечно, были неброские, но ценные эксклюзивные вещи, которые, как граф рен Фоск, Ферк вынужденно надевал в свободное от работы время на рауты, балы и прочие обязательные для посещения светские мероприятия. Иначе местное аристократическое общество его бы отвергло, как нищеброда, осудило, осмеяло, перекрыв тем самым доступ к полезной информации. Но и только. На границе вообще излишняя, нарочитая, показная роскошь была признаком не богатства и высокого положения, а глупости и дурного вкуса. Хотя, после жестокого наведения Черным графом порядка в южных провинциях, отдельные любители пофорсить уже начинали копировать столичные замашки. Сам Фредерик, хоть и носил что-либо нечасто, предпочитая темные тона и строгую элегантность, прекрасно разбирался в драгоценностях, научился, чтобы быстро добывать в начале карьеры необходимые средства на приобретение своих ненаглядных скоростных игрушек. Потом прошел основательное обучение у наставников, чтобы не путать заказанные ему ценности с их копиями и подделками. Позже часто выбирал маленькие приятные презенты своим временным любовницам и любовникам. Жаль эти умения с Ясоном, видимо, не пригодятся.       — Ладно, если не драгоценности, то что? Ухаживая за юношами, дарят оружие, коней, породистых собак, те же драгоценности, редкие книги… О! Книги!       Ферк даже вздрогнул от этой идеи и рванул вперед еще быстрее.       — Книги, конечно! Ясон не может читать их сам, но может же слушать?! А как его еще развлекать? Лежать в полной темноте, не имея возможности даже шевельнуться, еще хуже, чем сидеть взаперти в четырех стенах. Я посидел у него в Эос под замком и почти свихнулся в итоге, даже пэт-ринг надеть согласился, лишь бы выйти из комнаты хоть куда-нибудь. Но я видел и двигался… Я дрался, трахался, скандалил с Дариром и сволочным блонди, сам ел, мылся, одевался, когда Ясон не видел, а он… молчит и нечитаемо улыбается, тварь культурная! Что с ним вообще можно делать? Слепого парализованного мужчину не потащишь в театр или музей, не посидишь с ним в кафе и не погуляешь в парке. Если все, что он может, это лежать и слушать, значит, чтение и…музыка…       — Ксотарэ! (*) — щеки обожгло, словно кипятком. На миг померещилось, что непробиваемая ничем чешуя раскалилась и расплавилась нахрен от захлестнувшего графа жгучего нестерпимого стыда… Он даже пощупал руками, на месте ли. — Он же просил меня сегодня утром спеть, а я… Я сбежал… Еще и обозлился на него за наглость, а он же… Он же ничего больше не может, ничего! И у него ничего больше нет, только то, что ему дадут… Он ведь нереально гордый, высокомерный, но он меня ПОПРОСИЛ, раз я сам не сообразил, что ему нечем занять деятельный сверхразвитый ум и кучу свободного времени! Не приказал, не снизошел с одолжением. Блонди унизился попросить трущобного дворняжку! Хозяин — бывшего пэта. И не важно, что здесь он никто, а я — принц, он же об этом не знает. Он похвалил меня! Он! Слушавший лучшие голоса специально выведенных раулевых гибридов! Музыку самых талантливых исполнителей с других планет, считавших честью выступить перед самим Главой Амои! Искренне похвалил, я же почувствовал… А я, идиот… Отказать искалеченному слепому в такой малости, пусть и не вслух. Он ведь прекрасно понял, он все понял, зараза белобрысая, но ни звуком не упрекнул, не попытался надавить на жалость, перевел разговор, дипломат ублюдочный, и …промолчал. У-у-уууу, скотина бездушная, мать его Юпитер трижды и враскоряку! Таким дерьмом себя чувствую, распоследним, что удавиться хочется, да веревку жалко потратить! Гад, скотина, блонди, твою Юпитер через колено! Вот как с тобой общаться?! Когда ты ничего не говоришь?! Или так говоришь, что только через полдня дойдет до жирафа, если по пути не заблудится окончательно…       Но самопоугрызаться дальше не получилось, потому что Демон услышал впереди громкие мужские голоса, обсуждавшие его брошенный байк. Слух у нага намного лучше человеческого, до треплющихся было еще довольно далеко, но настала пора возвращать себе привычный вид. Да и подраться захотелось с новой силой от всех накрученных по пути переживаний. Не ждали нас? А мы приперлися! Сменив облик и спрятав под приметным деревом нежные ягоды, Черный, точнее голый, граф предвкушающе двинулся навстречу человекоподобным неудачникам. Да! Кому-то сегодня охренительно не повезло, раз не съебались вовремя! А нечего на чужое добро пасть разевать, жрать кактус надо осторожно! Поймаю и отделаю, как бог черепаху, чтоб не борзели, гондоны штопаные!       Неслышно скользнув к старой развесистой сосне, он невольно поставил домиком темные брови, созерцая округлившимися глазами широкую такую просеку, заваленную расщепленными искореженными стволами и каменными обломками.       — Э-э-ээээээ… Это я?! Ни хрена себе расстроился! И слегка погорячился! Разъебашил пол-леса к Рагону! Прикольно, теперь одной правдивой местной легендой про демонов будет больше, — и заржал тихонько, вот уж точно: «демон бесился»!       Между тем, четверо незнакомых парней, ничего вокруг не замечая, упорно пытались выковырять его любимого звездного «принца» из завала выдранных с корнями стволов, но тот как-то хитро зацепился и чужим не давался. Кроя многоэтажным матом друг друга, застрявший намертво байк и ни в чем не повинные сосны, пацаны пыхтели, потели и отказываться от шикарной добычи не собирались. Ферк даже немного успокоился, некоторое время с удовольствием наблюдая за их напрасными потугами, слушая заковыристые предположения по поводу своей причудливой и подробной родословной и качая от восхищения головой в особо удачных местах, но пора было ехать, пока сорванная спелая земляника на такой жаре не осыпалась. К тому же эти гении недоделанные совсем страх потеряли и дошли до идеи разобрать вредный трофей и вытаскивать по частям, а подобное в планы владельца «железного коня» никак не входило. Всё, трындец котятам! Так что он выступил из своего укрытия и вежливо звонко спросил:       — Помочь?       Явление из глухой чащи очень красивого юноши, одетого только в золотой медальон и наглую улыбочку, вогнало тружеников большой дороги в ступор, но затем один из них поднял с земли брошенные Ферком брюки и с издевкой спросил:       — Твои, что ли?       — Мои, — не стал отпираться Демон.       — Ага, были! Теперь наши! И «лошадка» была твоя? — придурок ткнул пальцем в шикарный байк, гордясь своим остроумием.       — Да нет, мои и остались. И «лошадка» моя. А вы, мальчики, шли бы своей дорогой, целее будете… — подраться хотелось, но было жарко, и Ферк не мог определиться, как лучше поступить. Четверо необученных идиотов, малолетних долботрясов, видно же сразу по движениям — это для профессиональной Тени не опасно. Им нечего противопоставить ему, даже безоружному и голому. А если что-то пойдет не так и его вынудят — он обернется, но тогда придется закопать тут их всех для конспирации. Было наплевать, не жалко дебилов, да и не найдет их тут никто и никогда. Но не хотелось спровоцировать розыски, слухи, нарастающую напряженность в приграничье. Только все устаканилось. Поэтому тянул время, разглядывая горе-грабителей. Давая им шаткий шанс уцелеть.       — А чего одежу скинул, за бабой гнался?       — Догнал? Может, поделишься?       — Или сам за бабу свою отработаешь?       — Ты подходи, не стесняйся, красавчик, тебе понравится! Мы тебя все по очереди приласкаем!       — Потом расскажешь, кто тебе понравился больше всех!       Эти говённые мудозвоны продолжали стебаться, красуясь друг перед другом, а Демону вдруг резко стало скучно. И тошно. Где они эти фразы берут, одинаковые, как под копирку? Нахрен. Заебали. Сжавшись на миг золотистой пружиной, он легко взлетел на ближайший поваленный ствол, пробежал, словно танцуя, по шершавым качающимся «мостикам» до еще ничего не сообразившей четверки и жестко вырубил троих точными сильными ударами, стараясь не убить. Четвертого, самого горластого, так и застывшего со штанами в руке он, спрыгнув, молниеносно ухватил за яйца и сжал. Заглянул в округлившиеся от боли и шока глаза и ласково попросил:       — Положи, а то помнешь…       Резко позеленевший парень, оказавшись один на один с бездушной жутью, брезгливо смотревшей на него из нефтяных раскосых омутов с необычного, почти треугольного лица, смог только разжать задрожавшую руку и уронить резко ставшую опасной добычу на землю, подавившись очередной «остроумной шуткой».       — Ну вот, помял, — продолжил издеваться граф. — Придется отработать! Снимай свои портки! На меня ты уже налюбовался, теперь я погляжу, что у тебя есть. Понравишься, и я тебя приласкаю, не обижу. Запомнишь меня на всю жизнь, сука ебаная, как лучшего своего любовника. Будешь детям и внукам рассказывать, если доживешь, как тебя вертел на члене сам Черный граф.       Он просто прикалывался, повторяя их же тупые шуточки, на самом деле не собираясь делать ничего такого. На хрена ему сдался этот прыщавый козел, когда дома ждал сам Ясон Минк? Но проучить оборзевшую мелочь было надо. Поэтому Демон дождался, пока эта трясущаяся мразь расстегнет ширинку, перехватил другой рукой за шею, выпустил пах, и нежно прошипел, нарочито пошло, смачно, с оттягом лизнув в щеку:       — Снимай — снимай, не жмись, как целка, показывай, чем богат…       Дрожащий полуобморочный парень выпустил из ослабевших рук штаны, а на них сверху потекло…       — Фу! — Ферк оттолкнул кретина, чтобы на него не попало. — Ты бы еще обделался. Или ты уже?       Запутавшись в собственных штанинах, тот рухнул на землю, напоровшись голой ногой на торчащий сук и заскулил, словно побитый пес, лежа в собственной вонючей луже, не смея шевельнуться, даже чтобы зажать рану. Принц от омерзения сплюнул на него, никогда не переносил трусов и слабаков, опасных только большой мерзкой стаей шакалов — падальщиков. Бил их нещадно еще в Кересе и здесь спуску никогда не давал. Мразь. Поднял свои брюки, отряхнул, надел и отправился вызволять вредного «вороного» из так удачно, хоть и случайно, построенной «парковки». Повезло, как и любому дураку, что в невменяемости свой же транспорт ненароком не разгрохал. Отжав теплые шершавые стволы, которые эти хилые малолетки никак не могли сдвинуть, он вытащил своего синезвездного «принца» и выкатил его обратно на дорогу. Там обнаружилась старенькая дешевая машина с распахнутыми дверцами, видимо, на ней эта компашка малолетних говнюков и ехала, остановившись из любопытства поглазеть на пропаханную Ферком в бешенстве полосу. А, найдя его «демонический» байк, естественно, попыталась заполучить такое дармовое сокровище. К счастью, не сумели. Мелькнула мысль выдрать из машины что-нибудь важное и отправить гоп-компанию домой пешком, но воспоминание о раненом обоссанном козле остановило. С таких «друзей» станется и бросить лишнюю обузу, а на машине, может, и отвезут до врача, пока кровью не истек. Хрен с ними, пусть живут.       Приняв это решение, Фредерик побродил в поисках остальной одежды, забрал припрятанный букетик, завернул в чистый платок, чтобы не запылился, и бережно сунул за пазуху. Домой. В Бездну дела, перебьются один день без него. Надо было возвращаться к блонди, извиняться за тупость, знакомиться заново, пытаться понравиться, и просто нестерпимо захотелось побыть рядом… Убедиться в очередной раз, что Ясон ему не привиделся… _____________________________________________________________ * Kusotare (яп.) – Идиот, голова из дерьма